Помоги проекту - поделись книгой:
— А если пренебрегать такими элементарными вещами, — Кристина говорила с набитым ртом («Яйца дикого мужчины» уже принесли), — то в один прекрасный день жди сюрприза. Так как у тебя получилось.
После этого, в течение пятнадцати минут, Кристина рассказывала о том, чем и с кем занимается ее супруг, пока она, Лена, занимается своей фирмой «Капитель». При этом чавкала, хихикала, мол, никаких подробностей, всякой новости свое время. «Впрочем, неужели ты сама ничего не знаешь? Мой однажды тоже подзалетел, ну я сразу решила, как с ним буду. Никаких банальных скалок, никаких когтей в глаза. Только психологические пытки. Расспрашивала его долго, обстоятельно. Как у вас начиналось, кто кого раздевал, сколько длился каждый пистон. Тебе тоже советую, расспроси его как следует»…
Лена медленно отхлебывала коньяк, думая лишь об одном: откуда она узнала? Город, и вправду, маленький. Узнать бы с кем тусуется наша Кристя, откуда черпает информацию? Потом поняла: специально отгоняет от себя злость. Не о том говорит подружка, не о том.
Кристина между тем продолжала. Похоже, она вошла в роль мудрой наставницы зеленой молодежи.
— Можно и еще проще. Без кухонной плиты и фартука. Находишь заранее подходящую клинику, хорошего врача. Ну, конечно, так, чтобы долго не разлеживаться в палате, после скальпеля. Потом видит тебя муженек и говорит: не знал, какая ты красавица. А ты ему в ответ: миленок, ты на меня до этого смотрел мутными глазами. Ха-ха-ха!
Лена не выдержала и выдала короткую, но очень агрессивную тираду. Мол, путь к сердцу мужчины лежит не через желудок, а через его член. Или через свои принадлежности.
— Что же касается хорошей клиники, то я, извини, пластические операции делать не собираюсь, пусть этим старухи занимаются. И ты зря сделала. Знаешь, за что мужики нас не любят? За б…во, ревность и сплетни. Ни тем, ни этим заниматься не хочу. И тебе не советую.
Кристина на минуту стушевалась, а потом нагло ответила, что хотела поговорить о том, за что мужики нас любят. У нее с этим все в порядке, а у подруги, похоже, проблема. Лена сорвалась, назвала Кристю стервой. Выхватила из кармана бумажку в тысячу рублей, кинула на стол и удалилась из клуба, оставив подругу доедать «яйца» и допивать коктейль в гордом одиночестве.
И сейчас, когда вчерашняя ссора вспомнилась в самый неподходящий момент, Лена, совершенно внезапно для себя задумалась о том, что ей вчера даже не пришло в голову. С какой стати она решила, что Кристина была пьяна? Нет, ее глаза были трезвыми и злыми. Могло показаться, будто она осознанно мстит.
Оставалась самая малость: понять за что?
Глава 2. Тринадцатый апостол
Иван Гущин, бывший сотрудник уголовного розыска, нынче зарабатывающий деньги в частном сыскном агентстве, проводил Леночку Азартову до дома безо всяких приключений. Разговорить ее, правда, не удалось. Всю дорогу Лена сидела насупившись и вместо ответа на очередной вопрос настырного сыщика попросила, чтобы он, по возможности, помолчал. Ивану ничего не оставалось делать, как подчиниться. Впрочем, когда неразговорчивая особа попыталась распрощаться с ним у парадной, Гущин проявил настойчивость и, как ему было велено, проводил женщину до дверей квартиры. Он бы попытался проникнуть под каким-нибудь предлогом и дальше, чтобы хоть мельком посмотреть внутреннее убранство, вид из окон на всевозможные чердаки, которые мог бы при желании облюбовать киллер, но из этой затеи ничего не вышло. Едва Лена открыла дверь, как на пороге показался вышедший из квартиры муж. Он явно успел «принять на грудь» и теперь, увидев жену с незнакомым парнем, пылал справедливым гневом.
Из довольно короткой, но несвязной речи обиженного супруга в литературном переводе выходило, что его жена — нехорошая женщина. Ей, дескать, было прекрасно известно, что в это время дома никого быть не должно: муж, Гоша, еще с утра говорил, что собирается с друзьями в сауну. Именно поэтому неверная супруга и привела в дом своего любовника.
Возмущенная Лена пыталась урезонить скандального супруга, заметив, что пока тот пьянствует невесть где, именно она пытается зарабатывать деньги и не с помощью гипотетических любовников, а заключая выгодные контракты для фирмы. Но Гошу было не так-то просто остановить. Он тут же снова раскричался, а потом заявил, что не желает мешать неверной жене проводить время как ей вздумается, живо подхватил стоящий в прихожей «дипломат» и срочно уехал на неделю в командировку.
Гущин недоуменно смотрел вслед опрометью выскочившему из квартиры человеку, когда его окликнула Лена.
— Не обращайте внимания, просто Гоша устал. Все будет хорошо. До свидания. Передайте вашему начальству, что мы добрались нормально.
Последнее, что ему удалось услышать, стоя у спешно захлопнувшейся перед носом двери, судорожные рыдания, донесшиеся из прихожей и затихшие где-то в глубине квартиры. Простояв еще несколько минут на площадке, сыщик пробежался по лестнице до чердака, убедился, что там дверь надежно заперта на новенький замок, появившийся здесь, очевидно, благодаря ожидаемым чеченским террористам. Затем Гущин отзвонился в свое агентство, сообщил, что клиентка дома, откуда, по всей вероятности никуда уходить не собирается и, получив соответствующее указание, отправился в обратный путь.
А Лена осталась одна плакать в пустой квартире. День был безвозвратно испорчен. Сначала — происшествие на дороге, потом — этот дурацкий гошкин демарш. Муж, наверняка считавший себя большим хитрецом, не догадывался, что и земля — шарик крошечный, и Питер — город маленький. А потому истории о любовнице, которую некоторое время назад завел Гоша, с помощью «заботливых» подруг уже неоднократно достигали лениных ушей. Вот и Кристина намедни возьми, да ляпни, мол, жди: не сегодня — завтра твой благоверный укатывает со своей Леленькой в Эмираты. Лена тогда не поверила, наговорила подруге гадостей, но, видимо, зря: «концерт», устроенный Гошей на лестнице, подтверждал самые худшие опасения. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: демонстративный уход мужа из дома не был спонтанным. Заранее собранный портфель, вместо любимого халата — верхняя одежда, в которой дражайший супруг разгуливал дома, нетерпеливо ожидая возвращения жены. «Интересно, а что бы он придумал, — размышляла Лена, — если б я пришла одна? Заявил, что невесть где шлялась весь день? Что не додумалась накормить его обедом? Что с утра не вымыла чашку, из которой пила кофе»?
Понемногу женщина успокоилась и теперь, лишь иногда всхлипывала, рассматривая в зеркало свои припухшие глаза, потеки туши на щеках и покрасневший носик. «Все. Кончено. Завтра же подам на развод, — решила Лена, включив воду в ванной, — лучше жить одной, чем так». Теплый душ помог расслабиться, боль обиды понемногу отступала и, нежась под ласковыми струями воды, Лена вдруг решила, что ей необходимо уйти из дома. «Да-да, — думала она, — прямо сейчас. Куда-нибудь в казино, в диско-бар, в ресторан, наконец, пусть с этим занудой — юристом или его коллегами-ментами, или одной… Только бы не оставаться в этой пустой, вдруг ставшей ненавистной, квартире». Лена спешно вылезла из ванной, а вскоре, переодевшись и кое-как наведя макияж, отправилась на прогулку.
Сегодня он наплевал на все зароки, которые давал себе, и выпил «до захода солнца» целый стакан коньяка. Пару лет назад прибывший в Косово старинный школьный товарищ, Вадька Фомин, заметил: «Пить даже дома можно только после захода солнца. Тогда не сопьешься. На работе это — табу». Тим лишь усмехнулся, решив, что друг шутит: пожалуй, ни один из бойцов их отряда, если вдруг не поступал особый запрет, не утруждал себя оставить «дурь» или «бухло» до вечера. Но Фома не шутил. Он сразу же ввел в отряде железное правило не пить и не курить анашу. Первый же ослушавшийся командира доброволец, прибывший сюда недавно с Украины, был немедленно выгнан из отряда новым командиром. Угрюмо молчащим бойцам Фома заявил, что расценивает неисполнение приказа как предательство со всеми вытекающими последствиями.
— А если кто считает, что я не прав и из-за обкурившегося разгильдяя не может погибнуть весь отряд — пусть выйдет сюда сейчас же. Или уже никогда не будет обсуждать мои приказы.
Тогда спорить с Фомой никто не захотел. А Тим взял себе за правило не пить, пока работа не будет закончена. Но сегодня был день исключений. Получив задание убить женщину, с которой он некогда был близок и которую до сих пор, наверное, любил, Петр растерялся. Первой же мыслью, которая пронеслась в его голове после ознакомления с заданием, была: «Немедленно отказаться!». Но потом он сообразил, что из этого ничего не получится: во-первых, на его место не сегодня — завтра найдут другого исполнителя и Аленка все равно будет убита. А, во-вторых, его самого отправят на тот свет следом за несостоявшимся «объектом». Если не раньше. «А если выполнить задание?» — По спине у Тима забегали мурашки от этой мысли. Тогда-то он и нарушил собственные принципы, выпив первый стакан коньяка.
Теперь же киллер бесцельно брел по вечерним улицам Питера, ласково помаргивающим ему разноцветными огоньками реклам. Ему просто надо было хорошенько подумать и просчитать ситуацию, сообразить, как следует действовать. А прогулка по городу в белые ночи как нельзя больше способствовала принятию правильного решения. Размышляя таким образом, Тим несколько раз заглядывал в небольшие кафешки, в каждой из которых заказывал по очередной рюмке коньяка. В конце концов, счет этим рюмкам-рюмочкам был потерян, мысли с «рабочих» плавно перескочили на более мирские темы. Петр понял, что устал и ему не хватает женщины. Осмотревшись по сторонам, он сообразил, что находится неподалеку от Старо-Невского и Суворовского проспектов, где по вечерам «снимаются» проститутки.
«Город устал, — заплетающимся языком констатировал Тим, — впереди большая работа» и, ускорив шаги, двинулся в нужном направлении.
На резко остановившуюся чуть впереди красную «ауди» он сначала не обратил внимания. Но открылась водительская дверца и из машины выскользнула она. Она!
— Але-енка? — Лишь оторопело пролепетал киллер, шагнув навстречу своей судьбе, — милая…
— Тим!..
Они, обессиленные от сумасшедшей ночи, лежали у Лены дома на широкой кровати и молчали. Женщина прильнула к сильной груди Петра и слышала, как у него бьется сердце. А Тим, прижимая к себе казавшуюся такой нежной бывшую одноклассницу, который раз пытался найти выход из безвыходной для обоих ситуации, в которой не могли существовать двое. Или только один, или никто. Первая ночь после нескольких лет разлуки должна была оказаться последней. А из колонок оставшегося невыключенным «комбайна» слышалась грустная мелодия, мешавшая Тиму сосредоточиться.
— Даже лицо забыл…
— Послушай, Тим, а ты помнишь, как вас все называли апостолами, — вдруг спросила Лена, — тебя, Павла и Вадьку? Я их тоже, кажется, сто лет не видела. С тех пор, как Тома в армию провожали. Он тогда подстригся наголо и казался таким испуганным. А Вадька еще смеялся, мол, подожди, пошлют на практику — твоим взводом командовать буду. Он же уже курсантом был. А ты его давно видел?..
Тим вдруг высвободил руку из-под лениной шеи и сел на кровати: «Извини, я не хотел говорить, но Вадима больше нет. Его убили. В Югославии».
У Лены глаза наполнились слезами: «К-как… Как это случилось»?
— Точно не знаю. Но мне друзья написали, что какой-то албанец зарезал Фому прямо у аэропорта. Он нас с Томом в самолет посадил, у нас контракты кончились, а сам остался. Извини…
Петр потянулся к туалетному столику, взял с него сигарету, закурил и горько усмехнулся.
— Я знаю, что ты к нему хорошо относилась. Ревновал даже. А он… он мне еще на войне сказал, что не хочет быть лишним… Не хочет… А фотографию твою все время с собой таскал. Я видел… И вот…
Тим нервно затушил едва закуренную сигарету и, взглянув на готовую расплакаться Лену, попытался перевести разговор на другую тему.
— А Тома я иногда встречаю. Правда, не часто. Так, перезваниваемся от случая к случаю… Вот ты говоришь, что нас апостолами звали. А я, представляешь, расстраивался из-за этого. Помнишь, по классному журналу, по списку, я был тринадцатым? Ну, думаю, какой же я апостол? — Насмешка, да и только… В Русский музей ходили. Там экскурсовод про «тайную вечерю» Ге рассказывала. «Один из вас меня предаст», — сказал Учитель. Двенадцать апостолов стали заверять, что пойдут с ним до конца. А тринадцатый, Иуда, поднялся и ушел. Мне тогда вдруг показалось, что рассказчица на меня посмотрела, будто мой номер знает…
Лена понемногу начала приходить в себя после известия о гибели одноклассника и, слушая Тома, вспоминала беззаботные школьные времена, когда все казались себе такими взрослыми и умными… Выпускной бал, строгая директрисса, велевшая запереть одноклассников в школе до утра, чтобы, не приведи Господи, не пошли гулять по набережным в белые ночи и не нарвались на какие-нибудь неприятности… Старавшиеся казаться солидными мальчишки, заранее налившие подкрашенную «Байкалом» водку в невинные бутылки и горделиво напившиеся буквально на глазах бдительных педагогов… Пустая квартира лениной бабушки, куда Тим проводил девушку утром, после того, как директрисса, посчитав свою миссию выполненной, отперла школу… Первая близость…
— Продолжал наигрывать приемник мужскую рыдалку в стиле «а ля Таня Буланова», а Лена вдруг вспомнила, как обиделся Петр в квартире ее бабушки тогда, после выпускного бала, услышав предложение пойти в гости к Вадьке. Тим вдруг раскричался, что она только и думает об этом… даже после первой ночи любви. Оскорбленная Лена в ответ наговорила однокласснику кучу гадостей и выставила его за двери («не надейся, не умру без тебя!»), а сама осталась одна оплакивать ушедшее девичество и, попутно, застирывать постельное белье. Как давно это было!…
— Слушай, — вдруг решился Тим, — давай все бросим и уедем вместе? Прямо сейчас. У меня «бабки» есть, не пропадем. Только сразу, чтобы ты не передумала, как тогда…
Но Лена только медленно покачала головой: «Извини, я не могу».
— Ну, почему «не могу»? Я же вижу, что тебе здесь плохо, — горячо принялся убеждать женщину Петр, — поверь, милая, тебе… нам надо уехать. Немедленно!.. ты ничего не понимаешь…
— Я не могу, — Лена старалась придать голосу твердость и, чувствуя, что еще немного и она, правда, согласится на сумасбродное предложение одноклассника, вдруг будто отрезала, напомнив ему старинную присказку, — постель, как говорится, еще не повод для знакомства. У тебя свои дела, а у меня — свои. Не обижайся…
Последнее, что она успела увидеть перед тем, как потеряла сознание — вдруг исказившееся от ярости лицо Тима: «Ду-ура-а!». Потом тяжелый кулак врезался ей в висок…
…Павел Томаков еще раз, с одного взгляда, пересчитал ящики с тушенкой, стоявшие у стены. Двенадцать штук, не густо. Если учесть, что два придется распределить между дальними постами, да еще не забыть ополченцев, которые привыкли у него кормиться, экономя домашние харчи… Значит, уже завтра опять гонять в Бочанск, требовать пополнения провианта. Еще неизвестно, достанется или нет. Местный комендант, полковник Стебанич может сказать: почему не достал на месте? И придется долго объяснять: в окрестностях деревни Мотрицы осталась только кукуруза, да и то, из-за вражеских снайперов не с каждого поля ее уберешь.
Павел второй день замещал капитана Фоменко. Командир отряда русских добровольцев отправился в Банско-Быстрице, чтобы доктора наконец-то извлекли осколок, засевший в его теле неделю назад. Павел временно командовал интернациональным отрядом из тридцати русских добровольцев и полутора сотен сербских ополченцев — жителей ближайших селений. В зону ответственности отряда входила линия фронта протяженностью в четыре километра, от Славоницы — левого притока Савы и до начала Босанских холмов.
Активных боевых действий не велось больше недели: война ушла к югу. Отряду Павла противостоял мусульманский батальон, сколоченный, в основном, из сараевских студентов. Когда их снимал на телекамеру заглянувший иностранный репортер, они дружно называли себя «добровольцами», когда же их брали в плен, то перед ответом на каждый вопрос заявляли о том, что их загнали в армию насильно. Павел склонялся ко второму варианту.
Несмотря на полуторное превосходство противника в численности, до недавнего времени можно было не беспокоиться. Позиции сербов господствовали над долиной. Если же небольшая вражеская группа и пыталась в этом еще раз убедиться, то бой продолжался до первого легкого ранения у нападавших. После этого радисты полдня развлекались, слушая, как «потурчаны» ругаются в эфире, умоляя прислать подмогу.
Но за последние дни у врага что-то изменилось. Нет, к нему не прислали подкрепление, по крайней мере, большое. Скорее появился новый командир, который навел порядок. Потурчаны начали лучше маскироваться, их разведчики пару раз добирались до сербского расположения, взорвали столб электропередачи и вчера убили часового, не в силах взять живым. Теперь уже командир русского отряда запросил командование о помощи, объясняя, что если противник захочет проникнуть в тыл, то людей не хватит, чтобы его обнаружить. Пока же часть отряда периодически занимала посты на возвышенностях. Чтобы люди не уставали, их меняли через десять часов, привозя и увозя на «джипе».
На душе у командира было неспокойно. Очередная смена выехала час назад, но до сих пор не вернулась. С поста сообщили, что машина еще не приехала. Рации в ней не было.
Конечно, «джип» ехал не по рокадной дороге, вдоль условной линии фронта, а делал большой крюк, заходя вглубь сербской территории. Конечно, Стефан — шофер из местных жителей, мог уговорить начальника этого маленького отряда, заглянуть в ближайшее село за ракией: в Мотрице она кончилась еще две недели назад. Конечно, раздолбанная и заезженная машина могла просто сломаться…
Но… Крюк был не так и велик, ракию можно было бы купить и за полчаса, а пьяница и весельчак Стефан справлялся с любой поломкой и того быстрее. Ко всему прочему, начальником отряда был одноклассник Павла — Петр Тимофеев, проще говоря, Тим….
— Возьми, командир, — радист Гулябко протянул Тому наушники. Сквозь обычный эфирный мусор легко пробился уверенный, чуть хрипловатый бас.
— Здравствуй, шурави. Я Джерван-хан, командир батальона «Зеленый флаг». Я в Банске, от меня до твоей базы три мили.
Невидимый собеседник по-русски говорил четко, но медленно, с ароматным восточным акцентом. Иногда казалось, будто он заглядывает в лист бумаги, лежащий перед глазами.
— Здравствуй, душман, — без промедления ответил Том. — Чего тебе надо? Сдаваться хочешь?
— Не, это ты мне сдаваться сейчас будешь. А не то я тебе устрою концерт в эфире. Твой человек у меня, шурави. Не простой солдат. Он один из вашей машины вылез и моего солдата убил. Он сам тебе расскажет.
Несколько секунд в эфире продолжалась обычная шумиха, затем послышался голос Тима, усталый и тоскливый.
— Х..ня вышла, Паша. Мы решили вдоль реки пройти, «Джип» наехал на дистанцию, сгорел, двое погибли, меня взяли. Я у них в штабе, короче, полный писец. Делай чего-нибудь, Паша.
Речь оборвалась, послышался болезненный стон. Еще одна недолгая пауза и Том опять услышал уверенный голос Джерван-хана.
— Веришь? Теперь слушай. Я с вами уже пятнадцать лет воюю. Я вас из Афгана прогнал, а теперь режу везде. У меня это уже двадцатый шурави, которого я в руках держу. Я их резать умею, как ваши салаги картошку чистить. Уходи из села до 12 ночи, не то, будешь всю ночь слышать, как мы твоего солдата режем. Язык до конца останется, все услышишь.
— А если я уйду, вернешь? — так же хрипло спросил Том.
— Живым верну. Но только ты нормально уйдешь. Без мин. Сам их выкопаешь. А карту поля мне оставишь.
Том сквозь зубы присвистнул. Много захотел сволочь. Впрочем, это шанс.
— Я все мины снять до ночи не успею. Ты же сам понять должен: через три часа стемнеет. Вдобавок, местные кадры два десятка мин без карты поставили. Я их смогу убрать только утром. Давай до полудня.
Собеседник молчал около минуты, обдумывая предложение. Наконец, Джерван-хан заговорил опять.
— Хорошо. Но никаких шуток. Не то — хуже будет.
«Что может быть хуже?» — подумал Том. Но спросить уже не было возможности. Связь прервалась.
Сначала Том несколько раз тихо и ожесточенно выматерился. Если бы враги вернули Тима, чего-нибудь ему отрезав, так какую-нибудь незначительную малость, это было бы справедливо. Тимофеев просто поторопился. Не стал делать крюк, поехал вдоль реки, на другом берегу которой находился враг. Кстати, ему же перед этим было сказано: не торопись. Объезжай. Специально, назло поехал короткой дорогой.
Почти сразу злость сменилась жутью. Том понял, что невозможны две вещи. Он не может увести свой отряд с позиции. И он не может оставить на растерзание Джерван-хану Петьку Тимофеева. Никогда не забудет и себе не простит.
Зазвонил телефон. Том вздрогнул: скорее всего, звонил командир. Рядом ребята, о происшествии не сообщить нельзя. А если сообщить, то потом уже ничего не сделать. Фоменко погасит любую инициативу. Все, что останется, так это отправиться к врагу в одиночку. Или застрелиться здесь же, чтобы Джерван-хан не получил двадцать первого шурави.
— Алло…Я хотеть говорить…
Том плотно прикрыл трубку рукой, после чего матюгнулся. Еще этот на шею. Вечный соискатель Пулитцеровской премии, журналист-«точечник» Роберт Ренсимен. Вершина репортерской карьеры этого господина — снимок в анфас эритрейского солдата, целящегося в него с расстояния десять шагов. Фотография вышла в «Вашингтон-пост», а две «калашниковские» пули из мистера Ренсимена вынули в Каире.
Теперь мистера Ренсимена уже несколько дней подряд мучил зуд журналисткой честности. Он не желал удовлетвориться репортажем с мусульманской стороны и уже вторую неделю пытался посетить сербские позиции. Однако приказ из штаба был однозначен: никаких янки! Павел давно хотел бы посмотреть в глаза автору этого и многих других, столь же идиотских приказов. Потом в какой-нибудь «Вашингтон-Таймс» обязательно появится статься о том, как сербские четники закусывают мусульманскими младенцами. Что поделать, непроверенные данные, а мнения другой стороны конфликта не может быть представлено, по независящим от нас причинам.
Том мучительно попытался восстановить весь школьный английский багаж, подкрепленный незаконченными курсами и объяснить настырному американцу: полевой командир, которым он по сути и является, не имеет право нарушить приказ, поступивший сверху. Кстати, может его и нарушить? Пусть приезжает, пусть послушает переговоры с Джерван-ханом в прямом эфире. Узнает, с какой пунктуальностью боснийцы выполняют Гаагскую конвенцию. Есть только одна загвоздка: разговор опять пойдет по русски, а при американце нельзя показывать, будто сербский офицер пользуется этим языком. Пусть знает читатель «Вашингтон-Таймс» — в Боснии могут быть добровольцы только с одной стороны, с мусульманской.
А кстати… Почему бы нет…
Павлу показалось, будто он, как в детстве, стоит на обрыве карьера, в Колпино, не зная, что ждет его внизу: изогнутая стальная балка или полугнилое бревно. Но друзья смотрят, надо прыгать. И он прыгнул.
— Мистер Ренсимен, у меня для вас есть небольшой презент. В моем отряде воюет гражданин США, Люси Рэдфорд. Она перешла в ортодоксальную веру и защищает сербов. Я думаю, вы бы хотели взять у нее интервью.
Мистер Ренсимен попытался что-то ответить, Том услышал слово «томороу» и перебил его.
— Завтра не может быть. У Люси будет важная военная операция. Мы ждем вас сегодня.
— О’кей, — коротко ответил мистер Ренсимен и разговор завершился.
Том присел на стул, прекрасно понимая, каким похабным делом ему предстоит заниматься ближайшие часы. Предстояло ждать и думать.
Каким бы авантюристом и любителем сенсаций не был мистер Ренсимен, трудно представить, что он сорвется в шесть часов вечера и помчится за сто километров, в расположение незнакомого сербского командира. Может и помчится. Но завтра. А перед этим позвонит в свое посольство и объяснит, в какую точку земного шара надо высылать отряд командос, если он не выйдет на связь в течение ближайших 48 часов. Меньше всего шансов было на то, что янки возьмет, да и приедет.
Впрочем, кроме бесполезных ожиданий было еще одно дело. Объяснить Даше Лугиной, какая роль ей отведена в намеченном спектакле.
Даша была в отряде поварихой. Хотя каждый из бойцов считал, что в Боснию он попал совершенно случайно, к Даше Лугиной это относилось в первую очередь. Дочь среднего коммерсанта из Москвы, успела проучиться во французском лицее четыре года. Ее филологические и лингвистические успехи были таковы, что можно было думать и об Оксфорде, но однажды ее попутчиком в экспрессе Страсбург-Париж, оказался сербский студент. Их роман начался в Париже, продолжился в Белграде, а потом и на фронте. К собственному удивлению, Даша поняла, что любит сербов, а также всех, кто причастен к справедливой борьбе этого гордого народа. Милич уже разочаровался в войне и вернулся во Францию, доучиваться, а Даша — осталась. У нее был настолько прекрасный характер, что хотя любили ее многие, остальные не обижались.
Она научилась стрелять, готовиться на пятьдесят человек и, благодаря знанию языков, прекрасно перехватывала вражеские разговоры. Именно на лингвистические таланты Даши Том и рассчитывал. Еще он рассчитывал на неприкосновенный запас ракии, который ему оставил Фоменко на прощание…
Прошло сорок минут с того момента, как Павел Томаков превратился из вчерашнего жителя Московского района города Питера и сегодняшнего русского добровольца в Боснии, в знаменитого американского журналиста Роберта Ренсимена. Если этот популярный журналист до этого хотя бы раз побывал в расположении отрядов Джервани-хана, то Пашке Томакову осталось жить совсем немного. Ведь в эту минуту он ехал к человеку, с которым не так давно говорил по рации, обсуждая дальнейшую судьбу своего друга.
Сам мистер Ренсимен в эту минуту находился в общстве Даши, будучи пьяным до такой степени, что и не заметил, как расстался со своими документами, а также производственным инвентарем: диктофоном, фотоаппаратом и спутниковым телефоном. Еще Том прихватил куртку американца, здраво рассудив, что в камуфляже по боевым позициям шатаются только русские журналисты, да и то, в пределах бывшего Союза.
Этот вечер был звездным часом Даши. Она с первой же минуты определила, что Ренсимен — уроженец южных штатов, считающий весь остальной английский язык акцентом южно-каролинского. Поэтому она смело, не сбиваясь, поведала ошеломленному репортеру свою «биографию», рассказала о судьбе дочери американского офицера с германской военной базы, которая еще со школы усвоила левые идеи, стала сознательным борцом с империализмом и теперь борется здесь, на Балканах. Удивление гостя оказалось столь глубоким, а рассказ — столь интересным, что ему даже не пришло в голову потребовать от своей соотечественницы какого-нибудь самого примитивного документа, подтверждающего сказанное.
Мистер Ренсимен оказался человеком старых убеждений, или, как сказали бы нынешние радикальные феминистки «свинским мужским шовинистом». Когда, через пятнадцать минут после начала интервью, на столе появилась бутылка ракии, американец не мог позволить женщине его перепить. Он удивленно смотрел на сумасшедшую Люси Рэдфорд, хлопал глазами, тихо вздыхал, но когда она наполняла свой стакан на две трети, позволял ей налить ему почти до краев. Ужас Ренсимена многократно возрос, когда он увидел, что девушка пьет стакан до дна. Мистер Ренсимен не знал, что имеет дело с дамой, способной приговорить с парой друзей на ночной кухне две бутылки водки, иначе он сам не пил бы до дна, думая, что это в последний раз.
Том стоял наготове за дверью. Если бы интервью-попойка затянулось, он был готов войти в любой момент и не очень жестоким ударом по голове окончательно уложить отдыхать репортера. Но подобное вмешательство не потребовалось. Из комнаты вышла Даша, с уже покрасневшим носом и тяжело вздохнув, сказала.
— Готов. Принимай имущество.
В то время, пока Том рассматривал документы американского репортера, ему доложили, что проблема шофера тоже решена. С беднягой не церемонились. Сперва его сурово спросили: как смеет он, будучи сербом, хотя не боснийским, а белградским, уклоняться от защиты своего народа, став извозчиком продажного американца репортера. Потом, в порядке подтвеждения патриотических чувств, ему приказали выпить за Сербию. Когда несчастный шофер попытался выяснить, почему собутыльники наливают себе стопки, а ему — полноценный стакан, следовало резонное объяснение: люди проливают кровь, а тебе лень выпить водки.
Поделиться книгой: