Дедушкин родник

— Пить… Пить… — Раненый попытался приподнять голову, но она тут же бессильно упала на солому.

— Покарауль его, я за водой сбегаю, — сказал я Семке.

Вылез я из окопа и бегом пустился к деревне. Гляжу, Семка бежит за мной.

— Чего ты? — спрашиваю я его.

Семка молчит, но мне и так ясно, что боится он без меня оставаться.

Так и примчались в деревню вместе. Дома я налил в один туесок воды, в другой кислого молока — и обратно в лес. Следом за мной вернулся Семка. Он принес хлеба и яиц.

Красноармеец по-прежнему тихо стонал и тяжело дышал. Лицо у него было теперь не бледным, а багрово-красным.

— Жар у него, — сказал я. — Семка, подержи-ка ему голову.

Я поднес к губам раненого туесок с водой, он стал жадно пить, потом откинул голову и сказал:

— Вот спасибо! Вроде бы полегчало…

Но вскоре он снова застонал и с трудом проговорил:

— Плечо… Перевязать бы надо.

Вдвоем с другом мы приподняли раненого, стянули с него гимнастерку и увидели, что пуля прошла через правое плечо.

Вот когда пригодилась санитарная сумка! Мы смазали рану йодом, плечо забинтовали, снова надели на красноармейца гимнастерку и опустили его на солому.

Он затих — может, задремал, может, потерял сознание.

— Что будем делать? — спросил я Семку. Здесь его оставить нельзя, и в деревню не поведешь. Ведь если староста или лавочник Павел пронюхают, тут же донесут белякам.

Мы приуныли. Но тут я вспомнил про наш «штаб».

Недавно я и Семка поставили шалаш среди густого орешника. Когда мы играли в войну, этот шалаш был нашим штабом. Вот туда-то мы и перетащили красноармейца. Из соломы сделали ему постель, шинель положили под голову и стали ждать, когда он придет в себя.

Очнулся он под вечер. Ему было заметно лучше. Он даже попросил есть, и мы дали ему хлеба с молоком.

Начало темнеть. Нам пора было уходить. Когда мы сказали об этом красноармейцу, он забеспокоился:

— Глядите, ребята, никому ни слова. Даже матерям не говорите. Обещаете молчать?

— Обещаем.

В это время неподалеку прокричал филин. Сделалось как-то жутко.

— Дядя, мы уйдем, ты тут один не забоишься? — спросил Семка.

Красноармеец слабо улыбнулся:

— Я вроде не из боязливых.

— Говорят, тут привидения по ночам бродят: белые в этом лесу расстреливали.

— В привидения не верю, а мертвых чего бояться? Ладно, ребятишки, идите.

Мы пошли. Но я вдруг представил себе: а что, если на месте этого красноармейца оказался бы мой отец, ведь он тоже в Красной Армии и его могут ранить! Хорошо ли будет, если его одного бросят в лесу?

Я уговорил Семку вернуться.

— Решили здесь заночевать, — сказали мы красноармейцу.

— А не хватятся вас дома? Заругают небось?

— Скажем, на рыбалке были.

— Ну, как знаете.

Мы принесли с гумна по охапке соломы и устроились рядышком. Выпала роса, стало прохладно. Может, от этого, а может, от непривычной обстановки и волнения мы долго не могли уснуть.

— Есть хочется, — пожаловался Семка.

— Ладно, перетерпишь, — сказал я.

… Проснулся я от птичьего гомона. Уже рассвело, и лесные птицы распевали на разные голоса.

Первым делом я посмотрел на красноармейца. Он разметался во сне, но дышал ровно, спокойно.

Я растолкал Семку:

— Вставай скорей. Пока он спит, сбегаем домой.

Не успел я войти в дом, как на меня напустилась мама:

— Где тебя но ночам носит?

— Мы рыбачили дотемна, я у Семки ночевал.

— Почему домой не пришел? Не привыкай по чужим дворам околачиваться. Ладно, садись за стол. Потом бери ведро и ступай на огород, пора капусту сажать.

Вот тебе и на! Но ничего не поделаешь, с мамой не поспоришь.

Поев, я отлил в туесок молока, нашел в курятнике три яйца и все это припрятал в сенях.

Я быстро управился с капустой, но мама не пустила меня со двора и заставила нянчить сестренку Анисью. Потом велела натаскать в кадку воды.

Только в полдень, прихватив молоко и яйца, я побежал в лес.

Семка был уже в шалаше.

— Ему совсем плохо, — сказал он с тревогой.

Красноармеец был в жару и без сознания. Мы принялись мочить тряпку в холодной воде и прикладывать ему ко лбу.

Восемь долгих дней ухаживали мы за раненым. Наконец он начал поправляться.

— Еще немного — и встану на ноги, — говорил он. Это вы, ребята, вернули меня к жизни, без вас я бы пропал.

Красноармейца звали Иваном Григорьевым. Он оказался бывалым человеком и рассказал нам разные интересные истории. Рассказал и про последний бой, про то, как был ранен. Объяснял нам, за что борется Красная Армия.

— Богатые живут за счет бедняков, заставляют их работать на себя, высасывают из них все соки. Красная Армия воюет за то, чтобы народ жил счастливо.

Это он верно говорил — про богачей. Вот у нас староста и лавочник всю деревню в кулак зажали. У них всегда хлеба много, еще прошлогодние скирды стоят необмолоченные, в хлевах и конюшнях полно скота и лошадей. И все это нажито чужим горбом. Недаром мой отец, когда уходил в Красную Армию, сказал: «Иду воевать за Советскую власть против богачей-мироедов».

— Скорей бы поправиться да снова в бой, — говорил Григорьев.

— Дядя Ваня, возьмите нас с собой на фронт, — просили мы его.

Он только смеялся в ответ.

— Возьмите! — не отставали мы.

— Сначала подрастите.

— Где ты носишься с утра до ночи? — сердилась мама. — Ни за Анисьей не приглядишь, ни по дому не поможешь. Дождешься у меня.

Попадало дома и Семке.

Чтобы задобрить матерей, мы с ним, встав утром пораньше, отправлялись на рыбалку. С реки мы никогда не возвращались без улова, так что матери были довольны. Днем же мы старательно помогали им по хозяйству, а ближе к вечеру, прихватив какой-нибудь еды, бежали к Григорьеву и сидели с ним, пока не начинало смеркаться.

Но тут подошла новая беда: мама заметила, что исчезают яйца.

— Неужто кошка или вороны в курятник повадились? — говорила она. — Надо будет последить.

Кроме того, я каждый день отрезал для Григорьева по большому куску хлеба, и как-то раз мама спросила:

— Что это ты на свою рыбалку столько хлеба таскаешь?

— Рыбу надо прикармливать.

— Хлеб-то уж на исходе, — пожаловалась она.

И верно, жизнь при белых с каждым днем становилась тяжелей. Богачи, как при царе, чувствовали себя полными хозяевами. Белые почти дочиста обобрали деревню: вывезли хлеб, масло и шерсть, свели со двора скотину. Скажет кто слово против, его хватали и отправляли в Можгу, где помещался их штаб.

Многие мужики, не вытерпев притеснений, тайком уходили к красным.

Я и Семка тоже решили податься к красным. Григорьев уже поправился и однажды сказал нам, что завтра уйдет искать своих.

Утром, когда мама пошла по воду, я надел чистую рубаху и новые лапти, натянул на голову картуз. Закинув за спину котомку, я сказал Анисье:

— Прощай, сестренка, ухожу далеко, иду сражаться с белыми.

Анисья смотрит на меня и молчит. Ничего-то она еще не понимает!

Поцеловал я сестренку, огляделся вокруг:

— Прощай, родной дом!

Тут я увидел в окно маму с ведрами и кинулся к двери. Пока мама подходила к воротам, я был уже за огородом.

Семка, как мы и условились, ждал меня на опушке леса.

Пришли мы с ним к шалашу — пусто! Григорьев ушел, не дождавшись нас. Семка скинул с себя котомку, повалился на солому и заплакал от обиды.

— Погоди реветь, — сказал я, — смотри-ка, на пеньке какая-то бумажка. — И я прочел, что было на ней написано крупными буквами: — «Не сердитесь, друзья, мне пора уходить. Вы ребята хорошие и смышленые, должны понять. Будьте здоровы, до новой встречи!»

Эта записка нас немного утешила. Было приятно, что Григорьев назвал нас друзьями. Если правду сказать, мы оба очень привязались к нему, и теперь, когда не стало его интересных рассказов, не стало тайны и опасности, мы заскучали.

Встанешь утром, подметешь избу, натаскаешь воды, повозишься с Анисьей. Потом придет Семка, притащит своего четырехлетнего братишку, поиграем во дворе. Тоска зеленая…

Но вот по деревне разнеслась весть: белые отступают! Обрывают телефонные провода, забирают лошадей и телеги. А через Валу мост сожгли.

Мужики стали прятать своих коняг, и мы с мамой спрятали своего пегаша за снопами в сарае.

Я поливал на огороде капусту, когда примчался Семка:

— Красные!

Мы бросились к воротам.

Серединой улицы строем шли красноармейцы. Жители радостно их приветствовали, мы, мальчишки, пристроились сзади и под музыку прошагали через всю деревню.

Потом я пошел домой — и Семка со мною. Глядим, у нас полна изба народу. Все в красноармейской форме, сидят за столом, а мама, веселая, подает им еду.

Мы смущенно остановились у порога, вдруг слышу:

— Сынок! Иди сюда!

Я бросился к отцу и повис у него на шее. Он крепко обнял меня, спросил:

— Как живешь?

— Хорошо. А ты?

— И я неплохо. Вот турнули Колчака из удмуртских лесов, скоро совсем свернем ему шею. Тогда заживем еще лучше. 

В это время один из красноармейцев вышел из-за стола.

— Дядя Ваня! — воскликнули мы с моим другом в один голос.