Королевство Уинфилда

Мальчик застыл, отпрянул на несколько шагов и упёрся спиной в Оуена. Братья прижали его с обеих сторон. Его выдали следы на свежем снегу.

– Погляди, – сказал Риз брату. – Первaя добыча! Что я тебе говорил, а? Хорош новичок. Отец не ошибся.

– Нюх, как у собаки, – подтвердил Оуен. – Надо же, учуял последнее живое тело во всём лачуге. Фрейзер будет доволен.

Братья паясничали, скакали и одобрительно трепали мальчика по волосам.

– Давай её сюда, – потребовал Риз уже более серьёзным тоном. – У нас вся ночь впереди. Надо ещё пару домов обшарить.

Но мальчик прижал находку к груди.

– Пропустите нас.

Он не молил о пощаде. Он требовал, чтобы перед ним расступились.

Братья озадаченно переглянулись. Они ещё не успели как следует рассердиться.

– Что ты сказал? – спросили они почти одновременно.

– Пропустите, – всё так же спокойно повторил мальчик.

Братья опять переглянулись.

– Такой шутки я давно не слышал, – сказал Риз. – Хватит дурачиться. Надо же принести домой добычу. Отец лопнет от гордости. И наградит тебя, как обещал.

– Вас пожрёт преисподняя, – сказал мальчик без капли сомнения.

Он не успел закончить. Риз ударил его кулаком в челюсть. Оуен, не ожидая особого приглашения, присоединился к брату.

Мальчик не знал, как долго он пролежал в снегу. Он не видел лица братьев. Он только слышал их голоса над своей головой. Опять же, в этих голосах почти не было гнева, только недоразумение и какое-то странное сожаление.

– Поверишь ли: oтец потратил на него полгода? – спрашивал Риз. – И что он теперь с ним будет делать?

– Чёрт его знает, – отвечал Оуен. – Но мне любопытно посмотреть. А ведь он и правда думал, что ему удастся уйти. Хватило же духу! Я ему даже завидую.

– Нашёл чему завидовать, кретин! Погоди, увидишь, как отец с ним разделается. Ставлю два шиллинга на карту, что этот бунтарь окажется на мясной доске Фрейзера.

Мальчик частично пришёл в себя и приподнялся на локте. Он не мог говорить, потому что его рот и нос были наполнены кровью. Его челюсть, выбитая из суставов, отвисла.

Сыновья Нила стояли над ним, но он не смотрел на них. Его глаза искали маленькую девочку. Ему показалось, что он слышал её плач, но он её не видел.

Когда братья увидели, что он пошевелился, их первым порывом было продолжить начатое. Оуен уже занёс ногу над головой мальчика, но Риз оттолкнул брата в сторону.

– Пусть отец его добьёт. Последний удар за ним по праву. Мы своё сделали.

Ребёнок чувствовал, как его тащили за ноги по снегу, который казался раскалённым песком. Вдруг снег превратился в каменный пол. Мальчик понял, что его волочат в подвал, когда его голова ударилась о ступеньки. С каждым рывком его подбородок врезался ему в грудь.

– Осторожно, – говорил Риз. – Не сломай ему шею. Мы должны отдать его живым. Па наверняка захочет с ним поговорить на прощание.

Оуен выругался раздосадовано, выпустил ноги мальчика и потащил его за руки, что было тяжелее.

– Не ной, мы уже тут, – подбодрил Риз брата. – Мистер Фрейзер примет нас радушно.

Лестница была не длиннее шести метров, но мальчику она показалась бесконечной. Он был уверен, что его черти тащат в ад.

Резкие рывки неожиданно прекратились. Он услышал скрип двери. Чьи-то руки приподняли его с каменного пола и положили на гладкую твёрдую поверхность. Сквозь распухшие веки мальчик видел яркий свет, который излучала лампа, подвешенная к потолку. Если бы его нос не был наполнен загустевшей кровью, он бы уловил запах спирта и перекиси.

Братья, которые притащили его в это место, куда-то исчезли. Он уже не слышал их голосов. У людей, которые остались с ним в комнате, была более тяжёлая походка. Они устало волочили ноги и часто вздыхали.

Вдруг один из них заговорил. Мальчик вздрогнул, ибо этот голос принадлежал Нилу Хардингу. Звучал он печально и почти виновато.

– Поверьте мне, мистер Фрейзер, я обычно не убиваю своих охотников. Ведь я столько в них вкладываю. У меня были такие надежды на этого ребёнка. Cам не знаю, что случилось, почему мои методы не сработали. Я бы с радостью дал ему возможность исправиться. Я бы ещё раз повторил курс внушения. Мне больно от него отказываться. Но вы же видите, что мои сыновья сделали с его лицом! Возможно, они ревновали. Да что толку говорить об этом теперь? Даже если он выживет, то никогда не станет профессиональным преступником. У него будет лишком много особых примет. Теперь он мне не нужен. Мистер Фрейзер, я сдаюсь, впервые за всю свою жизнь. В ваши руки я отдаю своего любимого ученика. Делайте с ним то, что считаете нужным. Вот ваша возможность работать с ножевыми ранами. Только умоляю вас: не заставляйте его слишком страдать.

Голос Нила надорвался, будто он был готов разрыдаться. Как бывший актёр, Нил всё переживал остро и драматично, даже собственные зверства.

Мистер Фрейзер слушал откровения бандита с невозмутимостью, свойственной медикам. Он уже два года вёл торговлю с Нилом, чьё поведение всё это время было трезвым и деловым. Хирургу ничуть не улыбалось слушать продолжение этого трагического монолога. Ему хотелось начать работать как можно скорее. У него было свежее мясо, в которое ему не терпелось вонзить скальпель. Когда его терпение истекло, мистер Фрейзер высыпал на стол горсть монет.

– За ваши услуги, мистер Хардинг. Приятно провести остаток вечера.

Нил молча кивнул, смёл монеты в ладонь, даже не пересчитав, поднял воротник куртки и вышел, оставив дверь полуоткрытой. В комнате остался мистер Фрейзер. Он свободно расхаживал по своей лаборатории, рылся в инструментах и смешивал растворы. У него впереди была ночь открытий. Наконец-то он остался наедине со своими подопытными кроликами. Настроен он был крайне оптимистично, судя по мелодии, которую он напевал себе под нос.

Постепенно исходящий от лампы свет восстанавливал силы мальчика, возвращал ясность мысли. Казалось, этот свет был его союзником. Теперь ребёнок точно знал, куда его принесли и зачем.

Он напряг все мускулы в теле, чтобы проверить, есть ли у него переломы. Его ноги и спина ныли, но, к счастью, кости были целы. Он чувствовал, что ноги смогут его удержать, если он найдёт в себе силы подняться со стола. Кровь вокруг его глаз запеклась, и он видел кое-что из своего окружения. Он заметил, что дверь осталась полуоткрытой, и решил, что мог бы бесшумно выскользнуть.

Он не видел Теда Фрейзера. Для него этот человек был просто голосом, блуждающим по комнате. Этот голос то и дело затихал. Казалось, хирург забыл про свою жертву. Он стоял за книжным шкафом, перебирая записи. Теперь его пение было чуть слышным.

Мальчик, внимательно следивший за менявшейся интонацией этого голоса, понял, что это его единственный шанс вырваться на волю. Он вдохнул поглубже и, переборов боль в костях, соскользнул со стола на пол. Всё это случилось абсолютно бесшумно. Подошвы его башмаков разбухли от влаги и не издали ни звука.

Мальчик прополз под столом по направлению к выходу. Откуда у него взялись силы взлететь по ступенькам? Чьи-то невидимые руки тащили его за воротник, подталкивали его в спину, поддерживали под локти.

Весь побег занял не больше пятнадцати секунд. Мальчик выбрался на улицу и нырнул в метель, которая была в самом разгаре. Снег падал наискосок крупными липкими хлопьями. Как и лампа в подвале Теда Фрейзера, метель была сообщницей мальчика. Она его приняла и тут же скрыла, сделала его невидимым, спрятала его следы. Он чувствовал, что он был не совсем один. На его стороне были силы природы. После его последнего столкновения с людьми никакая буря, никакая тьма не могли устрашить его.

Он бродил по улицам наобум, не задумываясь над тем, куда его несли ноги. Так он забрёл в один из более благополучных кварталов Бермондси. В некоторых окнах горели огни, но мальчика они не притягивали. Он боялся постучаться в двери, потому что ему казалось, что за каждой дверью прятался Нил Хардинг или один из его сыновей. Казалось, что весь пригород во власти клана Хардингов. Присутствие этого человека ощущалось повсюду. Он правил трущобами Саутворка.

Ребёнок чувствовал, как силы опять его покидают. Несколько раз он спотыкался и падал, и каждый раз вставать на ноги было труднее и труднее. В конце концов он облокотился на стену одного из домов и так и остался стоять, опустив голову и закрыв глаза. Холод притупил его страх. Умирать, оказывается, не так уж и страшно. Во всяком случае, это не так страшно, как убегать от кого-то. Мёртвого уже не поймаешь.

Внезапный прилив тепла заставил его встрепенуться. Он с трудом приоткрыл глаза и посмотрел вокруг. Неужели его воображение его дразнило? Нет. Тепло выходило сквозь щель в окне на нижнем этаже. Стекло было теплее на ощупь, чем стены. Должно быть, внутри горел камин.

Ребёнок прижал онемевшие руки к стеклу. Даже такое незначительное количество тепла показалось ему райским блаженством. Стекло треснуло под весом его тела, и он упал в подвал таверны «Золотой якорь». Затем он услышал лай Нерона и сердитый голос доктора Гранта.

6

– Ну, и что дальше? – нетерпеливо спросил МакЛейн, когда они остановились у входа в Сен-Габриель. – Ты нас сюда привёл, чтобы показать нам покрашенный забор?

Кончиком башмака мальчик вывел две буквы на снегу: НХ. Констебль не сразу понял, что эти буквы означали, но его подчинённый Хемминг сразу узнал инициалы.

– Нил Хардинг. Он же директор школы.

Мальчик утвердительно поднял правую руку и тут же указал на нижний этаж левого крыла здания. Именно там Нил держал новое поколение преступников. Воспитанники школы свято верили, что там хранилась провизия.

– Сколько там человек? – спросил констебль.

Мальчик показал три пальца.

МакЛейн знаком приказал Хеммингу следовать за ним. Ребёнок остался у калитки, глядя сквозь прутья на то место, в котором его пытали на протяжении шести месяцев. Через несколько секунд раздался грохот падающей мебели. Входная дверь опять распахнулась, и на пороге появился Нил Хардинг. Его руки были скованы наручниками. За ним вышли полицейские. Сыновей главаря не было видно. Должно быть, они продолжали охоту.

Нил не пытался доказать свою невиновность. Полиция застала его за очередным сеансом «усиленного внушения». При таком количестве улик не было нужды в допросе.

– Ну, теперь шериф точно закроет школу, – сказал констебль. – Куда теперь девать малышню? Приюты и так по швам трещат. И нам больше хлопот отлавливать эту шваль.

Нил шёл с высоко поднятой головой. Выражение его лица было такое же, как и у арестованного Теда Фрейзера. Взгляд его упал на мальчика, стоявшего за оградой. Главарь шайки и бывший подчинённый посмотрели друг другу в глаза.

– Ну что, малыш, хотел честной жизни? – спросил Нил. – Получай. Теперь у тебя нет выбора. Попробуй и докажи человечеству, что ты не чудовище и не преступник.

Офицер Хемминг толкнул Нила в спину. Не мигая, мальчик смотрел, как его мучителя уводят. Мало-помалу действие обезболивающего стало заканчиваться. Нервные окончания начали просыпаться. Это ещё была не боль, а лёгкое покалывание. Судя по словам доктора Гранта, все страдания были впереди.

* * *

Когда МакЛейн привёл мальчика в «Золотой якорь», Том слегка приоткрыл входную дверь, чтобы впустить их, и тут же её захлопнул, точно опасаясь, что новая беда проскользнёт в его дом через щели.

– Клянусь вам, – сказал он МакЛейну, – я не имел никакого отношения к тому, чем занимался мистер Фрейзер. Надеюсь, вы мне верите.

– У вас нет нужды оправдываться. Я не собираюсь тащить вас на станцию и устраивать допрос. Хватит с меня арестов на одну ночь. Кстати, спасибо за фонарь и собаку. Вы тут присмотрите за мальчишкой…

– Постараюсь, – пообещал Том. – Имейте в виду: я уже восемь лет не работал по профессии.

Когда констебль ушёл, Том запер входную дверь на засов и прижался к ней спиной. Так он и простоял несколько минут, скрестив руки на груди. Он оказался в незавидном положении наедине с двумя пациентами. За ночь его таверна превратилась в больницу.

– Я не люблю разбрасываться громкими словами, – обратился он к мальчику, – нo ты своего рода… герой. Во всяком случае, так считает офицер МакЛейн. За то, что ты помог властям поймать двух преступников, тебя самого не будут судить. Слышишь? На этот раз тебя не посадят. Ты останешься со мной, пока не заживут раны. Потом отработаешь материальный ущерб, который ты нанёс моей частной собственности. И когда мы с тобой рассчитаемся, тогда власти тебя куда-нибудь пристроят. Тебе наверняка не хочется идти в приют или на завод. Ничего, для тебя найдутся возможности во флоте. Сейчас и восьмилетних принимают. Ты бы хотел плавать на корабле? Все мальчишки любят море.

Ребёнок слушал Тома, но его взгляд был прикован в девочке, которая лежала на кресле, завёрнутая в полотенце. На виду было только её восковое личико.

– На твоём месте я бы не смотрел в ту сторону, – предупредил его Том. – Я её сюда принёс не для того, чтобы спасти, а только чтобы облегчить её страдания. Я дал ей ударную дозу опиума. Оказывается, у меня ещё был флакон, о котором я позабыл. Не волнуйся: ей не больно. Через пару часов всё будет позади. Да не смотри на меня так! Я ничем не могу ей помочь. Она потеряла слишком много крови. Её пульс слабеет. У неё кончики пальцев посинели, а глаза не реагируют на свет. Когда я приподнимаю ей веки и пускаю свет в лицо, у неё зрачки не сокращаются. Фрейзер пустил ей кровь, чтобы наблюдать за тем, как органы будут сдавать один за другим. Наверное, я всё-таки открою таверну. Надо создать видимость благополучия. Ступай наверх. O девчонке не думай. Она и часа не протянет. Когда ты проснёшься, её уже не будет.

Мальчик не пошевельнулся, но его дыхание участилось. По-видимому, его раны открылись и вновь начали кровоточить, так как тёмные пятна на повязках стали обширнее. Заметив, что у ребёнка веки задрожали, Том отступил на несколько шагов назад и замахал руками, точно распугивая птиц.

– Ну нет, милейший, только не слёзы. Кровь я ещё могу худо-бедно стерпеть, но не слёзы.

Часть третья

СТАЛЬНОЙ УРОЖАЙ

(Ротергайт, квартал Саутворка, пригород Лондона, 1854)

1

Серрейская коммерческая пристань представляла собой отдельную вселенную, покрывая площадь около четырёхсот акров. Её соорудили три британских инженера: Ральф Додд, Джон Рой и Вилльям Джессоп. В середине позапрошлого столетия пристань включала десять главных причалов, из которых Гренландский причал был самым старым, самым крупным и шумным. В него могло вместиться одновременно около ста кораблей. Причал был назван скандинавскими матросами, которые промышляли охотой на китов в XVIII веке. Во времена королевы Виктории этот причал использовали для торговли древесиной.

В 1854 году, когда Англия начала готовиться к войне, из Гренландского причала солдаты отбывали в Крым. То и дело военные корабли появлялись среди мелких торговых судов.

Первый военный корабль встретили с трепетным восторгом, хотя это был не трёхпалубный, облицованный стальными щитами гигант, а скромный паровой фрегат. Грузчики и торговцы позабыли о своих делах и любовались им. Через несколько недель появление военных кораблей стало заурядным событием.

Серрейская пристань бодрствовала круглосуточно. Корабли прибывали и отбывали. В четыре утра было не меньше суеты, чем в полдень. В ночное время причалы освещались фонарями и охранялись полицейскими. Слышались гудки пароходов, грохот колёс, стук лошадиных копыт и звон колокола. Проработавшие на пристани несколько лет уже не замечали эту смесь звуков, оглушительную для вновь прибывших. Грузчики могли спокойно вести разговор, не повышала голоса. Если бы их спросили: «Вы слышите этот шум?» – они бы удивлённо переглянулись. Какой шум? Их уши привыкли к постоянному звуковому фону. Их кожа уже не чувствовала ни дождя, ни снега. Их глаза не замечали солнца. Для них не существовало разницы между хорошей и плохой погодой. Они работали по двенадцать, а то и четырнадцать часов в день и уже многого не замечали.

Всё же они считали себя удачливее чернорабочих. По крайней мере, воздух, которым они дышали, не был наполнен металлической пылью. Из всех, кто зарабатывал на хлеб физическим трудом, грузчики дольше всех жили. Если они и становились калеками, то только по собственной неосторожности. Во всяком случае, они не могли пожаловаться, что у них взорвался перегревшийся станок. Надзиратели учили их, как правильно поднимать груз, чтобы не перенапрягать суставы и не рвать связки. Эти наставления подкреплялись ужасными историями, якобы из жизни. Одна история особенно запомнилась: про молодого парня, который, поев жареной картошки, не вытер руки, схватил железную рукоятку скользкими от масла пальцами, уронил ношу и размозжил себе ступню. Потом у него началась гангрена, и парень потерял ногу.

Именно эту историю Тоби Лангсдейл рассказывал своему другу Яну Лейвери в то свежее мартовское утро. Эти два молодых грузчика сидели на одном из восточных причалов Серрейской пристани и ждали своего надзирателя.

Тоби был уроженцем Ротергайта. Его отец владел убогой забегаловкой, именуемой «Голубиным гнездом», где даже самые непривередливые постояльцы брезговали есть. Пиво, однако же, было вполне терпимым на вкус, да и общая атмосфера поднимала настроение. То, чего мистеру Лангсдейлу не доставало в качестве обслуживания, он с лихвой возмещал своим гостеприимством.

Ян называл себя ирландским иммигрантом, что попросту означало «беглый уголовник». Одно время Ян хвастался перед всеми своим легендарным побегом из дублинской тюрьмы, пока Тоби не намекнул ему, что на эту тему лучше не распространяться перед каждым встречным. Ян принял совет, потому что был очень высокого мнения о Тоби.

Они вдвоём жили в каморке над «Голубиным гнездом», где щедрый мистер Лангсдейл кормил их бесплатно. Ему было приятно иметь молодую кровь у себя под крышей. Из его трёх сыновей в живых остался один Тоби. Дочери не шли в счёт. Все они вышли замуж и позабыли о старом отце. Один Тоби оставался преданным чадом. Каждый раз, когда он приводил с собой друзей на ужин, мистер Лангсдейл лез из кожи вон, чтобы показать своё гостеприимство. Ему было неважно, какую компанию Тоби приводил с собой. Парень мог спокойно пригласить двадцать голодных грузчиков, и мистер Лангсдейл угощал их всех, радуясь, что сынок пришёл ночевать под отчий кров.

– Па тронется, когда узнает про мои затеи, – говорил Тоби своему другу Яну. – Но я уже твёрдо решил: иду в матросы. Через пару месяцев отбываю в Крым. Меня не переубедишь. Пускай па дерёт на себе волосы. Конечно, его тоже можно понять. Мои братья пропали в море. Вышли на одном корабле и утонули. Но если я не выберусь из Ротергайта, я сам брошусь в реку с причала и утоплюсь.

Ян слушал и кивал. Затеи друга были ему известны. Тоби уже третий год планировал свой побег и каждый раз клялся, что вот-вот, через несколько месяцев, уедет из Ротергайта, и каждый раз ему что-то мешало.

– На, хлебни, – сказал Ян другу, передавая ему флакон с виски. – Надо же заправиться с утра пораньше. Нутром чую: муторный выпадет денёк.

2

Вдруг раздался крик «Расступайтесь!» – и толпа торопливо разделилась. Из-за угла показался огромный фургон, который тянула шестёрка лошадей. По обе стороны фургона ехало четверо солдат. Сзади гарцевал констебль. Умеющие читать знали, зачем понадобилась такая тщательная охрана. На фургоне было написано «Оружейный завод Джорджа и Джона Дина». Каждую неделю фургон доставлял очередную партию винтовок и револьверов, которые потом погружали на товарную шхуну.

Когда молодые грузчики увидели процессию, они одновременно вскочили на ноги.

– Смотри, вот они идут, – прошептал Тоби. – Быстро прячь виски.

Ян торопливо закупорил флакон и засунул его в карман.

Когда констебль подошёл к причалу, оба парня уже стояли по стойке смирно, руки по швам.

– Доброе утро, сэр! – воскликнули они в один голос.

Констебль не ответил на их бодрое приветствие.

– Хороша команда, ничего не скажешь, – буркнул он презрительно и недоверчиво. – Где же ваш надзиратель? Где мистер Доббинс?

– Размозжил себе ступню, – ответил Ян. – Ничего, за нами присмотрит Уинфилд.

Человек, которого они назвали Уинфилдом, стоял на трапе недавно прибывшей шхуны и разговаривал с матросами. Он был высок и худощав, что далеко не самое выгодное сложение для грузчика. Ему бы не помешало иметь грудную клетку пошире и руки помощнее. Рядом со своими коренастыми товарищами он казался почти хрупким. Всё же ему чудом удалось сохранить осанку. Любой другой с его телосложением и при такой работе уже давно бы стал сгорбленным калекой, но у этого счастливца до сих пор были развёрнутые плечи и прямая спина.

Услыхав, что его зовут, Уинфилд помахал матросам, давая им понять, что разговор завершён, и направился к своим товарищам, спрятав руки в карманы. По его походке было видно, что ему нездоровилось. Каждый шаг казался вымученным. Он дрожал, точно от холода, хотя мартовское утро выдалось на удивление тёплым. Воротник его куртки был приподнят, полностью скрывая нижнюю часть лица, а сверху был повязан шарф.

– Всё ещё знобит? – спросил его Ян.

– Уже третий день, – ответил Уинфилд вяло и хрипло. – По городу ходит зараза. Половина Ротергайта валяется. Говорят, что такой вспышки не было уже лет двадцать. Через неделю все будут харкать кровью. А через две недели будут выносить трупы на улицу и складывать в ряд. Весёленькое будет зрелище.

Тоби и Ян переглянулись и мрачно усмехнулись. Уинфилд умел поднять товарищам настроение. У него всегда были хорошие новости, которыми он спешил со всеми поделиться. Если по городу ходила какая-нибудь зараза, он всегда первый о ней узнавал и первый ею заболевал. Трудно было представить понедельник без Уинфилда.

Ян предложил ему сигару.