Гамма-южная

— Единственное существенное различие между Южным морем Венеры и Средиземным морем Земли заключается в их разной солености, — сказал он. — Оказалось, что венерианские черепахи очень любят соль, а поэтому жизнь в Средиземном море для них можно сравнить с затянувшимся пребыванием гурмана в ресторане.

На экранах появились вежливые улыбки, но Бомон, трезво оценивавший свои способности к юмору, продолжал:

— В этом ресторане черепахи выбрали подвал… Это значит, что глубину в 800 метров, на которой находится нижний уровень станции Гамма-южная, для них можно оценить как в высшей степени приятную обстановку.

На мгновение наступила тишина. Бомон спокойно сидел перед двенадцатью уставившимися на него журналистами.

— Это ваши черепахи разрушили Гамму-южную? — спросил наконец журналист с правого верхнего экрана.

Бомон кивнул. Его исключительно тонкий слух позволял уловить тихие голоса в соседней комнате.

— Венерианские черепахи и еще кое-что, — сказал он. Бомон положил руки на стол и наклонился вперед. — Хотя мозг черепах и сильно развит, все же они не способны усвоить, как следует передвигаться в контролируемом периметре, где нужно разместить взрывчатку и многие другие детали… Нет, стая черепах — я имею в виду нормальных черепах — не смогла бы… пошатнуть историю.

На этот раз заинтригованные журналисты промолчали. Их пригласили для того, чтобы сообщить важные сведения о победе Бомона, но то, что им говорили сейчас, превосходило их понимание.

— Если вы не возражаете, я не буду продолжать разговор о шестидесяти процентах удачи, обеспечивших успех. Оставим эти подсчеты большим калькуляторам. Я не думаю, что вас устроит перечисление массы разнообразных, часто противоречивых элементов, входящих в эти шестьдесят процентов. Вернемся к самой операции. — Бомон выпрямился, постучал пальцами по только что вышедшей в свет пропагандистской брошюре и сказал: — Сегодня народ узнает имя полковника Поля Чиагги. Ну а вы, информированные и бдительные представители прессы, что вы можете сказать о нем?

Через несколько мгновений на одном из экранов журналист взмахнул записной книжкой.

— Поль Чиагги! Он погиб вместе с другим офицером-космонавтом, которого звали Хансен, несколько дней назад во время аварии на станции «Жорес». Их ракету так и не удалось обнаружить… — Журналист замолчал, опасаясь, что и так сказал слишком много. Бомон кивнул.

— При аварии на станции «Жорес» не погиб ни один человек, — медленно сказал он. — Мы приняли необходимые меры предосторожности. В действительности в этот день Поль Чиагги перешел на нашу сторону. Он был нужен нам. Он работал инженером комплекса стабилизации станции в космическом пространстве, своего рода космическим пиротехником. И обладал исключительно ценными для нас знаниями.

Он по-прежнему перемещался между домами, огромными и далекими, под ослепительным небом. На повороте солнце ушло в сторону, и его причиняющие боль лучи покинули мозг. Но он по-прежнему ощущал солнечное тепло. Это был ясный теплый день в городе, название которого было ему неизвестно, день, похожий на тот, который он пережил во сне, когда над ним склонялись люди со своими скальпелями и иглами. Они оперировали его, но, как он теперь подозревал, отнюдь не для того, чтобы спасти. И если Хансен доставил его на Землю, то действовал с какой-то вполне определенной целью, которая была неясна ему.

«И теперь… Что будет теперь?» — думал он.

Парализованный, с телом, в котором бодрствовал только один мозг, он продолжал бороться, пытаясь отыскать следы того, что произошло в последние часы, стараясь вернуть воспоминания, в которых скрывалось что-то ужасное.

Он долго ждал, прислушиваясь к вибрации двигателя. Пульс города… Затем солнце вновь вернулось на полосу неба между двумя металлически-серыми стенами зданий. Еще раз оно хлынуло ему в глаза, уничтожив ощущение настоящего, буквально отшвырнув его назад во времени к нежному сну с ручейком…

Он опустил ноги в ручей. Камешки в воде были словно ледяные шарики.

— Иди туда, дальше, — сказала рыжая девочка. — Давай поплывем!

Вода была холодной, но приятной. Отблески солнца танцевали на уровне глаз, а когда он нырнул, то увидел их над собой, и ему показалось, что в глубине ручья очень светло. Вблизи от него в воде развевались волосы девочки, словно рыжие водоросли. Он плыл все дальше и дальше между двух берегов, становившихся все более темными и неотчетливыми. Теперь ему было почти жарко. На дне ручья, опускавшемся все глубже и глубже, сверкали камешки — зеленые, красные, желтые. Ручей превратился в речку, реку, море, где плавали неясно различимые рыбы, а на дне виднелись водоросли и синевато-зеленые раковины. Зеленые течения поднимались из сумрачных глубин. Вода была повсюду. Ручей превратился в огромный мир, приятно обещавший веселые игры, укромные уголки для пряток. Девочка по-прежнему была рядом с ним — он чувствовал это, не видя ее, и только прядка ее волос время от времени касалась его лица.

А потом все вокруг снова внезапно стало угрожающим. Вода исчезла, и он увидел над собой лица с выражением напряженного внимания.

— Чиагги… Вас зовут Поль Чиагги…

Он хотел ответить, выразив криком свое смятение и страх, но в нем ничто даже не шевельнулось. Он не ощущал свое тело. Только в голове пульсировала слабая боль, а в поле зрения все предметы иногда расплывались.

— Вы знаете ракетную технику. Вам известны все способы запуска ракет. Вы точно знаете, сколько тонн тяги нужно приложить в конкретную секунду в конкретной точке, чтобы получить нужный вам результат. Вы знаете все это. И теперь вы знаете все о Станции. Вы знаете ее…

В первый момент ему кажется, что это не так. Затем в мозгу появляются два слова: Гамма-южная. И едва они появляются, как перед его внутренним взором возникают сложнейшие чертежи. Да, он знает всю станцию, все ее уровни, все детали, вплоть до самого несущественного люка.

— Вы ее знаете, — снова повторяет голос. — Мы отпечатали станцию Гамма-южная в вашей памяти. Теперь вы знаете ее так же хорошо, как и свою космическую Станцию. И вы помните, что вам нужно сделать. Вы это знаете.

Еще раз он пытается ответить и, может быть, отвечает, потому что чувствует, как что-то шевелится в нем, и тогда человек кивает с удовлетворенной улыбкой. Затем, обернувшись, что-то говорит окружающим. На передний план выдвигается другое лицо. Это лицо Хансена. Оно склоняется над ним, и на этом лице проявляется смесь любопытства и удивления. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не произносит ни слова.

— Теперь, — продолжает человек, — вы отправитесь в путь. Вы поведете группу. До конца… До конца… ДО КОНЦА…

Слова пропадают, затухая в зеленых и черных глубинах. Но это уже не имеет никакого значения, потому что он движется все дальше и дальше. Он мчится, мощно загребая всеми своими плавниками…

— Восемь черепах, к панцирям которых было прикреплено восемь микрозарядов взрывчатки, покинули базу, расположенную здесь. — Палец Бомона остановился у точки, находящейся на черной линии корсиканского побережья. — Восемь черепах плюс еще одна — вожак стада; на этом этапе операции вожака уже нельзя было рассматривать как обычное животное…

Наступила продолжительная пауза. В соседней комнате кто-то откашлялся, и Бомон бросил взгляд на часы. Момент для приглашения двух его посетителей приблизился, но еще не наступил.

— Поль Чиагги! — наконец воскликнул один из журналистов. — Вы использовали его, чтобы…

Жан Бомон де Серв с улыбкой поднял руку.

— Вы, разумеется, уверены, что все поняли… Перед нами стояла следующая задача: с одной стороны, нужна черепаха, способная выдержать большое давление, и с другой стороны — человек, обладающий знаниями, необходимыми для того, чтобы взорвать такое гигантское сооружение, как Гамма-южная. Решение было очевидным…

Нельзя было сказать с уверенностью, действительно ли все журналисты разом побледнели. Во всяком случае, молчание продолжалось еще несколько секунд, после чего самый храбрый из них медленно произнес:

— Вы… пересадили мозг Чиагги черепахе-вожаку, так? Вы создали что-то вроде гибрида, способного руководить всей операцией?

Бомон улыбнулся, не ответив. Было очевидно, что он наслаждался возникшей ситуацией.

— Но линия обороны… — сказал другой журналист. — Каким образом черепахи смогли ее преодолеть?

— Как рыбы, — ответил Бомон, пожав плечами. — Как стая больших рыб. В конце концов, обитатели моря не подвергались проверке — ведь никто не мог предположить, что они могут заниматься политикой! Не так ли, господа? А предположить, что в Средиземном море могут оказаться черепахи с Венеры…

Бомон встал и обошел вокруг стола, провожаемый взорами автоматических телевизионных камер. Подойдя к двери в соседнюю комнату, он постучал в нее. Это было сделано исключительно для большего эффекта, потому что подать знак можно было и сидя за столом. Но Бомон рассчитал каждый свой жест для нескольких мгновений триумфа…

Боже мой! Поток воспоминаний снова прервался с исчезновением солнца. Но теперь, по правде говоря, он уже в нем и не нуждался. Ему все было ясно, и единственное, чего он желал, — это продолжения своего подводного сна. Того сна, который был вовсе не сном и закончился взрывом… Умереть — вот все, чего он в действительности желал. Боже мой!

Машина остановилась. Он все еще видел небо — бледное небо Земли… может быть, небо Марселя. Он улавливал пульсацию городской жизни, шаги тех, кто оставался людьми, имели руки, рот…

«Боже мой! — снова подумал он, и его мысль была подобна немому болезненному крику. — Они осмелились сделать это! Они осмелились!»

Теперь он опять перемещался. Он скользил вниз с грудой сверкающих тел. Рыбы. Машина отъехала, и на какое-то мгновение он увидел ее — обычный самосвал. На сером борту надпись: «Рыбные промыслы». Первое слово — «Европейские» — было торопливо зачеркнуто; этой же белой краской сверху было добавлено: «Французские».

Все это было составной частью кошмара. Но он достиг дна моря, и теперь нужно было только проснуться…

— Я хочу умереть! Я хочу умереть! — кричал он из плена своего нечеловеческого тела…

Прошла вечность. Но время теперь не имело для него никакой цены. Свет над ним оставался неподвижным, словно солнце застыло в небе.

Потом он услышал звуки приближающихся шагов. В поле его зрения появилось лицо. Удивленное лицо маленькой девочки. Через секунду удивление сменилось отвращением. Девочка что-то закричала, и он прочел каждое слово по ее губам, каждое ужасное слово:

— Мама, иди посмотри, какая странная черепаха! У нее есть плавники!

Затем лицо исчезло, и остался только уголок неба, неизменного, застывшего.

— Господи! — снова беззвучно закричал он. — Ну сделай хоть что-нибудь, чтобы я умер, чтобы я умер!

И что-то темное, словно морская бездна, затопило его мозг, погасив остатки сознания.

Двое вошедших в комнату остались стоять по обе стороны стола, тогда как Бомон снова уселся в свое кресло. Вошедшие были одеты в черную форму личной охраны Бомона, но сохранили, учитывая обстоятельства, эмблемы прежней власти. У одного из них, кроме «Пегаса» космической инженерной службы, даже была видна красная стрела — знак принадлежности к группе космических пиротехников.

— Сожалею, господа, — сказал Бомон, переводя взгляд с одного экрана на другой, — но вы слишком поторопились с выводами. Решение, которое показалось вам единственно возможным, вполне доступно при современном состоянии биофизики, но у нас не было необходимости заходить так далеко и превращать обыкновенную черепаху в суперчерепаху, обладающую познаниями, необходимыми для разрушения Гаммы-южной. Гипноза и прямой записи оказалось вполне достаточно. Кроме этого, нейроны черепахи получили дозу дезоксирибонуклеиновой кислоты… Согласитесь, что это все же не так жестоко. — Он протянул руку к стоявшему справа от него офицеру, сохранявшему на лице серьезное и несколько отсутствующее выражение.

Позвольте, однако, представить вам полковника Поля Чиагги, который, как я дал вам понять, завтра будет известен всей стране. — Он указал на второго офицера. — Полковник Хансен, которому было поручено… скажем, похитить полковника Чиагги в то время, когда он еще был лейтенантом на борту станции «Жорес». — Бомон улыбнулся. — С тех пор полковник Чиагги прекрасно разобрался в мотивах наших поступков и согласился с обоснованностью этой революции, в которой он сыграл одну из главных ролей. Он позволил нам перенести в мозг черепахи копию своих знаний и своей памяти. Это не причинило ему никаких неприятных в физическом или психическом смысле ощущений. Операция была довольно продолжительной, и часть мозга черепахи, которая поплыла с Корсики по направлению к Гамме-южной во главе стаи себе подобных, была точной копией мозга космического пиротехника Поля Чиагги.

Бомон откинулся в кресле и улыбнулся полковнику.

— У вас есть вопросы, господа? — обратился он затем к журналистам.

— Черепаха-вожак тоже несла на себе заряд взрывчатки?

Бомон покачал головой.

— В этом не было необходимости. Кроме того, она должна была разместить восемь «заминированных» черепах по намеченным точкам таким образом, чтобы полностью разрушить базу.

— Интересно было бы выловить черепаху-вожака после операции, — продолжал журналист. — Что вы думаете поэтому поводу, полковник?

Чиагги, нахмурившись, кивнул. Он думал о другом. Он пытался вспомнить.

— Весьма мало вероятно, чтобы вожак стаи уцелел после серии взрывов, — сказал полковник Хансен. — Не нужно забывать действие ударной волны на большой глубине.

— И тем не менее, — снова сказал журналист, — ведь даже у черепах есть инстинкт самосохранения, верно? А эта, несомненно, получила еще и… скажем, копию инстинкта самосохранения полковника Чиагги вместе с его знаниями. Разве не могло случиться, что в последний момент, выполнив поручение, она попыталась скрыться и спастись от катастрофы?

— На это у нее оставалось всего несколько секунд, — ответил полковник Хансен. Он старался уловить одобрение во взгляде своего начальника. — В любом случае это не имеет значения. Черепаха остается животным даже в том случае, если ее разум превосходит разум большинства земных и венерианских животных.

— Господа, — вмешался в разговор Бомон, — теперь у вас в распоряжении имеются основные сведения об операции «Гамма-южная». Все технические детали будут по вашей просьбе предоставлены вам позднее. Я хотел бы, чтобы вы познакомили страну с героическим образом полковника Чиагги, первого человека в мире, который, в определенном смысле, одолжил свой мозг для того, чтобы победила справедливость.

Он встал, закрывая таким образом пресс-конференцию.

— Пожалуйста… Ваше Величество! — Титул еще вызывал некоторое замешательство, но Бомон подумал с сардонической усмешкой, что несколько месяцев его применения многое изменят к лучшему.

— Да? — Он посмотрел на экраны — это снова был тот же любопытный журналист. Надо будет заняться этим юным умником. Самое разумное, конечно, назначить его на какой-нибудь высокий и хорошо оплачиваемый пост.

— Не думаете ли вы, что знания и память полковника Чиагги могли как бы вытеснить из мозга черепахи все остальное, так что та стала на какое-то время другим Полем Чиагги? И в том случае, если бы это существо осталось в живых после взрыва, я думаю, было бы ужасно…

Бомон поднял руку с успокаивающей снисходительной усмешкой.

— Не будем заниматься измышлениями — и так множество выдумок о нашей революции будет распространяться в стране; нет необходимости сочинять их уже сейчас.

Журналист наклонил голову, соглашаясь. Но его взгляд не отрывался от полковника Чиагги, стоявшего справа от Бомона и, казалось, полностью погруженного в свои мысли. Затем экран потемнел, и Бомон повернулся к офицерам.

— Благодарю вас, господа, все прошло великолепно. Но вы, кажется, еще полностью не отдохнули, полковник, — добавил он, глядя на Чиагги.

Тот покачал головой и попытался улыбнуться.

— Я согласился с вашей точкой зрения и признал необходимость этой операции, совершенной на мне, — медленно сказал он, — но…

Он замолчал, колеблясь и глядя на пустые экраны.

— Этот журналист… Он коснулся такой стороны проблемы, которая, как мне кажется…

Не ожидая конца фразы, Бомон прошел в соседний салон, и офицеры последовали за ним. В помещении их уже ждали два министра. На небольшом столике, украшенном друзой лунных кристаллов, были расставлены напитки.

— О какой проблеме вы говорите, полковник? — спросил Бомон небрежным тоном, улыбаясь только что назначенным министрам.

— Я не знаю, — сказал Чиагги, — но мне кажется, что после пробуждения мне чего-то не хватает. Я, конечно, помню свое прошлое, но у меня сохраняется странное впечатление, что какие-то воспоминания навсегда исчезли из моей памяти. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Бомон пожал плечами.

— Это всего лишь впечатление, полковник, только впечатление. Своего рода послеоперационный эффект без каких-либо последствий. Не стоит больше думать об этой черепахе.

Бомон взял рюмку с коньяком и поднял перед собой, глядя сквозь нее на свет.

— Даже если животное осталось в живых, как думает этот романтически настроенный журналист, оно в ближайшее же время будет обнаружено или поймано. И когда его поймают, оно погибнет через несколько часов, хотя это и полуземноводное существо. Так что вопрос, видимо, решен, решен окончательно.

Взяв рюмку в левую руку, он наклонился к Чиагги и дружески потрепал его по плечу.

— Выпейте немного, полковник. И не думайте о том, что эта большая черепаха с Венеры больше Чиагги, чем вы сам.

Чиагги взял рюмку и попытался улыбнуться. Он отпил глоток и повернулся к окну. Вдали сверкало море. Он снова поднял рюмку, и рыжеватый отблеск коньяка на какую-то секунду пробудил в нем странную тревогу, множество расплывчатых смутных образов. Он подумал:«Рыжие волосы…» — Но через мгновение все это показалось ему абсурдным, и он отвернулся от окна.

— За новую эпоху! — сказал Жан Бомон де Серв, поднимая рюмку.