Докаюрон

— Отвали, малолетка, — выведенный из терпения, заорал Дока. Таня была на два года моложе его, и если бы они не были с одной улицы и не дружили, он давно высказал бы все, что думал. Про вчерашний побег с цветами напомнил бы тоже.

Наконец, ребята выскочили из реки, пришла пора собираться домой. Дока окунулся и по крутому глиняному откосу стал карабкаться на берег. Вдруг почувстввовал, как большой кусок грязи прилип к спине. Обернулся, посреди реки стояла Татьяна и смеялась. Он тут–же прыгнул в воду, попытался догнать, но она хорошо шла саженками. Возвратился, снова окунулся и полез на верх. И вновь вязкий кусок ила прилип к боку. Он озверел, погреб что есть силы, аж сзади бурун вскипел. Но догнать не смог.

Ребята оделись и пошли. Выскочив на берег, Дока побежал к тому месту, где оставил одежду, и удивленно огляделся. Штанов с рубашкой не было, на другой стороне реки стояла Таня, показывала ему его брюки и преспокойно влезала в свое платье. Он сел на траву, задумался, как ее наказать, потому что на лугу догнать было легче. Потом прыгнул в воду и они побежали. Мчались долго, он стал догонять. Неожиданно она обернулась и он увидел глаза. По инерции ткнулся в ее плечо, но эти карие с искорками огромные зрачки…

Она упала навзничь в высокую траву, раскинула руки и подставила лицо небу. Широко раскрыв рот, через ровные зубы втягивала прожаренный луговой коктейль. Впалый живот, грудь подрагивали от плясавшего казачок сердца. Сарафан колоколом разбросался вокруг ее обнаженных ног. Подобрав брошенные ею на бегу свои штаны с рубашкой, Дока плюхнулся рядом. В верхнее веко острой вершинкой воткнулась усеянная мелкими соцветиями лиловая кукушечка, в нос норовила пролезть метелка какого–то растения. На этой стороне реки луг пестрел разноцветьем побогаче, потому что каждый год попадал под весенние разливы. Ребята частенько прочесывали его в поисках птичьих гнезд, которых пряталось в траве великое множество. Вот и сейчас вокруг беспокойно закружил потревоженный серенький жаворонок. Далеко позади осталась прохладная речка. Впереди, за коричневыми будыльями конского щавеля, просматривалась при железной дороге веселая деревенька.

Они быстро приходили в себя, дыхание успокаивалось, воздух уже не казался обжигающим. Подняв голову, Дока сморгнул с ресниц крупные капли пота. Сглотнув слюну, подождал, пока сердце нащупает прежний ритм. Затем протянул руку к обнаженным коленям Тани, коснулся пальцами еще мокрой загорелой кожи. Девушка не шелохнулась, лишь скосила глаза на его по юношески неокрепшее плечо. Обхватив ладонями ее ноги, он бессознательно вжался в них губами, целуя и легонько покусывая, стараясь удержать стремящиеся к трусикам огрубевшие в ремеслухе пальцы. Нет, желание вновь увидеть покрытые золотистым пушком розовые продлговатые дольки, насладиться их видом до появления во рту тягучей слюны, не вспыхнуло тут–же. Им овладело чувство другое. Не узкое, занимающее лишь голову с плечами, а широкое, до кончиков ногтей на ногах. Спокойное, не затронувшее яичек и члена. И все равно, привычка норовила приковать внимание к резинке на бедрах Тани. Не хватало сил удержать ее в узде. Со стыдливым мычанием Дока потянулся к напрягшемуся животу подружки. Когда просунул пальцы под трусики, Таня вцепилась в его локти. Он встретился с пугливым, вопрошающим взглядом. Попробовал настоять на своем, но захват оказался крепким. Подружка приподнялась с травы, заваливаясь на бок, попыталась скорчиться.

— Я только посмотрю, — теперь уже откровенно попросил он.

— Убери руки, — негромко потребовала она.

— Не бойся, это я видел.

— Я знаю… — неожиданно проговорилась она. — Но ты сейчас… какой–то странный.

— Ничего не странный, одинаковый. Отпусти руки.

— Не отпущу…. Давай вставать.

— А кто тебе рассказал про меня?

— Никто… Девочки.

— Дуры. Но я им правда ничего плохого не сделал.

— Они не дуры, просто они выросли. Отцепись.

— Но я всего лишь погляжу. Что тебе, жалко?

— Жалко.

Кинув взгляд на ее грудь, Дока вдруг отметил, как она приподнялась. Стала выше и острее округлыми до этого холмиками, выпиравшими из–за мелькавшего под мышкой модного лифчика, через материю сарафана. В глубине сознания проснулось полузабытое желание насладиться видом вожделенных долек. Через мгновение оно обуяло его всего. Как и прежде, он не хотел причинить очередной подружке боль, он лишь требовал возвращения туда, в не отвечающее ни за что детство. Собрав все силы, Дока принялся отдирать ее руки. Таня слабо сопротивлялась, с каждым новым натиском быстрее сдавая позиции. Наконец, трусики были спущены до колен. Дока выпрямился, с силой потянул их на себя.

— Порвешь, дурак, — разжимая пальцы, вскрикнула Таня. — Что я тете скажу!..

— Ничего не говори, — отбросив трусики в траву, взялся за ее ноги Дока. — Раздвинь колени, я ничего не сделаю.

Внимательно всмотревшись в порозовевшее лицо Доки, Таня позволила растащить ее ноги. Затем откинулась на спину, сжав кулачок, подложила его под голову. Расширенными зрачками Дока впился в половой орган подружки. Он рассчитывал увидеть на лобке тот же золотисный пушок, а узрел редковатый пучок темных кучерявых волос. Обе половинки пухлых губ тоже были покрыты черными мягкими завитушками. Запах показался не тем, из детства, похожим на запах от малосоленой селедки с молокой, а, хоть и тоже рыбным, но рыбы другой породы. Во рту принялась скапливаться густая слюна. Осторожно раздвинув большие дольки, Дока поводил подушечкой пальца по скользкому углублению с теми же внутри двумя розовыми лепестками, с крохотным как бы хухольком между ними. Послышался слякающий звук, усилился терпковатый запах. Он был резче того, из прошлого, успокаивающего, заставляющего просто балдеть. Этот запах возбуждал. Из паха в яички переместился плотный сгусток энергии, наполнил мошонку, заставив член приподнять головку. Дока проскользнул подушечкой пальца дальше по углублению. И провалился в тугое отверстие. Фигурка Тани напряглась, она вскинула голову. Обхватив руку Доки, попыталась отбросить ее в сторону.

— Туда нельзя, — быстро проговорила она. — Мне так больно.

— Знаю. У вас там пленка, — нетерпеливо согласился он. — Я и не думаю залезать глубже. Только с краю.

По пальцу уже побежали сладостные мурашки, забираясь все выше и выше. Немного подождав, Таня убрала свою обмякшую кисть, которая упала вдоль туловища. Было видно, что подружка тоже испытывает удовольствие от его действий. И если бы не настороженность внутри, изредка встряхивающая тело мелкой дрожью, она бы приняла предложенные им правила игры. Но дремучий страх на генном уровне не давал возможности расслабиться окончательно. Между тем, Дока послякал пальцем туда — обратно, млея и от сексуальных звуков, и от туго охватившей фалангу мягкой плоти. Та словно самостоятельно принялась обсасывать кожу вместе с ногтем, одновременно окропляя поверхность ее липкими горячими выделениями. Члену в трусах стало тесно, он запросился наружу. Дока прокрался дальше, в розовую глубь узкого отверстия, добрался до упруго вмявшегося препятствия. Таня закрыла глаза, затаилась. Колени медленно притянулись друг к другу, зажав его ладонь между худенькими ляжками. Щеки ее стали пунцовыми, дыхание отрывистым. Дока попробовал препятствие на прочность и сразу ощутил, как палец защемили будто клещами. Еще чуть–чуть, и он останется в отверстии. Откушенный.

Раньше, с девочками со своей улицы, он не позволял никаких движений внутри их половых органов, довольствуясь возней у входа в бархатные норки. Взрослые не раз предупреждали, что в щелках есть такое, за что мужчин расстреливают, а пацанов надолго сажают в тюрьму. Поэтому, зная его порядочность, подружки относились к ковыряниям спокойно, стараясь не показывать вида, что тоже нравится, когда с них снимают трусики. Они сдерживали взбрыкивания ногами, гасили пробегающие по лицам судороги, убирали неспокойные руки под попы. Выходило, с Докой им было хорошо. Неприятный инцидент из–за его сексуального пристрастия произошел лишь однажды, с девочкой не совсем в себе. Остальные случаи спрятались в тени взаимного доверия.

Затаившись, Дока свободной рукой погладил шелковый живот подружки, покрыл пах поцелуями. Таня чуть ослабила пресс коленями.

— Я же сказала, дальше мне больно, — с усилием пошевелила она припухшими губами. — Тем более, мы договорились.

— Договорились, — эхом откликнулся он. Наивно признался. — Хотел проверить, у тебя как у наших девчонок, или по другому.

— У меня только мое, — занятая чувствами, пропустила Таня наглое откровение мимо ушей. Попросила. — Лучше сверху помассируй. Так приятнее.

Доке ужасно хотелось вместо пальца всунуть в щель вырвавшийся из плавок, налившийся нездоровой краснотой, член. Он впервые испытывал подобное стремление, сам боялся этого, до сих пор не представляя, как можно войти длинным твердым органом внутрь человеческого тела. Наверное, будет больно. Это как проткнуть ножом, прольется много крови. В далеком детстве они с мальчиками дурачились, норовя снять друг с друга штанишки и засунуть в попу коротенький карандаш. Страх оттого, что кто–то сможет попасть в дырочку сзади, долго преследовал его, не давая возможности ночью спокойно заснуть. Когда ковыряешься у края тепленькой щелки — это одно, но если пытаться засунуть палец, или даже член, поглубже в письку — совершенно другое. Неестественное, пугающее неизвестностью. Но кто–то упорно подталкивал Доку ввести вовнутрь пахуще слякающего, раздражающего отверстия, именно свой член. Облизав губы, он всей пятерней нехотя принялся массировать подружке вспухшие половые дольки. Страх оказался сильнее инстинкта.

— У тебя есть кто–нибудь кроме меня? — поглаживая спрятавшийся между живыми лепестками крохотный хухолек, от прикосновения к которому напрягалась вся Танина фигурка, спросил он. — Ну… делал так, как я сейчас?

— Делал, — расслабленно откликнулась она. — Даже лучше.

Дока насторожился, на секунду замер. В голове пронеслась мысль, что зря стесняется и жалеет подружку так же, как берег соседских девчонок. В Москве, наверное, она видела не такое, недаром взрослые не уставали повторять, что распутство шло из столицы. Там давно открылись тайные дома терпимости с платными проститутками. Про блядей говорить нечего — как собак нерезаных. Чувство довольства намерилось уступить место жгучей ревности. Пригасив вспыхнувшие злые огоньки в зрачках, Дока глухо просипел:

— Кто?

Таня помолчала, пропустила сквозь сжатые зубы долгий стон. Выгнулась, не забывая держать колени на стороже. Дока приподнял голову, удивился тому, что лифчик сбился вниз живота. Небольшие аккуратные груди с потемневшими сосками торчком самостоятельно выперлись из–под глубокого выреза сарафана. Словно ждали чего–то необычного, от чего раскатались бы в лепешки.

— Моя собака, — как вполне допустимое, наконец, сообщила подружка. Поерзала попой по примятому разнотравью, добавила с придыханием. — Так языком отметелит, что даже горло перехватывает. И слушается. Скажешь — фу! — уходит в свой угол.

— Собака…, — поморщился Дока, подумав, что соперник у него действительно есть. Как и поднимался, член стремительно начал опадать, прячась в кожаный мешочек. — Собака может укусить.

— Поцелу–уй, — дрожащим голосом вдруг попросила Таня.

— Что поцеловать? — оторопел Дока.

— Там… В промежности.

Раздвинув половые губы, он послушно настроился пролизывать между углублением. Ему это еще не нравилось, но и противным не представлялось. Вновь селедочный запах заполнил ноздри, заставляя напрягаться член. И снова цепляемый языком крохотный хухолек наливался красным соком, становился столбиком. Таня стонала и корчилась, словно у нее хватал живот. Но мысль о собачьих радостях на данном интимном месте уже не предлагала Доке заправиться доверху чувством удовольствия. Если Танина собака не кусалась, то ему здорово чесалось вцепиться зубами в уходящие под попу жирненькие дольки, за всю эту лохматую скотинку. Удерживало одно — появление крови, за которой обязательно последует тюрьма. И все же он сумел удержать трепетные чувства в узде.

— Хватит…, — испустив последние капли слюны на изумрудные стебли под пламенеющей щекой, хрипловато остановила Таня. — Больше не могу.

— Ты разве кончила? — отрывая нос от жесткого бугорка и сплевывая, поинтересовался Дока. — Я не успел заметить.

Подружка ярко–красным языком облизнула пересохшие губы. Опершись о локоть, приподнялась. Затем взмахнула ресницами над расплывшимися зрачками и уставилась на Доку, наверное, как на свою способную собаку:

— Кончать не умею, хотя, как и ты, наслушалась много чего, — призналась она. — Могу только млеть, пока не надоест. Дальше иду на кухню и пью чай большими кружками.

— А собака идет в свой угол, — вытирая подолом рубашки рот, тихо договорил Дока.

— Своего Джанира я потом угощаю сочными домашними котлетами, — расслышала и снова пропустила мимо ушей подтекст подружка. — Он у меня умница и порядочный.

— Девочки в Москве поступают так же? — заваливаясь в листья конского щавеля, поинтересовался Дока.

— По разному, — не удивилась вопросу Таня. — Кому целует ее дружок, кому собака, а кто согласен на кота–котовича в красных сапогах.

— Это как?

— В полный рост, лишь бы не было последствий.

— А как поступают ребята?

— Как–как… Заладил, какашка, — повела глазами подружка. — Кому опять же помогают домашние зверятки, кому девочки. Тебе не делали?

— Что?

— Ничего. Как–нибудь покажу.

— А если сейчас?

— Сейчас пойдем домой. Подумают еще…

Легко вскочив, Таня надела трусики, застегнула лифчик на груди. Она не поднимала глаз, словно после того, как привела себя в порядок, испытала чувство стыда. Дока тоже старался не смотреть в ее сторону. Все произошло неожиданно, поначалу он и мыслей не имел поступить с нею так же, как с соседскими девочками пару лет назад.

Когда подошли к окраине города с тенистыми садами за невысокими заборами, Таня вдруг спросила:

— Мы продолжим дружбу, или ты меня уже разлюбил?

— С чего это вдруг? — насторожился он.

— Девочки сказали, партнерш ты менял часто.

Он промолчал, сосредоточив внимание на утонувшем в деревьях начале ее улицы. Дорога между огородами с распустившимися фиолетовыми соцветиями на мощных кустах картошки была пустынна.

Все лето Таня провела в их городе. Они встречались почти ежедневно, но ни разу никто не заподозрил обоих в сексуальной близости, хотя уединялись периодически. Отлучки чаще маскировались то походами за чужими цветами, до которых местные девчата были не охочи по причине природной лени, то поездками на попутных машинах в дальний лес за грибами и ягодами. То уединением с обыкновенным рассматриванием карандашных рисунков, Таня рисовала прекрасно. Выписанные ею лица мальчиков и девочек были так красивы, пейзажи глубоки, а натюрморты правдоподобны, что всю жизнь тянущийся к недоступному, Дока замирал рядом с подружкой, не в силах выразить словами свое восхищение. Между ними и правда ничего не было кроме привычных «гляделок» с поцелуями половых органов, теперь с обоих сторон. Но, как в случае с конопатым другом, осторожное посасывание его члена Доке абсолютно не нравилось. Он привык к силовому интенсивному онанизму, а не к боязливым щекотливым пощипываниям. К тому же, вскоре гляделки с поцелуями прекратились сами собой, потому что крепкая дружба переросла во что–то более серьезное. Непонятное и благородное. Пацаны с девчатами завидовали их платонической стойкой любви, взрослые радовались тому, что кобелина Юрон не шастает по трусам вымахавших с потяжелевшими грудями их чад на выданье. За это время Дока настолько сблизился с Таней, что не представлял себе, что будет делать, когда она уедет в Москву. А время разлуки приближалось катастрофически. Скоро и ему придется собирать чемодан для отчаливания в свое ремесленное.

И час пробил. Перед разъездом в разные концы они в последний раз с ватагой пацанов с утра сходили на речку. После того, как Илья — Пророк поссал в нее, вода стала холодной. Они лишь окунулись. Высокая трава с полевыми цветами была скошена, уложена в небольшие копешки. Жаворонки еще трепетно зависали в прохладном уже, кристально чистом воздухе, но в том же воздухе не щущалось больше зноя с кружащими головы медовыми всплесками. В нем появились длинные белесые нити летящей по воле ветра паутины. Когда возвращались домой, Таня задержала Доку, не говоря ни слова, поводила между стожками привявшей травы. Она словно искала место, где можно было бы уединиться. Ему совершенно не хотелось заниматься разглядыванием когда–то заветных пухлых долек, тем более, прикасаться к ним губами. Словно почувствовав его настроение, Таня вдруг прижалась к нему грудью, крепко поцеловала. И бросилась догонять подросших за лето пацанов. Он так и остался стоять между пахучими, аккуратно сверстанными копешками в раздумьях над ее истинными намерениями.

Вечером Дока подошел к заветному бревну в числе самых последних. Среди девчат Тани не оказалось. Не подошла она и через полчаса, через час. Он забеспокоился, стал оглядываться на залитые электрическим светом окна ее дома. Потом не выдержал, сунулся сам к скрипучим воротам. Внутри посторного двора взобрался по ступенькам крепкой лестницы, постучал по лудке двери, ведущей в дом. Открыла тетка, высокая интеллигентная женщина. Запахнув вязаную кофту, быстрым взглядом окинула Доку с ног до головы:

— А, Юрон. Ты почему не пришел провожать Таню?

— Как провожать? — отропел Дока. — Куда?

— Домой, — всплеснула руками тетка. — Разве вы не договорились?

— У нее же была еще неделя, — не своим голосом просипел он.

— Была, никто ее не гнал, — пожала плечами женщина. — Но вот решила уехать сегодня. Пришла с речки, собрала вещи и часам к пяти мы проводили ее на вокзал. Не договорились, что–ли, горе–влюбленные? Или поругались?

— Мы не ругались никогда, — опустил голову Дока, опять не находя причины тому, что про все знающие ребята и в этот раз ни о чем не предупредили. Он взялся за перильца. — Извините.

— Адрес дать? — участливо спросила женщина.

— У меня есть. Рисунки ее тоже. — не оборачиваясь, буркнул он.

Больше Таню Маевскую Дока никогда в жизни не видел, хотя оба пытались наладить переписку в течении лет трех. Не единожды судьба заносила его и в саму Москву. И каждый раз случались события, из–за которых не было возможностей заглянуть к подружке, живущей по заветному адресу, всегда лежащему в кармане рубашки. В письмах она писала, что ходит в балетную школу, учавствует в театральных постановках уже на взрослой сцене. Потом послания закончились. В один из приездов в столицу от постового милиционера Дока услышал, что в ихнем районе улицы с таким названием не существует. В адресе что–то напутано. Впрочем, может, и была, да в связи с недавними постановлениями могли переименовать. Дело, мол, не хитрое — Москва тогда здорово расстраивалась. Дока перестал искать свою первую любовь, он понял, что дороги у них разошлись. Навсегда.

Глава третья

— Печальный финал, — обнимая пальцами хрусталь, с грустью в приятном голосе сказала молодая женщина. Помолчала. Затем подняла бокал, отпила несколько маленьких глотков рубиновой терпкой жидкости. В ямочке между ключицами ненадолго забился небольшой родничок. Задержав бокал над столом, полюбовалась разноцветными всполохами внутри, вспыхивающими от лучей заходящего солнца. Посмотрела на мужчину. — Первая любовь почти всегда оставляет в человеке светлый след. Он у тебя остался? Луч из детства, скажем так, хотя бы изредка тебя согревает?

Мужчина, наконец, решился вытащить сигарету из пачки, осторожно размял по всей длине. Движение не прошло бесследно, женщина едва уловимо усмехнулась. Прикурив, он раздул щеки, подержал дым во рту. Затем резко и широко раздвинул губы с похожим на «па» звуком. Только после этого бросил испытующий взгляд серых глаз на собеседницу:

— Почему ты решила, что все рассказанное произошло со мной? — отметил, что вопрос заставил ее немного напрячься. — С самого начала я хотел развенчать твои предубеждения, но ты с таким любопытством впитывала мои фантазии, что ничего не оставалось, как просто подыгрывать. В первую очередь, самому себе.

— Что ты хочешь этим сказать? — не отрывая пальцев от хрусталя и не подимая глаз, тихо спросила женщина. — Не желаешь признаваться, что сожалеешь о том, что не трахнул тогда эту девочку? У тебя бы все равно ничего не получилось, даже если бы она сама там, между стожками, затащила тебя на себя. Хочешь узать причину?

С пристальным вниманием мужчина продолжал следить за выражением лица молодой женщины. Он как бы сам в точности не знал, куда приведет канва раскрученного им здесь, за столом из карельской березы, сюжета. В свете этого не ведал ответа и на, опять по канве, возникшую загадку, связанную с внезапным отъездом Татьяны в Москву. Вопрос о том, что она осталась девственницей, тоже не давал покоя. Но стоял на втором месте после бегства тринадцатилетней подружки. Ведь тогда, по идее, он бы долго не мог найти самого себя, не то что вообще думать о сексе. Не испытывал бы влечения даже к привычному онанированию. До отъезда в ремесленное училище каждый вечер подходил бы к отшлифованному ребячьими задницами бревну, издали прищуривая веки в надежде в сумерках рассмотреть знакомую поджарую фигурку в коротком платьице и в белых носочках. Поторчав немного, обойденный вниманием и пацанами тоже, направлялся бы под окна ее дома. Не дождавшись Тани нигде, забредал бы в ночной луг, долго стоял бы молча под дождем из крупных звезд, возвращаясь обратно лишь под утро… Наверное, так было на самом деле. Если это не сон.

Выдернув сигарету из пачки, женщина прикурила, откинула голову назад. Потревоженный движением натуральный светлый локон по виску переместился на тонкую выгнутую бровь. Она уложила его на место, не отрывая взгляда от мужественного лица собеседника. Во всей ее раскованной позе ощущалось, что она не испытывает чувств к сидящему напротив человеку, в то же время не желает, чтобы он об этом знал. Однако, сейчас она жутко ревновала его к той, из тьмы веков, столичной девочке и ничего не могла с собой поделать.

— Ты влюбился в нее, с первого взгляда. Так бывает, когда в привычной толпе вдруг разглядишь не похожую на других личность, — женщина сделала глотательное движение, покосилась на бокал, на сифон. Снова на бокал с темным французским вином. И затянулась дымом. — А когда любишь, сексуальные проблемы отходят на второй план. Особенно явно это проявляется в подростковом возрасте. Юноши и девушки становятся нервными, непослушными влюбчивыми. Настоящими прыщавыми бестиями, казалось бы, способными на все. И, как ни странно, удовлетворяющими себя сами. Почти все они онанисты. Если подойти к их ложам, от запаха половых выделений начнет кружиться голова. Но если кто–то кого–то полюбил, трусики, как и простынь, могут испачкаться только от ночных поллюций. Я ответила на твой молчаливый вопрос?

— Спасибо. Об этом я не раз думал и сам, — согласно кивнул мужчина. — И еще одно, в твоих рассуждениях я нашел ответ на причину внезапного ее отъезда.

— Ну и…? — подалась вперед собеседница.

— Все очень просто. Как только Таня поняла, что между ними ничего не может случиться по тому простому факту, о котором упомянула ты, она решила уехать, чтобы избавить от лишних мучений в первую очередь себя. Ведь она уже была согласна, чтобы он ею овладел, чтобы пометить его своей меткой, что–ли. На будущее, а там уже, как распорядится судьба. Мы–то знаем, что выбирает женщина.

— О, да. Как верно и то, что выбирает, все–таки, пол сильный.

Снова мелодично зевнул накрытый салфеткой крохотный сотовый телефон. Нажав на прием информации, мужчина выслушал недлинное сообщение, отдал еще более короткое указание. Пощипав подбородок, покосился на взвинченную рассказанной историей собеседницу. Он прекрасно сознавал, что она его не любит и был этому не особенно рад, потому что потратил на признание себя в ее глазах самым лучшим немало времени и средств. Он страстно желал ее, всегда. Не единожды предлагал выходить за него замуж. Она не отказывала ему лишь в одном, в постели. И только. Жить они продолжали порознь, виной было ее не рядовое происхождение. Проклятая столичная элита не подпускала ни на шаг даже миллионеров от перестройки, если у последних отсутствовала достойная родословная. Необходимо было как то увести разговор в другое русло, иначе сидящая напротив прекрасная молодая дама запросто могла оставить его одного в теперь ему принадлежащих роскошных апартаментах. Ее «Пежо» последней модели скромно пристроился в углу двора рядом с его мощным «Лэнд Крузером». Сама она жила в сталинских хоромах близ набережной Москвы реки, на известном всему миру Кутузовском проспекте, недалеко от Васильевского спуска.

Покусав нижнюю губу, мужчина солидно откинулся на спинку плетеного кресла, цыкнул языком между фарфоровыми зубами:

— Кстати, за весь вечер ты ни словом не обмолвилась о том камешке, о котором пытались порассуждать в прошлый раз. Если намерена посмотреть, надо предупредить, чтобы его принесли сюда. Деньги пока есть.

Едва заметно порозовев, женщина кинула на собеседника быстрый взгляд. Помедлив, делано неторопливо поднесла к ресницам серебряные перстни на пальцах. Потрогала камень на одном из них, самом аккуратном

— Не слишком ли это будет дорогой подарок? — как бы уйдя в себя, отрешенно задала она вопрос. — Здесь три карата. Там, кажется, все пять?

— Пять и двадцать пять сотых. Чистой воды.

Мужчина удовлетворенно хмыкнул, судя по ее лицу, уловка достигла цели. Разговор о крупном бриллианте, тоже в серебряной оправе, шел давно, деньги на его покупку он успел списать со всех счетов. Тем более, подарок стоил новой владелицы, она любила все бежевое, холодно серебристое, лунно–притягивающее. Лишь в постели не было никого ее горячее, она представляла из себя тип контрастный, страстный, безумно увлекающийся. Это не была женщина — вамп, ее можно было сравнить с таинственной звездной королевой с огромным солнцем внутри. Одновременно, с начитанной слушательницей, умеющей внимать рассказчику не только умом, но и душой. Она вся представляла из себя того, кто был нужен ему по самой жизни.

— Это очень большие деньги, — она скрестила пальцы перед лицом, посмотрела сквозь них. — Покупка не станет тебе в тягость?

— Я все продумал.

— Хм…, — женщина выдержала небольшую паузу. — Кстати, ты тоже не сказал, как идут дела с транзитом товарных контейнеров через Данию.

— Только сейчас я дал указание сделку узаконить и скрепить подписями моих помощников, — мужчина поднял бокал. Кивнув женщине, отхлебнул вина. — Воистину, ты приносишь удачу.

— Ну–ну, не стоит меня превозносить. В этом деле я почти ничем тебе не помогла, если не считать единственного телефонного звонка каким–то родственникам в каком–то Копенгагене, — пальцами же отгородилась она от похвалы. — Но если хочешь сделать мне подарок, я не воспротивлюсь. Только решение будем принимать вместе, — с упором на последнее слово договорила она.

— Однозначно, — склонил увенчанную идеальной прической голову мужчина. Загасив окурок, приподнял рукав в редкую темную полоску рубашки. Тускло блеснул платиновый браслет на швейцарских часах с подсветкой. Заметил вдруг, что солнечный диск уже закатился за темный гребень далекого леса. Спросил. — Дорогая, а не пора ли нам подумать об отдыхе? Время перевалило за летнее солнцестояние.