За крокодилами Севера

ЗА КРОКОДИЛАМИ СЕВЕРА

Свое высшее техническое образование я получил в стенах ордена Ленина Московского авиационного института имени Серго Орджоникидзе. Учился я на первом — самолетостроительном факультета, где, как говорилось в рекламном проспекте, готовили главных конструкторов, главных инженеров и других ответственных работников авиационной промышленности. По окончанию института мне был выдан диплом о присвоении квалификации инженера механика по самолетостроению. Но если быть точным, то я мои друзья, собранные в группы по специальности С-4, были выпущены из института инженерами механиками не по самолетостроению, а по ракетостроению, т. е. инженерами-ракетчиками.

Уже само по себе голубое-голубое небо, да к нему еще крылья самолета — что могло быть в то время более романтичным! А если учесть, что мы, ракетчики, имели дело с еще большими, космическими скоростями, что еще до песен о путешествиях к звездам вольно оперировали различными космическими орбитами, позволявшими выйти за пределы даже солнечной системы, то можно себе легко представить, какая голубая романтика была подарена нам, пожалуй, на всю жизнь.

И в то время мы были не одинокими в совеем неудержимом стремлении в неизведанные дали…В жаркие степи и на разведку в тайгу уходили бродяги-геологи, по Северному Ледовитому океану на своих льдинах, полярных станциях, дрейфовали отважные полярники, к шестому континенту отправлялись одна за другой антарктические экспедиции… А целина? А стройки Коммунизма?.. Хотя сейчас мы и замалчиваем такие действительные подвиги советских людей, но они совершались. И очень часто именно по зову сердца, а не по некой разнарядке-обязаловке отправлялись и на целину, и на стройки Севера и Сибири многие мои современники — и таких увлеченных своей работой-жизнью людей я встречал везде, где кипела, как говорилось, большая работа, делались большие дела.

О том, что не только в нашей стране вскоре после Второй мировой войны, взорвавшей было жизнь на всей нашей земле, стали поднимать голубые знамена романтики, узнавали мы прежде всего из книг. И мы чтили имя Тура Хайердала, помнили его плот «Кон-Тики» и папирусную лодку «Ра». Мы помнили имя врача Алена Бомбара, который в одиночку на спасательной лодочке, без продуктов и пресной воды, по своей собственной воле пересек Атлантический океан, чтобы доказать, что люди, потерпевшие кораблекрушение, вполне могут выжить, оказавшись среди океанской стихии…О непознанных пока тайнах Африки, о ее животном мире рассказывал нам Гржимик, своей подводной одиссеей поражал Кусто…

Но там, на Западе, романтические путешествия и приключения были несколько иными, чем у нас, в СССР. У нас было место главным образом коллективному подвигу, а там человек утверждался в себе, побеждал и доказывал свою правоту чаще всего один на один на один со стихией. И это особенно привлекало меня. О так называемых экстремальных ситуациях, в которые может попасть человек, у нас стали громко говорить сравнительно недавно, когда подобные экстремальные ситуации стали специально создавать как шоу, развлечение и испытывать здесь кого-то чаще всего за деньги… А там, в те не очень уж далеки от нас времена те же Бомбар, Хайердал, Кусто совершали свои подвиги, подвергали себя риску вовсе не в рамках какого-то шоу — они были замечательными исследователями, их риск был оправдан, целесообразен. Вот почему всех этих удивительных людей помним мы до сих пор. И им хотелось подражать.

Найти цель путешествия и мне было не очень трудно, но в то время не могло быть и речи, например, о кругосветном путешествии какого-то там одиночки, никто не позволил бы тебе отправиться путешествовать пешком или на том же велосипеде даже по самым ближним странам. Да и в своей собственной стране любое свое географическое перемещение ты мог планировать не далее как на два-три месяца — тогда действовал закон о тунеядстве, по которому человек, оставивший свою работу (на заводе, в учреждении), мог находиться в т. н. свободном плавании не более шестидесяти дней, а дальше он, как потенциальный тунеядец, уклоняющийся от общественно-полезного труда, получал предупреждение, а еще через тридцать дней, если за это время не успевал трудоустроиться, предавался суду и по решению суда года на два этапировался в Магадан… Ленинградским тунеядцам тут везло больше: в Магадан этапировались только москвичи, пожелавшие заняться бродяжничество, а жители северной столицы отправлялись в архангельскую область, как раз в те места, которые я тогда и намечал для своих путешествий. Словом, личная инициатива ни в каких романтических делах выскочек-одиночек у нас в то время не поощрялась — хочешь путешествовать, отправляйся путешествовать с геологами, с топографами, а в одиночку, да еще на длительный строк — ни-ни!

Вот во время такого социального прессинга и обнаружил я в себе неудержимую страсть к поиску неизведанного, страсть с путешествиям и, разумеется, не желая принудительно переселяться в Магадан, принялся искать то или иное прикрытие для своих рискованных планов…

Наверное, кто-то из моих читателей помнит повесть К.Г. Паустовского «Кара-Бугаз». Это увлекательный рассказ о путешествии автора к берегам Каспия, о зловещем заливе Каспийского моря, который, как пасть дракона, втягивает в себя морскую воду, чтобы здесь она испарялась под жгучим солнцем и оставляла после себя все новые и новые массы морской соли. Задумав рассказать нам о Кара-Бугазе, будущий классик нашей литературы, несравненный певец родной природы, писатель-лирик, принялся искать хоть какие-нибудь средства, необходимые для путешествия и, конечно, прежде всего постучался в дверь руководителя одного крупного уже в то время московского издательства и, как мог, подробно поведал ему о целях своего путешествия. Но руководитель издательства из всего того, о чем рассказал ему будущий К.Г. Паустовский, обратил внимание только на одну известную, видимо, ему и до этого деталь — на морскую соль, на так называемую глауберову соль, известную медицине и продающуюся в аптеках в качества слабительного, помогающего при хронических запорах. И опустив все, о чем еще говорил будущий автор «Кара-Бугаза»: и удивительную географию восточного Каспия, и неисчерпаемые запасы очень ценного сырья для будущей химической промышленности, — руководитель издательства грозно надвинулся на просителя и произнес примерно следующее: «Не выйдет! И как вы могли выпрашивать государственные деньги для описания слабительной соли!». Словом денег на «Кара-Бугаз» издатель так и не дал.

Я хорошо помнил эту историю, а потому и не собирался ни у кого просить денег на свое путешествие. Мне нужна была всего-навсего бумага, охранный документ от какого-нибудь органа печати, который и не позволил бы обвинять меня в тунеядстве и бродяжничестве…Кстати, бродяжничество — это еще одна статья тогдашнего уголовного кодекса, под которую меня, путешественника-индивидуалиста, не прикрытого никаким документом, мог подвести в перспективе любой прокурор.

Но с чем, с какой идеей стучаться в двери редакции?.. Ведь я не собирался совершать географические открытия, не планировал рекордные переходы, например, пешком по Северному Полярному кругу — я хотел всего-навсего отыскать свой собственный «Край непуганых птиц» на подобие того, который когда-то встретил в своем путешествии М.М. Пришвин, или же открыть для себя, а возможно, и для потенциальных читателей свою собственную «Мещерскую сторону», которую когда-то открыл для всех нас К.Г. Паустовский.

Но такая идея путешествия казалась не слишком убедительной для нашей тогдашней массовой печати, и я принялся конкретизировать цель своего будущего похода. И тут на помощь мне пришел один из номеров альманаха «Рыболов — спортсмен», в котором я встретил рассказ о посещении автором таежного озера, затерявшегося на бескрайних просторах Архангельской земли. Тут, в этом озере автор-рыболов и встретил таких щук, которые, попавшись на крючок, таскали за собой по озеру рыбацкий плот, сложенный из еловых стволов. Нет, это были уже не щуки, знакомые многим из нас, а настоящие «крокодилы Севера»… «Крокодилы Севера!».. «За крокодилами Севера»! — вот такой флаг и появился у моего будущего путешествия…А что — совсем не плохо для той же журнальной публикации.

Вот с этими «Крокодилами Севера» я и предстал перед ответственным секретарем уважаемого журнала «Вокруг света». А для пущей убедительности, что подобное мероприятие может быть вполне интересным и отчет о нем обязательно найдет своих читателей, я прихватил с собой в редакцию журнала и недавно приобретенную книгу-альбом европейского автора Славы Штокля, посвященный ловле форели в горных речках Европы. Этот самый Слава Штокль, видимо, постоянно жил где-то на берегу форелевой реки, ловил рыбу и фотографировал все, что сопровождало его рыбную ловлю. Так вот, если некий Слава Штокль может интересовать наших граждан фотографиями и рассказами о ловле форели, то почему бы и советскому автору не попробовать занять читателя видами нетронутой северной природы и описанием схватки с «крокодилом Севера»…

Милый человек, ответственный секретарь журнала «Вокруг Света», с которым мы стали хорошими друзьями после моего возвращения из тайги, внимательно выслушал меня, без особого интереса полистал книгу-альбом о ловле форели и посоветовал мне отправиться путешествовать не по таежным дебрям, а по грандиозным северным стройкам и принести в журнал не бесцельные с точки зрения сегодняшней жизни виды и описания нетронутой тайги, а новые современные пейзажи, украшенные высоченными трубами тех же целлюлозно-бумажных комбинатов… Словом, у меня, как когда-то у К.Г. Паустовского, задумавшего свой «Кара-Бугаз», тут тоже ничего не получилось. И это меня вдохновило — значит, я на правильном пути.

Уж как прикрывал я доставшуюся мне социальную ущербность во время своего двухлетнего странствия, здесь умолчу, но только это странствие-путешествие все-таки состоялось в намеченные сроки, и теперь можно, наверное, сказать, что цели своей я вроде бы достиг: я отыскал свой «Край непуганых птиц», а там и постарался открыть для читателей свою собственную «Мещерскую сторону».

Конечно, «Крокодилы Севера» не были для меня самоцелью, но свое путешествие я совершал со спиннингом, удочками и ружьем, а потому и ждали меня впереди и медведи, и волки, и конечно, удивительные, как теперь говорят, трофейные щуки, о встрече с которыми я собираюсь здесь вам рассказать…

Но сразу оговорюсь: я далеко не сторонник никаких трофейных охот. Здесь во мне говорит и человек-рыболов, для которого его любимое занятие, рыбная ловля, это не размер улова, а прежде всего особое состояние, возможность откровенного общения с миром воды. Уж о каких еще трофеях может идти здесь речь! Противником любых трофейных охот за зверем, за рыбой делают меня и конкретные знания жизни природы: знания, доставшиеся мне в стенах Биолого-почвенного факультета Московского университета имени М.В. Ломоносова, где, уже будучи инженером, познавал основы науки о природе, и знания природы, которыми наградила меня северная тайга, где я был далеко не сторонним наблюдателем, а промысловым рыбаком и охотником.

Проверьте себя: восторг, восхищение возникают у нас встречи в природе прежде всего с выдающимися экземплярами зверей, птиц, рыб, деревьев, трав — вот, мол, какова природная сила! Но выдающиеся экземпляры для живой природы — это не только ее выставка достижений. В природе все для чего-то функционально крайне необходимо. И если мы еще не до конца понимаем роль в природе ее выдающихся экземпляров и стремимся добыть для себя, изъять из природы, именно их, то это еще не значит, что эти выдающиеся экземпляры самой природе уже не нужны, что она может без них вообще обойтись.

Я мог бы привести много примеров, подтверждающих право природы протестовать против т. н. трофейной охоты, охоты к тому же очень дорогой, доступной обычно только «денежным мешкам», которым, как правило, нет никакого дела до того же озера, до той же тайги…Но сейчас не буду этого делать, а только попрошу вас помнить, что мои встречи с удивительными щуками, которых я вправе был называть «Крокодилами Севера», никогда, как правило, специально не планировались, по большей части были случайными, как бывает случайной встреча старательного рыбака с доставшейся вдруг ему золотой рыбкой… А именно в качестве рыбака — промысловика и пребывал я в течение двух лет в Каргопольской тайге — это была вынужденная необходимость для человека, не имевшего пока иных средств к существованию.

Вернувшись в Москву после своего путешествия, я, как правило, скрывал координаты тех мест, где выпало мне встретить свой «Край непуганых птиц» — народ в то время в нашей стране был достаточно подвижным, и я основательно опасался, что кто-то, познакомившись с моими рассказами, тут же, как говорится, двинет в святые для меня места и, ворвавшись туда, будет не очень задумываться о том, чтобы эти места сохранить для других.

Опасения эти были не напрасными, ибо не раз я сам встречал таких стрелков-охотников, которые пытались попасть в мой «Медвежий край» с одной единственной целью — добыть медвежью шкуру. Но сейчас, спустя много лет, я могу назвать точные координаты той самой деревушки, которая гостеприимно встретила меня и на все два года моей таежной жизни стала для меня основной базой. Именно отсюда уходил я в тайгу на поиски дальних, отхожих, как называли их местные жители, озер, здесь зимовал, сюда возвращался из тайги после охоты за куницей. Имя этой деревушки — Поржала. Административно она относилась с Каргопольскому району, хотя находилась в десяти километрах от границы Архангельской области в окружении Вологодских земель.

До ближайшего населенного пункта Архангельской области от Поржалы было двадцать пять километров, а до ближайшего поселения Вологодской области — около двадцати километров.

В то время, когда встретился я с Поржалой, постоянных жителей здесь уже не было — за полгода до меня людей вывезли из тайги, переселив поближе к магазину и к школе, но восемнадцать вполне пригодных для жизни домов здесь осталось. В домах в полном порядке были печи, возле печи, как правило, оставались ухватник и кочерга. В домах оставалась и мебель. Не было только постели и половиков на полу. Казалось, что люди отсюда только отошли всей деревней к какому-то значительному для них событию-празднику, что отмечался где-то в другом месте, отошли, но вот-вот вернутся обратно.

В деревне в целости и сохранности были бани, амбары, устроенные от мышей на воде. На месте были и лодки, долбленые из осины лодочки-челночки — они были занесены в сараи и там хранились до лучших времен. Словом, Поржала приняла меня, как говорится, на все готовое. И я выбрал себе самый уютный домик и надолго остался здесь, как-то между прочим забыв о том, что конечной целью моего путешествия была не эта таежная деревушка, оставленная людьми, а населенный пункт Повенец — там и должны были встретиться-пересечься мои пути-дороги с путями-дорогами М.М. Пришвина, открывшего для всех нас удивительный «Край непуганых птиц» еще в начале двадцатого века.

Хоть и оставалась моя Поржала без своих постоянных жителей, но забываться ими никак не забывалась — еще в начале лета сюда, как на отгонное пастбище, отправили совхозных телушек вместе с двумя пастухами, бывшими поржаками, которые согласно и разрешили мне проживать по соседству с ними, а там и поделились со мной многими тайнами местной таежной жизни и таежных промыслов.

Местный рыбный промысел, о котором сейчас речь, никак не походил на известные промышленные способы добычи рыбы и прежде всего потому, что ни один из здешних рыбаков не занимался т. н. товарной добычей — рыбу ловили здесь только для личного потребления: сварить уху, испечь пирог-рыбник, а там, если добытой рыбы окажется больше, чем требовалось на сегодняшнюю уху и на завтрашний пирог с рыбой, то такие излишки отправляли в печь и на следующее утро доставали из печи знаменитый местный продукт — сушник.

В словаре русского языка этот продукт — сушник обычно значится как сущик и толкуется как сухая рыба, высушенная на поду русской печи. И почти всегда в таком случае подчеркивается, что сущик, сухая рыба, готовится из различной мелкой рыбешки, начиная от снетка и кончая ершами, небольшими окуньками и сорожкой-плотвой… Поржальский же сушник часто выглядел несколько иначе. Да, на этот самый сушник и у нас шла другой раз и некрупная сорожка, и невеликие окуньки, но вместе с сорожкой и окуньками жители Поржалы частенько заготавливали впрок, сушили и крупную рыбу, тех же щук и окуней. И наверное, поэтому наш сушник, как продукт, несколько отличающийся от общепринятого, и назывался нами чуть по-другому: не сущик, а сушник.

Как я уже говорил, сушник сушится на поду русской печи, предварительно вытопленной так же жарко, как топят ее под хлеб. Из хорошо протопленной печи выгребаются угли, помелом выметается вся зола, а затем на почти раскаленный под ровно выстилается солома, хорошо смоченная, омоченная в том же озере. И уже на эту солому плотно укладывается приготовленная для сушки рыба. Печь закрывается, и рыба в печи на соломе сначала печется, а затем и высыхает. Рыба сохнет с вечера до утра. И утром ты достаешь из печи готовый сушник.

Была здесь и своя нехитрая арифметика. Так, если ты сушил мелкую рыбешку, то такой рыбешки надо было отправить в печь до шести килограммов, чтобы получить один килограмм сушника. Если сушили крупную рыбу, то один килограмм сушника получался из пяти килограммов крупных окуней и щук.

Сушник, как и высушенные в печи грибы, мог храниться сколь угодно долго. По зиме из сушника варили очень вкусную уху, а из сухой щуки готовили тоже очень вкусное блюдо — сухую щуку, выжаренную в сметане. Сушник выручал людей во время того же сенокоса, когда вдали от дома надо было быстро приготовить горячую еду. Уха из сушника считалась лечебным средством, и мне не раз приходилось слышать, как местный фельдшер советовал какой-нибудь старушке, потерявшей было силы, посушить рыбу в печи, а там и сварить себе уху из сушника — именно из сушника, а не из свежевыловленной рыбы, что была под рукой.

Все тонкости приготовления хорошего, доброго сушника и все, что было связано в тех местах с этим продуктом, мне еще предстояло изучить, предстояло набраться опыта, и мои радушные хозяева-пастухи, отвечающие за совхозных телушек, отправленных на лето в Поржалу, не скупились тут на советы и подсказки, а научив меня готовить сушник, благословили и на рыбный промысел, передав мне для этой цели в собственность небольшое отхожее озерко.

Отхожими назывались здесь все озера, входившие во владения жителей Поржалы, на которые надо было уходить, отходить от деревни, как минимум, километров на пять. Пока Поржала была жилой деревушкой, у каждого нашего отхожего озера был свой хозяин. Но и тогда, когда я объявился в этих краях, память о прежних хозяевах отхожих озер была еще жива, а потому мне и указали путь по тайге в сторону той воды, которая хозяина в то время уже не имела.

На свое отхожее озеро я отправился рано утром, еще в сумерках плыл на лодке по Домашнему озеру, на берегу которого и стояла Поржала, в самый его конец, в Концезерье, а далее — старая таежная тропа, в конце которой и встретила меня отведенная мне для рыбной ловли вода.

Как я уже говорил, рыбная ловля местными рыбаками велась исключительно для обеспечения собственного хозяйства и никогда не предполагала выхода на рынок, и может быть, и поэтому здесь, в Поржале, так и не появилась никакая чрезвычайно уловистая промышленная снасть. Сети у поржаков были, они вязались из обычной катушечной нитки, аккуратно оснащались и берестяными поплавочками и грузилами-камешками, но этими сетями наши рыбаки пользовались опять же чаще всего для того, чтобы быстро поймать рыбу на ту же уху. Все сети здесь были т. н. торбальные — такой сеткой осторожно окружали какой-нибудь заливчик, заросший травой, а там длинным шестом, торбалом, стволиком той же ели, сохранившим на конце культю корня, торбая, выгоняли из травы в сеть ту или иную рыбешку. Торбанут раза два, много — три — вот и уха на всю семью. Правда, ближе к осени, когда в озере обнаруживали себя стаи плотвы-сороги, когда эта сорога начинала гулять ятвой, стаей, у самой поверхности, то и дело выплескиваясь из воды, эту самую сорогу-ятву, ловили в сетку и побольше, чем на вечернюю семейную уху — тогда добытую рыбку сушили и убирали про запас на зиму…Вся же остальная рыбная ловля и ловля прежде всего хорошей, крупной рыбы (щука, окунь) велась исключительно крючковой снастью.

Знали в Поржале и жерлицы, именуемые здесь «крючками», знали и дорожку — сами готовили для такой снасти и крючки-двойники и тяжелые, но не колеблющиеся, а вращающиеся латунные или медные блесны-ложки. Но, по моим наблюдениям, самым главным орудием были тут все те же удочки: обычная, поплавочная, на которую ловили тех же окуней, а еще удочка-макалка, удочка живцовая с большим крючком на металлическом поводке и с большим поплавком-трубочкой, скрученной из берестяной полоски. Этот поплавок, изготовленный из бересты, предназначался не только для того, чтобы удерживать на месте живца, посаженного на крючок — поплавок-трубочка при легком ударе о воду обычно издавал громкий звук-бульканье, и такое бульканье, считалось и не без основания, должно было привлекать щуку. А у щуки есть такая манера: покидать свою засаду и незаметно подбираться к тому месту, где резвится, кормится, мечет икру рыбешка помельче. И не раз такие маневренные щуки тут же обнаруживали мою лодку, возле которой собиралась та же сорожка и где я эту сорожку преспокойно потягивал из воды на свою легкую поплавочную удочку, тайно подкрадывались ко мне и обычно не упускали случая здесь поохотиться…

Хватали такие щуки и зазевавшуюся сорожку, и беспечных окуньков, бросались и к рыбешкам, попавшимся мне на крючок. Я, конечно, уже знал за местными щуками эту слабость — устраивать свои засады под моей лодкой, а потому, не дожидаясь, когда такой пронырливый охотник сорвет сорожку или окунька с крючка моей поплавочной удочки, заранее, предварительно булькнув как следует поплавком, опускал неподалеку от лодки живца, насаженного на крючок удочки-макалки.

Часто рыбаки на таком отхожем озере, где не было ни лодки, ни плота, устраивали свою рыбную ловлю следующим образом: поймав легкой поплавочной удочкой несколько небольших рыбок, рыбак оставлял эту удочку на берегу, а сам с удочкой-макалкой отправлялся по берегу от одной «вершины» к другой, т. е. от одного упавшего в воду дерева до другого, и у каждой подходящей «вершины» принимался булькать своим берестяным поплавком. И очень часто после такого путешествия-бульканья наш рыбак возвращался к своему присталищу, где ждал его вечерний костерок перед дорогой домой, с очень приличным уловом — пять, шесть, а то и все десять щук были не редкой наградой за такую усердную работу.

Рыбу, пойманную на отхожем озере по летней, жаркой погоде, надо было побыстрей пустить в дело: если отхожее озеро недалеко от деревни, от дома, то с рыбой надо было поторопиться домой. А если отхожее озеро далеко от деревни, то рыбу надо было здесь же обратить в сушник. А для этой цели почти на каждом, удаленном от деревни отхожем озере кроме ладной охотничьей избушки была еще и печь для сушки рыбы.

Такие печи устраивались рядом с избушкой, устраивались почти точно так же, как русская печь, только без трубы — как древние печи в курных избах. Над такой печкой наводился навес из бересты, чтобы глину печи не размыло дождями. А все остальное, как дома, как в деревенской избе. И сам очаг печи на отхожем озере был не на много меньше, чем очаг печи в деревенском доме: если с пода русской печи в деревенском доме обычно можно было снять за один раз килограмма полтора сушника, т. е. можно было сразу отправить в такую печь девять-десять килограммов пойманной рыбы, то с печи на отхожем озере обычно можно было получить такого же сушника около одного килограмма, т. е. за один раз эта печь могла принять пять-шесть килограммов свежей рыбы. На тех же отхожих озерах, где уловы могли быть побольше, нередко устраивали и по две печи или одну большую… Словом, все было тут учтено, все рассчитано, и все эти расчеты мне и предстояло всегда помнить в моей работе таежного заготовителя.

На моем первом отхожем озере не было ни лодки, ни плота. Не было ни избушки, ни печи, а потому, собрав свой дневной улов, я должен был спешить в деревню и уже там топить печь и выкладывать на под хорошо протопленной печи, на солому (или тростник), хорошо омоченную в воде, пойманную мной рыбу.

В первый день знакомства с озером мне предстояло прежде всего обзавестись подходящим плавсредством, и я тут же принялся валить сухие елки и вязать из еловых бревен плот.

К полудню плот был готов. Для перемещения по водному пространству моему плавсредству полагался еще и шест — на шест пошел стволик долговязой елки, которая не смогла никак угнаться в росте за своими товарками и не так давно засохла. Прочным шестом, как шестом, надо было отталкиваться от более-менее твердого дна, а там, где слишком глубоко, моему шесту предстояло работать, как байдарочному веслу.

Для первого выезда на озеро было приготовлено и с десяток шестиков — на них, как и на шест-весло, тоже пошли сухие елки, только поменьше ростом. Эти шестики предназначались для моих жерлиц…Словом, теперь только вперед к рыбацкому счастью!

Но мое, казавшееся совсем близким, счастье рыбака-заготовителя почти тут же было поставлено под вопрос… Во-первых, быстро, легко передвигаться на своем плоту вдоль берега озера я не смог: через каждые двадцать-двадцать пять метров от берега в глубину тянулись упавшие когда-то в воду здоровенные елки — «вершины», как их называли местные рыбаки. Именно у этих «вершин» и потягивали они обитавших здесь окуней, именно здесь «выбулькивали»-призывали к себе местных щук. Но мне ели-«вершины» мешали — их то и дело приходилось обходить стороной, по глубине, где шест уже никак не доставал дна. Плавать на громоздком плоту, как на байдарке, было не очень удобно, на то, чтобы всякий раз огибать «вершину», уходило много времени, и я уже стал опасаться, что мне может не хватить остатка дня, чтобы зарядить все свою крючки-жерлицы.

Не менее сложную задачу пришлось решать и, подыскивая место, где воткнуть в дно шесты для жерлиц. Конечно, мне хотелось установить свою самоловную снасть между двумя «вершинами», но так, чтобы шнур жерлицы, распущенный щукой, не позволил бы ей уйти ни в ту, ни в другую «вершину», чтобы рыбина не запутала снасть в корягах. И первое такое подходящее место вскоре я отыскал, но, увы, здесь, между «вершинами», было так глубоко, что дна не доставал не только шестик, приготовленный для жерлицы, но и мой более серьезный шест-весло.

Шестик, приготовленный для жерлицы, нащупал дно только у самого берега, но ставить здесь самоловку было не менее опасно — рыба, попавшаяся на крючок, могла пойти в берег, а почти вся прибрежная полоса тут была завалена теми же самыми корягами. И здесь и рыбу, и снасть можно было легко потерять.

Словом, с грехом пополам я наконец насторожил с пяток жерлиц, а затем оставил этот берег с его «вершинами» и подался в левый угол озера, где угадывался заросший водяной растительностью залив.

Залив оказался интересным. Он был во власти кувшинок и белых лилий, но среди этих кувшинок и белых лилий то здесь, то там попадались чистые оконца, но в этих оконцах я тоже не рискнул поставить жерлицы: рыба, уйдя в траву, либо сорвется с крючка, либо отчаянно запутает снасть в траве…Шестики с жерлицами я рассчитывал установить почти по самому обрезу травы, уже на чистой воде, но здесь меня ждало новое разочарование… Хоть дно в этих местах было и не очень далеко, но самого дна, как более-менее прочного грунта, здесь не было и в помине — шестик, приготовленный для жерлицы, уходил и уходил в вязкую кашу-ил и не встречал на своем пути никакого препятствия. Не нащупал прочного дна и мой шест-весло. Вот и пришлось искать и искать такое место, где можно было хоть как-то установить мои жерлицы… Правда, каша-ил, которая только условно могла называться здесь дном, хоть и принимала без особого сопротивления мои шестики, но, приняв их, уже не так легко отдавала обратно, будто засасывала, затягивала в свою стихию. И это обстоятельство немного обнадеживало: значит, даже очень приличная щука не сможет так легко вытянуть шестик с жерлицей из трясины и уплыть вместе с ним. А если и выдернет и уплывет, то шестик, стволик сухой елки, не утонет, а останется на воде поплавком и сразу укажет мне место, куда утянула его упорная рыбина.

Хотя и боялся я, что не успею до вечера, до темноты зарядить все ловушки, но к концу дня свою работу я справил, да еще наловил с десяток окуньков поприличней для вечерней ухи, которую и сварил на берегу своего первого отхожего озера, а затем с аппетитом употребил сам и накормил вареной рыбой своего друга-спутника, щенка-крошку, которого отыскал по пути в Поржалу и который теперь сопровождал меня во всех моих походах.

Хоть и не сравнить никак по страсти, по искренним переживаниям рыбную ловлю-увлечение, которую ведут рыбаки-любители на свою спортивную снасть, с работой-обязанностью рыбака-добытчика, но, честное слово, что-то от глубокого чувства честного охотника, от той древней страсти, которую до сих пор храним мы, рыболовы-любители, есть и у нормального рыбака-заготовителя, если, конечно, он не деградировал совсем в своей каждодневной, обязательной, тяжелой и не всегда удачной работе.

Уже совсем потом, на втором году жизни-работы в тайге, я начинал обнаруживать в себе тяжелую усталость от вынужденной каждодневной охоты за добычей. Помнится, как-то тогда, в один из вечеров поздней холодной осени, когда в озере все еще стоял мой перемет, который надо было два раза в день проверять, оставил я в своем дневнике такую запись: «Как хочется все бросить, забыть этот перемет, этих щук, окуней, налимов, эту печь, эту солому, омоченную в озере, и этот сушник — забыть хотя бы на время, чтобы разучиться считать килограммы добытой и высушенной рыбы. А потом, отдохнув, выехать на озеро всего лишь с одной единственной удочкой, остановить лодку возле ската с луды и забыть все на свете над поплавком, застывшим посреди воды… Когда-нибудь это обязательно случится…»

Эту запись сделал я более чем год спустя после знакомства со своим первым отхожим озером. Но тогда, когда я впервые зарядил, как говорили здесь, свои крючки-жерлицы, меня вела в завтрашний день, к завтрашней встрече с моей самоловной снастью доподлинно чистая охотничья страсть: что будет на следующее утро?

И следующее утро наступило. Снова лодка на Домашнем озере, дальний конец озера — Концезерье, тропа по тайге, наконец мой причал-присталище и мой плот… На озере тишина — ни ветерка, полный штиль. Кое-где еще лежали на воде, правда, уже поредевшие от утреннего света, белесые языки ночного тумана… Вглядываюсь в даль, стараюсь разглядеть свои шестики, свою снасть и заранее угадать, что ждет меня там, впереди…

Первой жерлицей никто не заинтересовался, здесь цел и бодр живец — небольшой окунек. Вторая жерлица — еще издали угадываю, что шнур распущен. Осторожно подвожу к шестику свой плот. Шнур распущен весь — значит, щука не бросила живца на полпути. Беру в руки шнур и чувствую рыбину. Щучка небольшая — что-то около килограмма весом.

Третья жерлица — как и вчера насторожена, цел, не уснул живец. Четвертая жерлица — и еще одна щучка, подобная первой, может быть, чуть-чуть побольше. Пятая, последняя жерлица возле «вершин» — и снова щучка, килограмма на полтора.

Отправляюсь в заросший травой залив. Издали вижу свои колышки… Крайняя жерлица — шнур распущен, но уходит не на глубину, а в траву. Чувствую по шнуру, что рыба на крючке. Приходится довольно долго воевать не столько с рыбой, сколько с травой. Война оканчивается для меня благополучно.

В итоге уже четыре щуки — это килограммов пять рыбы, это почти полная печь, это больше одного килограмма сушника. Увы, рядом с охотничьей страстью во мне выстукивает, крутит свой арифмометр и бесчувственный счетовод-заготовитель…К четвертой щуке добавляется и пятая — и тоже здесь, в заливе. И опять рыбина почти стандартного размера — килограмма на полтора.

Ловлю живцов, заряжаю сработавшие жерлицы, подаюсь в сторону присталища, где ждет меня мой щенок. Тут останавливаюсь у «вершины» и быстро достаю из воды приличных окуньков на уху… И опять: варить уху, ужинать и торопиться домой сушить рыбу

Первый день промысла был удачным — рыбы полная печь, на утро из печи достаю почти полтора килограмма сушника. Что будет дальше?

Снова мое отхожее озеро, снова плот, снова шест то находит, то теряет дно, когда плот обходит упавшие в воду ели — «вершины».

Шнур жерлицы распущен весь, натянут и косо уходит в сторону соседней «вершины». Шнур не настолько длинный, чтобы щука смогла добраться до «вершины», но снасть что-то мертво держит на дне. Стараюсь узнать, что там внизу, на другом конце шнура — слегка потягиваю его на себя. Еще, еще раз, и вдруг чувствую, что шнур как будто чуть подался. Еще, еще раз коротко потягиваю на себя снасть, засевшую на глубине — коряга или еще что-то, что до этого прочно удерживало распущенный шнур жерлицы, будто сразу исчезла, и я легко достаю шнур из воды.

Сам шнур цел — да его и не очень легко разорвать, я сам скручивал его из двух капроновых шнуров. На таком «тросе», наверное, можно тянуть за собой и мой плот…К концу шнура привязан хитрым, самым прочным узлом карабин. Выше карабина по шнуру скользящий груз-оливка, а к кольцу-вертушку карабина крепится стальной поводок из прочной струны. Далее тройник с фирменным припоем — прочный тройник, качество которого, как и прочность карабина, я придирчиво проверял.

Увы, следом за шнуром из воды ни появилось ни поводка, ни тройника и, конечно, не появилось и рыбы, распустившей жерлицу и затащившей снасть под какую-то корягу…

Осматриваю спасенную снасть и удивляюсь: с какой же силой надо было крушить ее, чтобы вырвать из стальной пластинки хомута карабина его кольцо-вертушок. Уже потом, дома, я снова и снова проверяю свои карабины, снова и снова подвергаю их различным испытаниям, рву во время таких испытаний шнуры, но сам карабин сокрушить никак не могу.

Да, братцы мои, тут поработала скорей всего очень приличная щука: как-то зацепив шнур жерлицы за корягу, она сломала карабин и ушла с крючком и поводком.

Нет, мне не так было жалко себя, потерявшего приличную рыбину — я жалел щуку: как она теперь там, в озере, с крючком в пасти, выживет или нет?

Тогда еще у меня не было встречи с щукой, носившей у себя в желудке давно доставшийся ей крючок-двойник. Эта щука соблазнилась живцом на моем перемете и никак не выглядела худой, истощенной… Еще позже мне попалась на спиннинг щука с зимней блесной в желудке. И как мне представлялось, отсутствием аппетита эта рыбина вроде бы не страдала и выглядела вполне прилично для щук ее размера. Видел я как-то потом и блесну, большую, продолговатую, которая осталась у щуки после встречи с рыбаком, блеснившим рыбу по первому льду. Эта блесна свисала с нижней челюсти у рыбы, а сама рыбина попала в сетку на Онежском озере и, по рассказам известного мне своей честностью, рыбака, никак не походила на дистрофичку… Словом, случаев, когда щуки, «награжденные» крючками, блеснами, продолжали жить, охотиться, мне известно сейчас достаточно много, но тогда я все же переживал: как она, моя разбойница… И велика ли она на самом деле?

Свое отхожее озеро я посещал недолго — все местные рыбаки безоговорочно следовали давно известному им правилу: на небольшом отхожем озере рыбу можно было ловить три, четыре, много — пять, шесть дней. Мол, в первые дни ты вылавливал всю щуку, вышедшую из глубин на охоту, а далее надо было оставить озеро в покое и дать рыбе время снова скопиться, выйти из глубин и занять удобные для охоты места…В конце концов я так и поступил, оставив озеро отдыхать после моего нашествия. Но до этого мне представился случай все-таки до конца убедиться, что в моем озере обитали не только полуторакилограммовые щучки.

На четвертый день работы с жерлицами в заливе, заросшем кувшинками и белыми лилиями, я не обнаружил одного шестика — он исчез вместе с самой жерлицей.

Я уже говорил, что шестики здесь приходилось устанавливать с опасением, что однажды какая-нибудь щука посолидней все-таки раскачает мой шестик и утащил его куда-нибудь вместе с моей снастью. А потому каждый раз, наведываясь сюда, к своим ловушкам, я обязательно проверял, как крепко держатся мои шестики в каше-иле. Но ото дня ко дню, как казалось мне, шестики держались на месте все надежней и надежней, а потому я и перестал за них особенно беспокоиться. Но тут какая-то, видимо, достаточно солидная щука соблазнилась либо живцом-окуньком, либо другой щукой, поменьше, что до этого атаковала живца-окунька и уже распустила жерлицу, и раскачав шестик, вытянула его из ила и увлекла куда-то за собой.

Я обследовал все берега озера, внимательно приглядывался к каждой «вершине» — может, именно здесь нашла себе убежище рыбина, утащившая у меня снасть, но нигде ни в тот день, ни на следующий свой шестик я так и не обнаружил

И тут я мог сделать вывод, что в моем отхожем озере, кроме той щуки, что сокрушила мой карабин и осталась с крючком и стальным поводком, была и другая могучая рыбина, оказавшаяся способной утащить у меня жерлицу вместе с пятиметровым шестом.

Итак, щук-патриархов, что обитали в моем отхожем озере, мне в тот раз увидеть так и не удалось, но то, что они здесь есть, я уже не сомневался. И эту мою уверенность единогласно поддержали и мои друзья, рыбаки-пастухи: мол, есть там такие черти, что рвут-крушат любую снасть…

Свое отхожее озеро я покинул после почти что недельного промысла все-таки с легкой душой: сколько-то рыбы я здесь поймал, сколько-то сушника насушил, почти убедился, что «Крокодилы Севера» все-таки существуют, а еще почти подружился с медведем, который, выходило, контролировал все таежные угодья вокруг моего отхожего озера…

О том, что кроме меня хозяином здешних мест является еще и медведь, догадался я уже в первый день знакомства с озером: вечером на обратном пути к дому на тропе обнаружил я следы довольно-таки крупного медведя. На следующий день медведь снова проверял, кто и с какой целью явился на его озеро, а там, видимо, убедившись, что ни я, ни мой щенок-крошка не представляют для него никакой опасности, совсем успокоился и тут же решил заполучить с меня дань за пользование его угодьями…

Возле своего присталища уже в самый первый день я отыскал оставленную кем-то здесь старую кошелку, сложенную из еловой дранки, и тут же приспособил ее для хранения пойманной рыбы. Перебираясь с поплавочной удочкой в руках с одной «вершины» на другую, я складывал пойманную рыбу в кошелку. Кошелка с рыбой оставалась все время на берегу, и я даже не задумывался, что кто-то проявит особый интерес к этой самой кошелке. Но вот, обловив очередную «вершину», я возвратился к своей кошелке и не нашел ее на месте. Поискал вокруг и только тут обнаружил чьи-то большие, глубокие следы в сыром мху, что лежал по берегу озера. А там в стороне от берега увидел и свою кошелку, но увы, уже пустую…Хитрый мишка, который, конечно, внимательно следил за мной, дождался, когда я отойду подальше, ухватил кошелку двумя лапами, отнес ее в сторону, вывалил на землю рыбу, употребил ее по назначению и удалился довольный собой в тайгу.

Ежедневные путешествия с утра пораньше в тайгу и в тот же день обратно с рыбой к печи, конечно, утомляли и, оставив свое первое отхожее озеро, которое уже на четвертый день нашего знакомства стало явно отворачиваться от меня, я задумался: не отправиться ли мне куда-нибудь подальше, но только туда, где есть и крыша над головой и печь для рыбы…Мои доброжелатели-пастухи поддержали мои планы и указали тропу к еще одному отхожему озеру по имени Долгое, на берегу которого я и встретил и приличную избушку, и две пригодные для производства сушника печи. Была на Долгом озере и ловкая, удобная лодочка-челночек, хотя и давно состарившаяся, но еще пребывавшая, видимо, в добром здравии, по крайней мере, выбравшись на воду в этой посудинке, я не обнаружил здесь сразу никакой особенной течи.

Совсем рядом с причалом-присталищем в озеро приходил небольшой, но полноводный даже сейчас, по лету, ручей — он приходил сюда из другого озера, что лежало немного повыше Долгого и, судя по всему, этот самый ручей служил обитателям здешнего подводного мира дорогой, по которой они и совершали время от времени свои путешествия из одного водоема в другой.

Добравшись до Долгого озера, ручей сразу терялся среди зарослей кувшинок и белых лилий, затем снова угадывался открытой водой — коридором, немного раздвигавшим подводные заросли. К этой открытой воде я перво-наперво и подвел свое суденышко, тихо остановил его здесь и опустил в воду червя, насаженного на крючок легкой поплавочной удочки.

И озеро тут же ответило мне — поплавок качнулся, а затем быстро ушел под воду. Подсечка — и в лодке первый, правда, не очень великий окунек, пойманный здесь. Затем еще и еще окуни и наконец плотвичка-сорожка. Она вроде бы чуть великовата для живца, но все-таки я настраиваю свою удочку-макалку и отправляю в прогал между листьями кувшинок сорожку, посаженную на крючок.

Поплавок у моей живцовой удочки вовсе не из бересты, как принято здесь — эстетика его куда выше: это большое гусиное перо с аккуратно обточенным пробковым шариком ближе к вершинке. Поплавок скользящий, чтобы удобней забрасывать подальше живца… Живец, оказавшись в воде, сразу принимается подергивать мой поплавок: раз-раз-раз — поплавок дергается все чаще и чаще и упорно стремится к листьям кувшинок. Я догадываюсь, что моя сорожка могла обнаружить поблизости охотника-хищника и теперь хочет укрыться от него. Но охотник опережает жертву — поплавок сразу перестает подпрыгивать, меняет направление движения на противоположное и начинает косо уходить под воду.

Поплавок исчез под водой… Еще немного подождать: пусть щука остановится и разберется с живцом, которого скорей всего схватила в начале атаки поперек туловища. Теперь она должна перехватить его так, чтобы проглотить вперед головой.

Что происходит сейчас там, в воде, я могу только догадываться, чтобы более-менее точно определить время подсечки… Подсечка. На крючке сразу ощущается вроде бы живая тяжесть, но почему-то не похоже, чтобы моя добыча, оказавшаяся на крючке, активно сопротивлялась, стремилась уйти в сторону и т. п.

Моя живцовая удочка-макалка — это почти шестиметровое, четырехколенное сооружение из прочного бамбукового хлыста — снасть самодельная, сработанные моими же руками, а потому я и не переживаю: выдержит или не выдержит она очередную встречу с тайным пока для меня обитателем подводного мира…

Этой моей удочке пришлось однажды на реке Неруссе в Брянской области один на один стоять против щуки-громадины, размером с кормовое весло той лодки, к которой я старался подвести в конце концов это страшилище, соблазнившееся небольшим пескариком, посаженным на крючок, привязанный прямо к жилковой леске без всякого металлического поводка. Тогда на пескариков я выманивал из-под переката разбойных окуньков, и такие окуни нет-нет да и поддавались на мои хитрости. Все шло хорошо, но тут вот эта самая щука…

С щукой пришлось повозиться довольно долго, то подводя ее поближе к лодке, а то отпуская обратно в глубину, не в силах дальше удерживать на месте. Несколько раз я видел эту рыбину совсем близко — видел и свой крючок, впившийся в угол щучьей пасти, видел и леску-жилку, идущую от крючка к моему удилищу, и молил бога только о том, чтобы щука не вздумала развернуться на месте в левую от себя сторону, чтобы моя леска и дальше оставалась только слева от острых щучьих зубов и не попала рыбине в пасть…И не допустить опасный маневр мне пока удавалось: всякий раз я подводил щуку только к левому борту лодки, и здесь, развернувшись в правую от себя сторону, рыбина снова скрывалась в глубине, пока так и не перекусив мою леску.

Наконец щука начала сдавать — она уже не так сильно тянула за собой мою снасть. Еще немного, и я смогу изловчиться, ухватить рыбину за глаза и вытащить в лодку… Так бы скорей всего все и случилось, если бы не сорока…Да, да, самая обыкновенная сорока, пронырливая, разбитная, дотошная птица-беда…

Когда я подводил к лодке попавшуюся на крючок щуку, удилище поднималось всякий раз все выше и выше и в конце концов оказывалось над низкорослыми кустами, что тянулись вдоль всего берега — ну, ни дать, ни взять — настоящая сухая ветка, торчащая над окружающим пространством. Вот на эту самую «сухую ветку» и решила почему-то опуститься-присесть вездесущая сорока… Под тяжестью птицы вершинка удилища согнулась дугой, леска, державшая щуку возле борта лодки, сразу ослабла, и щука, видимо, почувствовав, что ее больше ничто не держит, мотнула головой и скрылась под моей лодкой вместе с откушенным от лески крючком.

Леска диаметром что-то около 0,3 миллиметров, конечно, не могла противостоять щучьим зубам, но само удилище и тогда, как и много позже, выдержало все, что выпало на его долю.

Вот и теперь, обнаружив какую-то живую тяжесть на крючке своей живцовой удочки, я без всякого опасения за крепость снасти, старался упорно, хотя и не спеша подтягивать эту самую тяжесть к себе…Еще, еще немного — и подсачек уже опущен в воду… Еще, еще… И тут из воды стал показываться широкий щучий хвост. Что за чудо: рыба, попавшаяся мне на крючок, идет вперед хвостом?.. Хвост и половина туловища все ближе и ближе. И тут я вижу, что этот хвост и часть туловища вполне приличной щуки торчат из здоровенной пасти другой рыбины, которая тоже приближается ко мне. В конце концов в подсачке оказываются и щука, первой заметившая мою сорожку и попавшаяся на крючок, и другая щука посолидней, которая, отметив, что ее товарка увлечена чем-то очень важным для нее, а оттого и оказалась неосмотрительно на открытом месте, тут же оценила обстановку и атаковала свое соплеменницу.

Щука-жертва потянула всего на один килограмм, а вот щука посолидней уже как следует напрягла пружинный динамометр — в ней оказалось ровно четыре килограмма.

Вот так, собравшись поймать хоть какую-нибудь рыбешку на уху, в первый же вечер на Домашнем озере, я вернулся в избушку с уловом как раз на целую печку и на следующее утро достал из печи свой первый килограмм продукта-сушика.

Такая неожиданная встреча сразу с двумя щуками меня, разумеется, обрадовала, и на следующее утро, прихватив с собой, как вчера, только две свои удочки, я подвел лодку опять к тому же самому счастливому для меня коридору-прогалу в траве. Но, увы, в этот раз меня ждали здесь только окуньки и сорожки.

Оставив заросший травой залив возле присталища, отправляюсь облавливать «вершины». Проверяю здесь все возможные щучьи засады: результат неважный — всего две небольших щучки, каждая из которых еле-еле дотягивает до килограмма.

Оставляю удочки и настораживаю крючки-жерлицы. На утро объезжаю настороженные с вечера самоловки, но ничего хорошего нет. Возле моих жерлиц крутятся, видимо, только малолетние щурята. Они кидаются к моим живцам, иногда и распускают шнур и утаскивают недалеко свою добычу, но тут либо срывают живцов, либо, потерзав их острыми зубами, в конце концов бросают добычу. Часто таким щурятам-недомеркам не хватает и сил выдернуть шнур из расщепа рогульки — тогда они только режут живцов и, не добившись ничего, куда-то уходят.

Когда в водоеме изо дня в день хозяйничают небольшие щучки-щурята, знайте, рыболовы, поблизости приличных щук здесь, увы, нет: либо они уже отохотились и где-то отдыхают, либо они по какой-то иной причине отсутствуют здесь вообще. К сожалению, именно последним обстоятельством чаще всего и объясняется подобная вольница щурят-малолеток.

Совсем недавно выпало мне навестить небольшое озерко по имени Изерко, которое я знал давно и которое очень любил. Это озерко было совсем рядом с моим Пелусозером, на берегу которого стоит до сих пор мой дом и где я прожил более десяти лет. Вот и теперь, оказавшись на Пелусозере, я тут же отправился на свое Изерко, которому когда-то я и мои сыновья распевали такую немудрую песенку-приветствие: «Изерко, Изерко, засверкай, как искорка, принимай по-царски нас, ну, хотя бы изредка». И когда-то Изерко действительно одаривало нас своими дарами-встречами с необыкновенными окунями и с чудесными щуками. Но в тот раз, о котором сейчас речь, в знакомом озерке встретили меня только щурята-карандаши.

Эти рыбки-сеголетки, появившиеся на свет только этой весной, были по всем своим повадкам самыми настоящими щуками — они проявляли далеко не бескорыстный интерес к моим блеснам и в своих бездумных атаках умудрялись даже зацепиться как-то за крючок тройника.

Я продолжал обследовать все известные мне здесь щучьи засады и только в одном таком месте выловил наконец небольшую щучку — весом эдак граммов на триста. К счастью, она почти совсем не поранилась, и я легким сердцем отпустил ее обратно в озеро… А в деревне, из рассказов наших дачников, узнал, что дорогу к Изерко еще с самой весны проложил некто Вадим, определенно туповатый человек в своей заготовительной страсти. Изерко его встретило откровенно, по-царски, и он, чуть ли не каждый день досаждая нашему озерку, еще до моего приезда успел здесь выловить спиннингом аж семьдесят два щуки… Этот Вадим вел точную бухгалтерию своим подвигам и не преминул поделиться ею со мной…

Все стало ясно: щука побита, остались только щурята, карандаши-сеголетки и, видимо, еще сколько-то трехсотграммовых щучек-щурят, появившихся на свет год тому назад. Летом ручей, соединяющий Изерко с Пелусозером, мелел, и по нему в это время не могла попасть в наше милое озерко никакая рыба. Да и зачем среди лета идти сюда приличной рыбе из Пелусозера — она будет стремиться сюда только по весне, будет искать места для нереста.