Я и графоман наивной звезды

Хвалев Ю. А

Я И ГРАФОМАН НАИВНОЙ ЗВЕЗДЫ

Я сделал уже третий звонок, но дверь почему–то не открывали. Посмотрев на часы, затем на номер квартиры: все совпадало, мне должны открыть, вернуть мою рукопись. Я надавил большим пальцем на кнопку еще раз.

— Откройте же, наконец.

— Кто это?! — спросили за дверью.

— Это я, Лев Яковлевич! — ответил я, назвав свою фамилию, имя, отчество, от кого пришел и зачем.

Послышалось щелканье замка, дверь приоткрылась настолько, насколько ей позволила цепочка. В проеме показалась седая, козлиная бородка, картошкой нос, на котором находились очки с бегающими мелкими глазами, недоверчиво осматривающие меня.

— Вы, от Марии Степановны?

— Да, — сказал я. — Здравствуйте, Лев Яковлевич.

— Проходите. — Он жестом пригласил меня в свой кабинет, предложил сесть.

— Так это вы автор этого произведения? — он достал из ящика стола мою рукопись.

— Я.

— Написано хорошо, я бы даже сказал талантливо…

На моем лице появилась улыбка, я словно бабочка, порхал, размахивая зелеными крылышками, навстречу мне летела другая бабочка — это был мой талант, — размахивая желтыми крылышками. Мы встретились, затем она развернулась и полетела от меня. Я за ней, она в подъезд, я за ней, она в квартиру, я за ней, она в комнату, я за ней. В комнате, на кожаном диване, абсолютно голая, похожая на жабу, лежала толстая баба.

— Здрасти, — сказал я. — А где бабочка?

— Я ее съела и теперь я твой талант, — ответила баба.

— Вы?!

— Да. А то, что на диване лежу, я немного устала и решила отдохнуть, а голая, хотела показать себя во всей красе. — Ну, как, хороша ли я?

— М–м–м.

— Если хочешь, ты можешь заняться со мной любовью. Я знаю, что ты еще мальчик.

— С талантом заниматься любовью? Нет, извините. Вы лучше полежите, отдохните, а я пойду…

— Простите, Лев Яковлевич, что вы сказали?

— Написано талантливо, но сюжет наивен и мало интересен, очень много графоманства. Нужно писать красивее, глубже, интереснее, больше. Я на полях сделал пометки, замечания, рекомендации.

— Держите, — он протянул мне рукопись. — Когда все исправите, пусть Мария Степановна мне позвонит.

Я вышел из подъезда и направился к трамвайной остановке. Лев Яковлевич был шестым, или седьмым человеком, который редактировал мою повесть. Каждый, кто прикоснулся к ней, добавлял что–то свое, другой вычеркивал и снова добавлял, добавлял и вычеркивал. Если собрать все переделки вместе, получится совместное творчество объемом несколько томов наивного графомана. Вернее графомана наивной звезды. Пустой трамвай вез меня домой, сейчас у рынка он повернет налево, а у стадиона направо, проедет еще немного и тупик, конечная остановка. Даже если скомандовать ему, чтобы он сделал шаг влево или шаг вправо, выполнено не будет, рельсы не давали ему такого маневра, он ехал туда, куда пролегал путь. Я был частью этого трамвая. Почему частью? Я был просто трамваем, на двух ногах, со своими рельсами и тупиком.

— Мам, хорошо, что я тебя застал.

— Я уже убегаю. У меня лекция. Ужин на столе. Да, ты был у Льва Яковлевича?

— Был.

— Что он сказал?

— Сказал, что нужно писать глубже. Что–то на полях написал.

— Хорошо, мы с тобой все исправим.

— Мам, я с тобой хотел поговорить. Мне кажется, что повесть неудачная, ее место в мусорной корзине.

— Ты что еще такое выдумал?

— Я не буду больше ее править.

— Оставь прыщавое упрямство при себе! Хочешь к шлифовальному станку встать?!

— Мам, причем здесь твой шлифовальный станок?!

— Потом поговорим. Я побежала.

Это ее любимое выражение «встать к шлифовальному станку» Когда я учился в школе, она говорила: «Если не хочешь шлифовать пол, как тетя Люба, учись только на пять». Когда пугала армейскими страшилами говорила: «Если не хочешь шлифовать автомат, сапоги командиров, — обязан поступить в литературный институт». Я взял из отцовского кабинета большую советскую энциклопедию и стал искать на букву Ш…

— Так. Вот… Шлифовальный станок…

Прочитав и наконец–то уяснив в свои неполные восемнадцать лет, что такое шлифовальный станок, я улыбнулся. Оказывается, бывают даже планетарные шлифовальные станки.

— К черту бабочек. Я сам могу летать. У меня есть планетарный шлифовальный станок. Где здесь мой талант? Ей ты, женщина с опухшими сиськами, съела бабочку и прохлаждаешься, вставай с дивана и полетели. Только не говори, что природа на мне решила отдохнуть, я начинаю работать, первым делом я буду тебя доить. Нашим топливом будет твое молоко, перемешенное с моей многоатмосферной спермой. Ура! Земля уходит из–под ног. Полетели на встречу наивной звезде. Я дергал за все ручки своего планетарного шлифовального станка, откуда–то снизу вылетали отдельные листы моей повести, на которых было красным карандашом написано: «великолепное произведение» и подпись «Лев Яковлевич», «срочно опубликовать» и подпись «Лев Яковлевич», «присудить первую премию и выплатить гонорар» и подпись «Лев Яковлевич»

— Почему Лев Яковлевич? Наверно, опечатка, мою повесть должен подписать Лев Николаевич… Толстой? — я посмотрел на голосистую бабу.

— Я не толстая? — обиделась голая баба. — А что касается Львов, ты всегда будешь от них зависеть, потому что ты наивный кролик. Забудь про свою звезду, на этом аппарате далеко не улетишь!

В прихожей зажегся свет, я вышел из кухни и посмотрел на маму.

— Ты еще не спишь?

— Нет.

— Работал с рукописью?

— Нет. Мне нужно с тобой поговорить, мама.

— Завтра поговорим. Хорошо? Завтра…

Завтра я пойду и заберу документы из литературного института. Но об этом пока не знал никто, ни я, ни мама, ни голая талантливая баба, ни планетарный шлифовальный станок, ни Лев Яковлевич, ни кто.

Я мерил шагами мокрые улицы, кивком головы здороваясь с зонтами случайных прохожих, полет превратился в реальность. Реальность моего положения, умноженная на сделанную глупость, давала результат обыкновенного начала. Начала, к которому я был не готов. Находясь в подвешенном состоянии, очень легко сочинять. Темы, на предмет написания, как звезды в ночном небе, возникали сами по себе и исчезали.

— Эта тема вам по душе?

— Нет.

— А эта тема вам нравится?

— Нет.

— Может, этот сюжет, вам интересен?

— Да.

Я остановился около большой таблички, которая была прикреплена к желтому двухэтажному зданию с одной дверью.

«Заводу срочно требуются шлифовщики, ученики шлифовщиков. Администрация».

Я вошел в дверь, прошел по коридору, уперся в другую дверь с табличкой «отдел кадров». Я сделал первый шаг в самостоятельную жизнь, постучавшись в эту зеленую, несколько раз перекрашенную дверь.

— Разрешите войти?

— Входите.

— Я по вашему объявлению. Хочу устроиться на работу.

— Прописка есть?

— Есть.

— Разряд есть?

— Нет.

— Значит, учеником. Условия такие: три месяца обучения зарплата три тысячи, потом разряд, зарплата шесть тире восемь тысяч. Отпуск 36 дней оплачиваемый. Питание, путевки в санаторий, проездной на месяц — все это бесплатно. Устраивает?

— Да.

— Так, давай документы. Фотографии принес, хорошо. Медицинские справки есть, хорошо. Пиши заявление, заполняй анкету, вот образец.

— Призывник? — она изучающим взглядом смотрела на меня. — Ну что молчишь, в армии служил?

— Я свободен…

Расталкивая призывников, мы вползали в одну дверь кабинета и выползали из другой, снова вползали и выползали из кабинета. В этот момент мы были похожи на маленького ужика, у которого только голова и хвост, а туловища не было. Головой была мама, а я был хвостом. Я успевал раздеваться по пояс, широко открывал рот, показывал язык, говорил: «А–А–А». В это время мама без перерыва говорила, и говорила, показывала кучу справок и бумажек. Потом хвост, то бишь я, был отброшен и ждал у кабинета главврача, а мама была внутри. Она вышла с серьезным видом и тихо сказала: — Свободен.

— Я свободен. То есть, освобожден, — уверенно сказал я.

— Завтра в пятницу, без четверти восемь у проходной, — она листала мой военный билет. — Получишь пропуск, встретишься с наставником и начнешь работать, — она взяла анкету, заявление.

— А сегодня нельзя?

Она сняла телефонную трубку и начала звонить.

— Алло, Пал Петрович. Это Нина Игоревна из отдела кадров. Новенького к вам на участок оформляю, учеником. Рвется в бой. Да, у меня сидит. Сегодня пройдет по разовому пропуску. Хорошо.

— Сейчас пришлют за тобой. Вот пропуск, у мастера потом отметишь, и талон на обед.

— Не нужно, у меня есть деньги.

— Бери, уже положено. Деньги нужно сначала заработать, а потом тратить. Вижу, что маменькин сынок. Да ты не обижайся, у меня трое таких как ты. Старший второй год поступает в институт, двое в старших классах.

— А я ушел из института. Из литературного института, сам ушел — задумчиво добавил я.

Она не доверчиво посмотрела на меня. Я достал из папки журнал за прошлый год «стихи и проза XXI век», открыл десятую страницу, взял ручку и написал: «Нине Игоревне: желаю здоровья, счастья и долгих лет благополучия и поставил подпись».

— Это вам, от меня, — я положил журнал на ее стол. Мне хотелось произвести впечатление, потому что губошлепом, маменькиным сынком быть не хотелось. Она посмотрела в журнал, затем на меня, потом опять в журнал.

— Стихи? Твои?

— Мои.

— Спасибо.

Нина Игоревна настолько была удивлена и взволнована, что начала читать десятую страницу вслух. Ее голос заглушили грохочущие по коридору шаги, зеленая дверь распахнулась, и в нее влетел долговязый парень в джинсовой кепке, из–под которой в разные стороны торчали рыжие длинные волосы.

— Нина Игоревна, я вас приветствую! Кто здесь на новенького?

— Олег, ты по–другому не можешь? Всегда у тебя трамтарарам.

— Не трамтарарам, а тары–бары, растабары, — он улыбнулся и протянул мне руку.

— Меня зовут Олег.

— А меня Леонид.

— Пойдем, пообедаем.

Я взял под мышку папку и пошел за ним. Столовая оказалась зданием из трех этажей, разделявших всех работников по принципу питания. На первом этаже было диетическое питание по талонам, на втором свободный выбор за деньги, на третьем комплексный обед по талонам. Мы поднялись на третий этаж.

— Мне столько не съесть, — сказал я. — Как можно после такого обеда работать?

— Ешь, набирайся сил, — ответил Олег. — Ты устроился сюда, что бы «перекантоваться» год? В институт не поступил?

— Да нет, просто устроился.

— А я в этом году снова провалил экзамены. До армии поступить не смог, представляешь, полбала не хватило.

— А куда ты поступал?

— В музыкальное училище имени Гнесеных.