Вот это важно – более или менее. Скрыть все от противника не удастся. Да и, возможно, не нужно. Пусть знает, что из создавшейся обстановки уже сделаны выводы.

Командарм отметил неожиданно родившееся определение: «создавшаяся обстановка», и оно ему понравилось. Обстановка именно создается.

Майор Лебедев проснулся оттого, что почувствовал себя здоровым. Он полежал, прислушался к тяжелому сопению соседа по палате – обыкновенной комнате-загородке в обыкновенной избе, – посмотрел в маленькое окошко. Там виднелись макушки подоконных цветов, кажется, мальв, а дальше – деревья. Тихие и как будто толстые от набравшей летнюю силу листвы.

Потом он прислушался к себе. Впервые ничто не отзывалось болью, рукам, голове, ногам было удобно и покойно. Он осторожно повернул голову. Шея смолчала и не ответила болью.

Он полежал несколько секунд и только после этого обрадовался: надо же! Опять выскочил! Ранение, сотрясение мозга, сдвиг позвонков, и все-таки… Все-таки опять можно жить. Он не только понимал это, но чувствовал всем своим сильным, тренированным телом: жить можно!

Но он не успел насладиться радостью возвращения к жизни. К госпиталю подкатил «виллис», и из него выскочил капитан Маракуша.

– Здравия желаю, товарищ майор. Уже до подъема просыпаетесь?

– Утро уж очень…

– Это точно! Ну, значит, на поправку пошло, раз утром интересуетесь. Я к вам по делу.

– Садись.

– Полковник Петров приказал узнать, как ваше здоровье, и если ничего – ввести меня в курс. Приказано до вашего возвращения подменять вас.

Ну что ж… Это не новость. И раньше полковник Петров с разрешения начальника штаба вызывал для работы в отделении офицеров дивизионной разведки. Эта не предусмотренная приказами стажировка давала очень многое. Полковник и Лебедев ближе узнавали подчиненных, помогали им, а офицеры из дивизий видели, как напряженно работают штабники, как им приходится крутиться среди разноречивых сведений, требований и задач, сколько времени и сил отнимает скрупулезная подготовка документов, их согласование. И то, что казалось ненужной, штабной блажью, вдруг оборачивалось крайне важным и совершенно необходимым. Может быть, благодаря этой традиции разведка в армии работала ровно, точно, не зная сбоев и срывов.

Все правильно.

Й вот это сознание правильности происходящего рывком вернуло его к привычному делу, и он стал самим собой.

– Общую задачу знаешь?

– Да. Готовить три – четыре группы. Но где, кого, когда?

Лебедев рассказал Маракуше о своих наметках и предположениях, потом они вместе на привезенной капитаном карте стали отрабатывать варианты маршрутов и способов проникновения в тыл противника. И тут Маракуша озадачил Лебедева. Он хоть и почтительно, но независимо высказывал свои хорошо продуманные соображения. Когда он успел их обдумать? А это сказывались беседы – проверки младшего лейтенанта Матюхина. Тогда, в спокойные часы, Матюхин был уверен, что капитан проверяет его потому, что недолюбливает. А на самом деле Маракуша на нем проверял собственные мысли и соображения.

– Однако все зависит от задачи, – озабоченно вздохнул Лебедев. – А ее все еще придерживают.

– Раз вызвали меня, значит…

Лебедев сделал вид, что не оценил это резонное замечание. Он и сам чувствовал, что события приближаются. Но сказать Маракуше о том, что сам не столько знал, сколько ощущал, что не все еще ясно вверху, не мог. И он спросил:

– А на кого оставил роту?

– И заместитель по политчасти хороший, да и… молодым нужно приучаться.

– Но ведь у тебя из опытных только Матюхин.

– Матюхин, сами говорите, пойдет… Так что придется вводить в деле пополнение. Командир первого взвода – парень неплохой, из сержантов. В начале войны командовал взводом, в окружении брал на себя и роту. Кончал курсы.

Они не спешили расставаться, Маракуша впервые попал в штаб и своим гибким, зорким умом уже схватил главное: покрутиться ему придется. Это не ротное хозяйство. И ему хотелось подольше побыть с майором, чтобы узнать от него мелкие и мельчайшие особенности предстоящей службы, а заодно и перенять стиль и работы, и мышления.

Лебедеву тоже не хотелось отпускать капитана. Через него он опять приобщался к своему делу, втягивался в него, а значит, и в строй.

Так они обсуждали еще кое-какие детали предстоящих операций, поведение противника и оба не без удивления отметили, что к штабу госпиталя подкатили сразу две штабные машины и из них высыпали чрезвычайно озабоченные, деловито-быстрые штабные медики во главе с начальником санитарной службы. Из штаба сейчас же выпорхнули рассыльные, и майор с капитаном переглянулись.

– Похоже, что-то стряслось, – отметил Лебедев. – Видимо, начнут подтягивать.

Оба старые, кадровые офицеры, они хорошо знали, что стоит за этим словечком «подтягивать», и потому майор Лебедев предложил:

– Давай-ка возвращайся. Начальство любит в подчиненных верхнее чутье. Чтобы каждый не только сам разбирался в обстановке, но еще и начальству подсказывал.

Маракуша поехал в разведотдел. Лебедев проводил его взглядом и понял, что с непривычки он устал, что позвонки еще побаливают и рана под бинтом не только чешется по краям, но и ноет. Но все это уже терпимо. Он действительно выздоравливал.

Матюхин и его разведчики тоже не знали о всем том, чем живет армия, и потому, отоспавшись, начали томиться и роптать: хотелось есть, а кормить их тут было некому. Конечно, у старых солдат Грудинина и Сутоцкого в сидорах запасец имелся: консервы, сухари, сахар. Но ни с чем солдат не расстается с такой неохотой, как с привычным оружием и «заначенным» запасом… У «салажонка» Шарафутдинова в вещмешке оттягивал плечи только третий запасной автоматный диск, выменянный у проходившего мимо раненого солдата. А у Матюхина и подавно ничего не было.

Меньше всех ворчал Гафур Шарафутдинов. Он впервые попал в крупный штаб. Обилие офицеров – чистеньких, подтянутых и страшно озабоченных – смутило и подавило его. Он даже на сержантов и рядовых смотрел несколько заискивающе – такие они были стройные, строгие и парадно-чистые. Уже усвоивший первую заповедь разведчика – умей видеть и запоминать, – Гафур даже подсчитал, что всей этой массы красивых и, видимо, умных людей хватило бы на батальон. А может, и на два. И это его не огорчило, а, наоборот, успокоило: есть кому думать и о нем. Потому он и не сомневался, что в свое время найдется тот, кто о нем позаботится и покормит.

И Гафур не ошибся. К сараю подскочил подпорченный пулями диверсантов «виллис» Лебедева, и шофер приказал разведчикам погрузиться, а затем отвез их к офицерской столовой.

Разведчиков кормили в маленьком закутке, именуемом генеральской комнатой, потому что именно в ней кормили заезжих, не слишком важных генералов и полковников. Важные питались па дому у тех, к кому они приехали. Кормили с душой, то есть много и жирно: на складах что для генералов, что для рядовых имелись одни и те же продукты. Старшая официантка признала в сдержанном, пожилом Грудинине главного и предложила водки.

– Нет, ни в коем случае, – слишком поспешно ответил Матюхин, и эта поспешность не понравилась.

А уж после этого не нравилось все: и ночной выезд, и безделье, и даже жаркий, но несколько пряный в преддверии увядания августовский день. И даже то, что Матюхину так и не дали поесть как следует, а вызвали к начальству, тоже не понравилось: одно к одному, не так, как всегда.

Только Гафуру все нравилось и все вызывало острый интерес.

Полковник Петров встретил младшего лейтенанта Матюхина хмуро.

– К выполнению задания готовы?

Андрея несколько покоробила насупленность полковника, его тон, и, наверное, поэтому он ответил несколько отчужденно:

– В зависимости от задачи.

– То есть как это в зависимости?.. Разведчик обязан всегда находиться в полной боевой.

Не те слова… Не те… Пусть правильные, но не те и не так сказанные. И Андрей отвел взгляд и промолчал.

Полковник Петров был слишком занят в эти часы, чтобы уловить настроение младшего лейтенанта, понять, что не так бы следовало его встретить. Матюхин был всего лишь один из нескольких, кто в эти дни уйдет или попытается уйти за линию фронта, и потому вдаваться в тонкости настроений и отношений полковнику было просто некогда. И все-таки он почувствовал, что взял не тот тон и не так встретил младшего лейтенанта.

– Садитесь, – не предложил, а еще приказал он и некоторое время молчал, чтобы выгадать время для внутреннего перенастроя.

И когда Матюхин уселся, стараясь не смотреть на стол с документами и картами, Петров справился с собой. Его широкое лицо расправилось, и даже лысинка заблестела мягче, доброжелательней.

– Нам стало известно, что сегодня ночью задержанные шпионы собирались прорываться вот здесь. – Петров показал на карте место прорыва, и Матюхин, нагибаясь к карте, подумал: «Нам-то это давно известно». – Очевидно, сегодня ночью противник попытается вклиниться в нашу оборону, – Матюхин слушал полковника, разбираясь в карте, и наконец узнал ту самую лощинку, по которой он ползал накануне, – и пропустить через себя шпионов. Позднее противник, может быть, отойдет, а может быть, и попытается закрепиться. Но так или иначе может завязаться бой. Уяснили обстановку?

– Так точно. Но закрепиться ему будет трудно – над лощиной…

– Сейчас не в этом дело. Кому нужно – занимается этим вопросом. Нам важно уяснить следующее. Если противнику удастся достигнуть нашей обороны и даже вклиниться в нее, то несколько смелых разведчиков могут воспользоваться сложностью ночного боя и просочиться через линию обороны противника. Как вы на это смотрите?

– Вариант возможный. Следовало бы только заранее выдвинуться вперед, замаскироваться и пропустить противника через себя.

– Думаете, это реально?

– Я знаю эту лощину. Бурьян сейчас высокий, кое-где есть кустарники… так что можно, если… если своя артиллерия не накроет.

– Может быть, вы сейчас же съездите к лощине и подберете место?

– Опасно, товарищ полковник. Подходы неважные. Рисковать следует только один раз.

– Понятно. Вот к этой задаче вы лично готовы?

– К переходу – да. Думал. А что выполнять на той стороне?

Петров замялся только на мгновение: не мог же он сказать младшему лейтенанту, что без командующего он не может уточнить задачу. А командующий еще не приезжал. В иной обстановке, при другом стечении обстоятельств полковник никогда бы не позволил себе спешить. Но внезапно родившаяся идея – перебросить своих как бы вместо немецких разведчиков – требовала быстрых решений. Петров понимал Матюхина – от задачи в тылу зависит и снаряжение, и тактика действий, и многое другое. Но ведь придет задача, придет… К вечеру все станет понятным. Как только вернется командарм.

Полковник встретился взглядом с Матюхиным. Ему понравился прямой взгляд темно-серых маленьких, глубоко сидящих глаз младшего лейтенанта. Они не забегали, не уклонились. По-видимому, характер твердый и решительный. И лицо у младшего лейтенанта тоже понравилось полковнику – худощавое, с крепкими «плитами»-скулами, прямым носом с нервными, тонкими ноздрями. Подбородок скорее квадратный, чем овальный, но не тяжелый. Обычно такие подбородки бывают у людей с сильной волей, но не упрямых, а гибких, умеющих изменять тактику в зависимости от обстоятельств.

– Задачу уточним к вечеру. Сейчас возьмите карту, посоветуйтесь с группой, а часа через… три явитесь ко мне.

– Слушаюсь! – Матюхин вскочил, взял карту и, уже направляясь к двери, подумал: «Все что-то не так… Несерьезно…»

Полковник посмотрел ему вслед и заметил, что младший лейтенант не слишком уверенно ставит ногу.

– Товарищ младший лейтенант! – Матюхин остановился и резко, по-уставному повернулся лицом к полковнику: среднего роста, с хорошо развитыми плечами, напряженно стройный и подтянутый. – Вы ведь были ранены?

– Так точно.

– Нога?

– И нога.

– Не будет ли вам…, трудно? Ведь переходы предстоят тяжкие.

– Не думаю, товарищ полковник. На занятиях проверился.

– Ну хорошо. Посмотрим.

Начальственный баритон полковника прозвучал на этот раз не так уверенно, как всегда. И это тоже не понравилось Матюхину.

– Идите, – сказал полковник и задумался: младший лейтенант вызывал двойственное отношение. Самостоятельность? Да… Но не переходит ли она в самоуверенность? Да и молод… Очень молод. И в то же время в его прямолинейности есть подкупающая откровенность. Честность юности.

Полковник Петров подумал, что в иной обстановке он бы побеседовал и с другими возможными кандидатами на этот необычный и достаточно рискованный переход линии фронта, но сегодня нет времени. Проверить другие разведгруппы поехал капитан Маракуша.

«Экая жалость – нет Лебедева…» – подумал Петров и привычным усилием воли переключился на другие дела.

Разведчики сразу по слишком стремительной походке Матюхина определили, что младший лейтенант идет с заданием, и поднялись ему навстречу.

– Вольно, – скомандовал Андрей. – Приземляйтесь.

Он первый улегся на пыльную жесткую траву в тени полуразбитого сараюшки и развернул карту.

– Задание такое. Надо перейти линию фронта с задачей, которая будет уточнена позже. Переходить предстоит вот здесь, ночью. Обстановка: ожидается вклинение противника в нашу оборону. Значит, нужно пропустить его через себя и, пока он будет воевать, продвинуться как можно дальше в его тыл.

В сущности, Матюхин впервые в жизни ставил боевую задачу и вдруг понял, что слова у него ложатся не так, как хотелось бы. Он не все понимал сам, и потому слов ему не хватало.

Разведчики молчали. Гафур искоса посматривал на старших я грыз травинку. Как пропустить противника через себя, он не представлял, и это очень его смущало. Грудинин тихонько гладил снайперскую винтовку, словно полировал цевье. И только Сутоцкий сразу высказал свое мнение:

– Лажа.

– Это почему?

– А потому, что я этот участок знаю – голый, как лысина. Окапываться? Что ж фрицы, тумаки, не заметят?

– Нет, старшина, там есть и кустарник, и, главное, заросли бурьяна. В них можно замаскироваться.

– Если фрицы и в самом деле собираются вклиниться, так что же они не вышлют в эти самые бурьяны и кусты своих разведчиков? Да и саперы ихние тоже не дураки – разминируют проходы, а отходить будут как раз до кустов. А в ходе их вклинения командные да и наблюдательные пункты опять-таки там же расположатся – каждому хочется хоть маленькое, а иметь укрытие. Уж если пользоваться этой заварушкой, так надо маскироваться правее или левее, а потом в ходе боя выходить на прямую. И потом – куда выходить?

Что ж… Сутоцкий прав. Даже в том, что нужно было бы знать, куда выходить. От этого зависит и место перехода, и дальнейший маршрут. Но задачи еще не было, и Матюхин промолчал.

– И еще. Если наши знают, что фрицы пойдут в наступление только на этом участке, так они должны знать, зачем они пойдут. Ну… если и не знать, так хоть предполагать, чего фрицам потребовалось.

– А нам что за дело? – уже сердито спросил Андрей, его злила собственная беспомощность: сказать, почему противник готовит вклинение, значит, рассказать и о захвате разведчиков противника. А ведь нужно идти в тыл. Нести с собой и эту тайну?

– А нам это затем, чтобы знать, как себя вести, – отрезал Николай, и по тому, как перевел дыхание Грудинин, как потупился Гафур, Матюхин понял: они согласны с Николаем Сутоцким. – И от нас, младший лейтенант, лучше уж не скрывать – и так понимаем: фрицы будут открывать коридор своим разведчикам. Тем, которых сегодня ночью взяли и одного мимо Нас водили.

«Вот так – колеблешься, бережешь тайну, а солдатский телефон все уже размотал, – с горькой усмешкой подумал Андрей. – Да и как не размотать, если все на виду, а мои ребята – разведчики. И видят, и слышат, и выводы умеют делать».

– Такой вариант возможен, но что ты предлагаешь?

– А я не предлагаю… пока. Я думаю. Вслух. Раз фрицы будут ждать своих, они же к каждому, кто в их тыл подастся, с особым вниманием отнесутся. Чем мы на их внимание ответим? Очередью? Значит, нужно будет поговорить. А у нас разговорчивых двое – вы да Гафур. А мы с Грудининым – молчуны… в этом случае.

– Среди немецких разведчиков один русский… – хмуро уточнил Андрей, словно заново переживая и встречу со шпионом, и собственное к нему отношение.

– Это легче. Вот тут уже кое-что проясняется: действовать придется парами. Ты, допустим, с Грудининым, а я с Шарафутдиновым. Можно и отбрехаться. Но только нужно знать, к кому идем, какой у них пароль и все такое прочее.

Потому, что Сутоцкий рассуждал слегка иронически, на предстоящий поход невольно накладывалась тень несерьезности: «Придумают черт те что, а нам расхлебывай». Никто, конечно, не думал такими словами, но ощущение создавалось именно такое. А потому, что Андрей не слишком уверенно возражал Николаю, стараясь обойти неясные ему самому стороны дела, ощущение это крепло, и выполнение боевой задачи казалось если не невозможным, то уж, во всяком случае, неоправданно усложненным.

Они лежали на жесткой траве, курили, иногда спорили, медленно, с трудом отбирая детали предстоящих действий. И никто, конечно, не представлял себе, что на другом конце села несколько старших офицеров, так же как и они, колдуют над такой же картой, и так же спорят, и так же иронически относятся к собственным предположениям. И в этих спорах все время незримо присутствуют вот эти четыре разведчика.

Все ждали командарма. Что он привезет из штаба фронта?

Командарм приехал к обеду. Он знал об этом всеобщем ожидании и, как опытный военачальник, отлично понимал, что о предстоящих событиях и его отношении к ним будут судить не только по его приказам и распоряжениям, но и по мельчайшим деталям его поведения.

Должно быть, поэтому командарм сразу же проехал в столовую, хотя чаще всего обедал дома, и попросил перекусить, а от обеда отказался. «Перекусывал» он не слишком плотно – холодной окрошкой. Потом не проехал, а прошел к своему дому. Все это должно было показать, что у него, а значит, и у армии все в порядке, но предстоит большая работа, однако не такая уж спешная, чтобы не позволить себе истратить несколько лишних минут на прогулку после утомительной поездки.