Сто шестой элемент

«Веснушка» покачал головой.

— Дрова мешают? — спросил Сенька, и мальчишка кивнул головой.

— Нет, вы скажите, дрова мешают! И некому их убрать!

Сенька опять разошелся и не заметил, как вошел шеф. Конечно же, он был куда старше нас, и ребята, когда он вошел, все вдруг встали и поздоровались нестройным хором.

— Значит, не выходит? — спросил шеф таким тоном, будто был в курсе всех дел и не к нам, а к нему приходили ребята вот уже два раза.

— Не выходит, Сергей Васильевич, — сказал Сенька. И добавил расстроенно: — На дворе трава, на траве дрова...

— Ну и как вы, Сеня, думаете? — спросил шеф. — Что дальше?

— Просто не знаю, — сказал Сенька. — Безобразие какое-то!

— Ага, — сказал шеф спокойно и улыбнулся. — Форменное безобразие. — Он подмигнул ребятам, и те сразу повеселели. — А ну-ка пойдемте на ваш знаменитый двор! Пойдемте-ка уберем ваши дрова!

Сенька вопросительно посмотрел на меня. И мы разом поднялись из-за своих столов.

Двор был не близко. Но и не так уж далеко.

«Веснушка» повел нас по длинному коридору и показал комнату, где жил домком. Шеф постучался. Дверь открылась, и вылез здоровенный мужик с седой щетиной на месте бороды и в зеленом замасленном кителе.

— Ну? — спросил он. — Вам чево?

— Мы из газеты, — начал было Семен.

— Нащет площадки? — поинтересовался домком,

— Ага, — ответил шеф ему в тон. — Нащет ее самой.

— Не могем! —сказал замасленный френч. — Дровишки тама одной старушенции. Не хотит убирать.

— А вы с ней говорили? — спросил я.

— Хе-хе, она и говорить не хотит.

— Ну-у? — удивился шеф. — Вот так старушенция! Свирепая? — поинтересовался он у домкома.

— Точно! — обрадовался тот. — Свирепая!

Шеф повернулся к нам и сказал:

— А ну, ребятки! Сложим свои головы на дворе дома номер восемьдесят шесть!

Мы весело застучали ботинками за шефом, и из комнат коммунального коридора стали выглядывать удивленные лица. «Веснушка» бодро показывал нам путь.

«Свирепую» старушку звали Анна Ивановна.

— Что ж вы, бабушка, — сказал шеф. — Нехорошо! Ребятишкам играть негде, а вы дрова убрать не хотите!

— Ми-и-лай! — ответила бабка молодым голосом. — Да откуда ж мне! Вот пильщиков подрядила, так у них очередь. Как за квартирами. Говорят, через месяц придем. А если раньше надо, — плати проценты. А какие у меня проценты? Одна пенсия.

Старушка оказалась довольно прогрессивной и быстро поняла, что навстречу ей идет не кто-нибудь, а сама общественность. Предложение распилить дрова бесплатно, силами двора, она встретила, с одной стороны, одобрительно, а с другой — недоверчиво.

— Ой, милай, — сказала она весело шефу. — Да кто ж пилить-та будет?

— Идемте, бабушка! — сказал шеф и пошел вперед.

— Шагайте, бабуля! — сказал ей Семен. — Общественность вас не забудет.

— Пожалуйста, бабушка, — сказал я, и мы все гуськом вышли на вечерний двор.

Мы деловито обошли гору толстенных сосновых бревен. Они лежали прямо посреди двора и были накрепко обмотаны железной проволокой — чтоб не разворовали.

Потом шеф подошел к зеленому френчу и сказал решительно:

— Дайте нам пилу!

Домком внимательно разглядывал нас: видно, мы не внушали ему доверия. Он крепко сомневался, что мы из редакции. Он никак не мог поверить, что начальство, а, по его мнению, в газете работало одно начальство, может прийти во двор и вот так собственноручно пилить вдруг дрова. Он явно принимал нас за самозванцев. Но высказать это вслух не решился и не торопясь побрел за пилой.

Мы с Сенькой не теряли зря времени. Я принялся разматывать оградительную проволоку с дров, а он сделал круг по двору в поисках козел. Сенька долго кружил вдоль серых сараев с многочисленными дверцами и гирляндами тяжелых железных замков на них. Козлы были в каждом сарайчике. Но их отделяли от Сеньки железные замки, которые даже Сенькино упорство не могло открыть. Он мчался вдоль дверей и замков и скрежетал зубами.

Во дворе появились любопытные. Они стояли вдали от нас и недоверчиво разглядывали подозрительную троицу, которая копошилась у них во дворе. Особенно им не нравился Сенька, который шастал возле их замков.

Наконец Семен нашел дряхлые, полуразвалившиеся козлы. Ножки у них пронзительно скрипели и шатались. Сенька приволок их к дровам.

Домком принес пилу и даже топор. Потом мы трое поднатужились, с пыхтением подняли толстое бревно и положили его на козлы.

«Кр-р-р-ак!» — и одна ножка у козел с протяжным воплем отлетела. Бревно наклонилось в сторону и с гулким оханьем упало на землю.

— Семеновна! — позвал кто-то спокойно. — Твои козлы ухайдакали!

Из толпы любопытных вырвалась тетка в платке, подвязанном на самый лоб, и метнулась к нам.

— Ох, идолы окаянные! — закричала она. — Козлы мои доломали. Кто платить будет?

Толпа заволновалась.

Я опешил. Я не знал, что сказать. Ведь в следующую минуту нас запросто могли изгнать с этого двора. Тем более что зеленый френч, он же домком, уже вертелся в толпе, крутил головой и пальцем показывал на нас.

В эту минуту к тетке подошел Семен и вдруг сказал:

— Вы Семеновна?

Она кивнула.

— А я Семен!

Это произвело на тетку неожиданное впечатление. Нижняя челюсть у нее отвалилась, и рот открылся. Она не сводила глаз с Сеньки и молчала. Толпа утихла. А он продолжал:

— Стыдно иметь такие козлы!

А потом крикнул, обращаясь к тетке, так, чтобы и остальные все слышали:

— Зажались все! — крикнул он. — В каждой сарайке, поди-ка, хорошие козлы есть!

Толпа безмолвствовала.

Тогда Сенька добавил уже спокойнее:

— Ладно, Семеновна, не волнуйся! Сварганим мы тебе сейчас козлы — век благодарить будешь!

Я глядел на Сеньку, завороженный. А он взял топор, ловко поддел из бревен пару ржавых и гнутых гвоздей, распрямил их и подошел к козлам.

Я с замиранием сердца смотрел на Сеньку. Да если б только я! Весь двор смотрел на него. И Семеновна, и старушенция Анна Ивановна, и домком в зеленом френче, и мужики, которые перепилили на своем веку не один кубометр собственных дровишек и смастерили себе не одни козлы. И «веснушка» смотрел на Сеньку и вся малышня — с надеждой и верой.

Я же глядел на Сеньку со страхом. Шеф — с усмешкой.

Никто, кроме меня, — ни шеф, ни «веснушка», ни другие не знали, что Сенька родился и вырос в большом каменном доме с паровым отоплением. Он никогда в жизни не пилил дров и уж тем более не мастерил козел. У него были интеллигентные родители — преподаватели литературы в университете, и Сенька никогда не испытывал тяги к технике. Даже к такой примитивной, как топор и гвозди.

Я боялся только одного — первого удара. Я ждал, что Сенька непременно попадет мимо гвоздя, ударит по пальцам, и все во дворе засмеются над нами и разойдутся по домам, и тогда — все кончено, мы уйдем с позором, побежденными.

А Сенька приложил козлиную ногу к «туловищу», приставил гвоздь и перед тем, как замахнуться, взглянул на меня. Я увидел почти остекленевшие Сенькины глаза и жилку на шее. Жилка билась и вздрагивала. Сенька волновался, как никогда в жизни.

Вот он легонько замахнулся и ударил. Я зажмурился. Но удар оказался сухим и точным. Сенька бил по гвоздю, как заправский плотник. Первый гвоздь он забил с трех ударов, второй — с двух. Потом он потряс посильнее козлиную ногу — крепко ли? — и небрежно кинул топор в сторону.

Мы взялись за бревно и положили его на козлы. Они даже не пискнули. А по Сенькиному лбу катилась капелька пота. Вот что могут сделать с человеком какие-то козлы! Я облегченно вздохнул. Все-таки молоток, Сенька!

Потом мы с Сенькой пилили бревна, и тонкое золотистое крошево опилок забивалось в наши остроносые австрийские полуботинки, падало на брюки, но мы не замечали ничего этого, а пилили, пилили, пилили.

Чурбаны со скрипом отваливались от бревна, и время от времени шеф подменял одного из нас.

Потом мы стали меняться все чаще. Ломило в пояснице. Каждый раз, отрываясь от пилы, было все труднее разогнуться, не схватившись за спину.

Мы пилили со страшной скоростью, и только шеф, становясь в пару с кем-нибудь из нас, сдерживал пыл, сохраняя жалкие остатки нашей энергии.

Я чувствовал, что рубашка моя промокла вся и прилипла к спине. Пот катился с нас ливнем.

А гора чурок росла и росла, мешая пилить.

Тогда «веснушка» и девчонка в красном платье принялись откатывать чурки в сторону. Завозились и другие ребята. Даже два карапуза, те, что всегда молчали и только песок сыпали сквозь дырочки своих сандалий, надувшись, как пузыри, силились поднять тяжелую чурку. Они пыхтели где-то возле моих ног, похожие на двух муравьишек, которые не могут осилить свою ношу. Краем глаза я смотрел на них. Вот они поставили чурку на попа, но сырая болванка наклонилась прямо на одного малыша. Сейчас придавит! Я бросил пилу и кинулся к чурке. А когда повернулся, пила снова пела. Какой-то парень захватил мое место, а бойкая Семеновна уже разжимала побелевшие пальцы Семена, из последних сил сжимавшие пилу.

Мы разогнулись и шагнули вбок. Рядом появился шеф. Дрожащей рукой он протянул нам по сигаретке. На нас никто не обращал внимания. Небритый домком, скинув замасленный френч, заправски помахивал топором. Какие-то толстые тетки, что стояли в толпе, тащили от сараев еще одни козлы.

Сенька толкнул меня в бок. В сторонке два мужика, скинув рубахи и одинаковые синие майки, играя мускулатурой, отбивали колуны.

Оглянуться мы не успели, как уже не одна, а три пилы звенели во дворе.

Вечернее солнце заглянуло между сараев, сделав медными лица людей, их руки и одежду. Пилы, поблескивая на солнце, как серебряные смычки в руках скрипачей, пели разудалую абстрактную симфонию. Топоры, всплескивая на подъеме, ухали ровно и методично, будто барабаны. Шум и скрежет стояли ужасные, а нам они казались самой сладкой музыкой.

Откуда-то из-под локтя вынырнула Анна Ивановна, владелица дров. Она держала в ладонях невиданную медную кружку, литра на полтора, самое малое.

— На-ко-те, милые, испейте.

Я передал кружку Сеньке, а он шефу. Шеф посмотрел на нас, прищурясь, и отпил свое. Мы пропустили кружку по кругу, и остатки я вылил Сеньке за шиворот. Он загоготал от удовольствия, и мы закурили еще по одной.

Анна Ивановна исчезла так же, как и появилась. Вокруг шумела рабочая карусель, и людям было не до нас.

Мы повернулись и потихоньку тронули домой.

Шеф шел молча, только изредка улыбался. На углу он пожал нам руки и спросил:

— Ну как, журналисты?

— Да ничего, Сергей Васильевич!

Потом мы с Сенькой отправились в общежитие, и, хотя было до него рукой подать, добирались мы долго-долго. Мы шагали по тротуарам мимо старых деревянных домишек, обросших черемухой, щелкали каблуками австрийских полуботинок по асфальту широкого проспекта и болтали о том о сем. Нет, ни о чем серьезном мы не говорили. Мы просто дышали прохладным вечерним воздухом.

— Говорят, — сказал Сенька, — чтобы хорошо о чем-то написать, надо самому все это прочувствовать...

— Ага, — ответил я, — говорят...

— А как тут будешь писать о физиках? — спросил он. — Я же не физик. У них там тысячи опытов. Расщепляют... А я...

— А что ты? — сказал я. — Они расщепляют атомы, а ты — дрова.

Мы до поздней ночи добирались до общежития, которое было рядом. Приятно гудели руки. Мы шли и болтали о том о сем.

Нет, ни о чем серьезном мы не говорили.