Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, ты, коза! Поговори мне!..
Марина молча посмотрела на него. Перевела взгляд на копошащихся у стены в своей поклаже людей. Они даже и не обернулись в их сторону. Марина с облегчением поняла, что им и дела нет ни до нее самой, ни до этого расшалившегося земляка. Только бесформенная женщина в толстом платке и коротком пальто что-то прошамкала парню, тряся ладонью в ее сторону. Тот, однако, не отцеплялся.
— Ну-ну. Коза, говоришь? — Усмехнулась Марина.
Положив руки на плечи парня, девушка вдруг резко толкнула его к обшарпанному ларьку. Не ожидая такого развития событий, подвыпивший завсегдатай рынка, запнулся о валявшийся неподалеку пустой ящик и с шумно плюхнулся на него сверху. Женщина сипло рассмеялась.
Марина не стала задерживаться и побежала, увязая в снегу. Мимо рынка, мимо дома Достоевского… Обернувшись, она убедилась, что за ней никто не гонится. Вообще-то рискованно выделывать такие штучки, подумала она про себя, переводя дыхание. Что гласит нам первое правило безопасного поведения? Никогда не провоцируй нападение и не зли преступника — не подталкивай события к худшему из сценариев. Смирись и покорно исполни свою роль жертвы — без тех эксцессов, что способны повлечь за собою непредсказуемое…
«Блистательный Петербург, сударыня», — как обычно, пробормотала Марина, минуя угловой дом Федора Михайловича. Бедные соблазненные сиротки, убийцы в подворотнях, фиглярствующие актеры, развратные старички — долгоиграющий сериал, вид на который почтенный писатель и имел из своих окон. Вечный сериал с одной эпизодической ролью, выделенной теперь на исполнение и Марине.
Ей надо было на Свечной. Днем путь до этого нового пристанища, которое она нашла у подружки в коммуналке, был короток — дворами. В темноте на такой маршрут решаться не стоило. Все эти ближние к Лиговке кварталы имели давнюю и прочную репутацию, известно какую: одного из самых опасных мест в городе.
Подружка — Катька сказала, что недавно выгнала очередного бой-френда и, опасаясь оставаться дома одна, согласилась, чтобы Марина пожила у нее, тем более что у и самой Марины возникли серьезные проблемы с жильем.
— Ты представляешь, — жаловалась Катька, когда подружка перевезла к ней нехитрый скарб, — ну не могла я больше так жить. Гришка, гад, ни копейки не давал, все говорил, что с долгами какими-то рассчитывается, да на работе денег не платят. Как же, не платят! Я тут как бы между прочим спросила заскочившего «на огонек» Гришаниного сослуживца: «Говорят, вас поздравить можно с прибавкой жалования?» А он в ответ: «Ну, не то, чтобы очень, другим вообще не платят, а нам с Гришей по пол оклада довесили»… Я не стала даже уточнять, сколько же и когда им «довесили» — все равно соврут что-нибудь, а потом еще орать начнет вроде, «Где мое покушать»? А ты денег на «покушать» дал? Ах, на дне рождения был? А там, что, не кормят?..
Марина честно выслушивала Катькины жалобы на жизнь и с сожалением понимала, что теперь ей придется это делать, судя по всему, ежедневно. Впрочем, другого выхода пока не было. Еще хорошо, что вчера Катька заступила на суточное дежурство и можно будет спокойно отоспаться…
Марина грустно вздохнула, входя в парадную: Ну вот, еще и лампочку кто-то разбил.
Нет, парадная, конечно, могла быть и хуже. Например, у ближайшей трамвайной остановки. Так, что в подъезд зайдешь, что в общественный туалет — та же картина: вонь и какой-нибудь ханыга весь облеванный дрыхнет. А у Марины хоть и в глубине двора, и лестница крутая, но за то посторонних не так много, одни черные ходы на лестницу выходят. И только из Катькиной коммуналки единственный выход, которым постоянно пользуются.
Марина, подойдя к двери, поковыряла в ней ключом и попыталась войти в квартиру. Двери что-то мешало внизу. Узкая полоска света, пробившаяся из прихожей, высветила чужие ноги.
— Ну вот, все-таки сглазила, и под моими дверьми спальню устроили. Неужели кто из соседей пытался вернуться домой, да так нажрался, что до комнаты не доползти? Нет, жилье надо искать все-таки другое. Марина открыла дверь пошире, с усилием отодвинув ей ноги лежащего, забросила в прихожую авоську с хлебом и молоком и выглянула на площадку:
— Ну, посмотрим, кого принесла нелегкая.
Пьяных Марина не боялась. Знала: эти безобидны, пока спят. Другое дело, когда еще не наклюкался до чертиков, но уже ничего не соображает, считает себя самым умным, сильным и неотразимым.
…Еще, когда она только устроилась на работу в больницу, туда однажды прибежал один такой в окровавленных штанах. Обливаясь слезами и вмиг заполнив луково-водочным перегаром весь приемный покой, он что-то невразумительно орал, тыча в лицо дежурному травматологу некий комочек, напоминавший фаланги ампутированного пальца. А потом вдруг потерял сознание.
Травматолог понял все раньше остальных, Марину оставили в приемном покое, а хлопца на носилках укатили в операционную.
Выяснилось, что в этот и два предыдущих дня он обмывал с друзьями очередную зарплату. Потом друзья, подустав, захрапели вокруг стола. Бедолага же оказался более стойким и пошел объяснять свои достоинства соседке. Та почему-то не оценила их прелестей и довольно резко объяснила непрошенному гостю, куда ему следует идти. Разгоряченный паленой водкой герой одной рукой схватил соседку за волосы, другой — кухонный нож, лежавший рядом на столе и, приставив острие клинка к горлу непонятливой соседки, потребовал, чтобы она немедленно занялась оральным сексом.
Что думала в эти минуты соседка Марина так и не узнала. Точно было известно лишь одно: остатки откушенного мужского достоинства были предъявлены дежурному травмотологу, который, к сожалению, не был специалистом в области микрохирургии и поставил другие цели: вывести больного из шока, остановить кровотечение и хоть немного успеть выспаться перед завтрашним обходом…
Марина, дернув за плечо, попыталась перевернуть алкаша с бока на спину, чтобы посмотреть на его физиономию (какой-никакой, а если сосед, то нечего ему валяться на холодной лестнице — пусть лучше в прихожей в себя приходит). Но мужик показался каким-то странным: не бормотал недовольно и невразумительно, не храпел. Этого человека, похожего на бомжа, она видела впервые.
«Слава богу, не наш», — Марина хлопнула мужика по щеке. Никакого эффекта, только голова безвольно откинулась в сторону. Звякнула, покатившись, валявшаяся поблизости пустая бутылка от какой-то бормотухи.
— Совсем обнаглели, пьют прямо под дверями, — Марина отпихнула ногой какой то флакон, вроде как от «красной шапочки» и кусок газеты с хлебной горбушкой, а затем наклонилась пониже, чтобы все-таки выяснить, в какой степени перепития находится бомж.
Но, скорее, это непродолжительная работа в травме успела наложить на бывшую медсестру свой отпечаток и плакаты вроде «А ты — помог больному?» еще не стерлись в уголках памяти.
— Это же просто бомж, обыкновенный ханыга, не доползший до своего чердака, — Марина приподняла верхнее веко лежащего. И вдруг поняла, что бомж никогда больше не доберется до своего прибежища, никогда не протрезвеет. Потому, что он уже как минимум час мертв.
Хотя во время работы в травматологии Марина насмотрелась всякого и даже будто бы привыкла к чужой смерти, но все равно видеть ее всегда не приятно.
Надо хоть милицию вызвать, чтобы не валялся покойник весь день. Марина огляделась, будто хотела спросить совета у кого-то неизвестного, стоящего рядом. И тут снова обратила внимание на пакет. Он был явно наполнен какой-то снедью: сверху рядом с пластиковым стаканчиком из-под колы выглядывали пара морковин, и, похоже, помидоры.
— Вот жил человек, бомжевал, дрянь всякую хлестал, а продуктами запасся. Ему они все равно ни к чему, а я, может, хоть салат какой-нибудь сделаю, — Марина выбросила стаканчик в лестничный пролет, решительно взяла найденный пакет, вошла в квартиру, тщательно заперла дверь и позвонила в милицию, придав голосу недовольную интонацию: «Там какой-то человек на лестнице валяется. Нет, больше мне делать нечего… не знаю, что с ним, не подходила. Похоже, что пьяный»…
…Катьки, как и следовало ожидать, дома не оказалось. Соседи еще, видимо, спали. Пока никто не мешал, Марина решила спокойно заняться хозяйством, чтобы вечером не мучиться с ужином. Она пошла на кухню готовить с учетом того, что бог послал в виде бомжатских продуктов. На какой-то миг подумала, что, наверное, поступила не очень хорошо, позарившись на чужой пакет, но затем махнула рукой: алкашу теперь все равно, мне готовить не из чего, а овощи иначе пропали бы.
Она выглянула в давно не мытое окно кухни. На улице кружились большие белые хлопья, тихо укутывая засиженный голубями подоконник, и весь серый двор-колодец с его обшарпанными стенами. Почему-то вдруг вспомнились стихи:
Марине вдруг стало очень жалко себя, и на глаза навернулись слезы. А воспоминания последних лет уже мелькали, словно кадры забытого кино…
Тогда по телевизору передавали грустный фильм, и Марина слушала завораживающую мелодию вальса Евгения Доги. Но сеанс был прерван появлением матери.
— Мариша, я должна познакомить тебя со Станиславом Трофимовичем. Это очень порядочный человек, — продекламировала мама с такой выразительной интонацией, что дочка все поняла. Комментариев не требовалось.
Прежде мать ее ни с кем не знакомила. Время от времени у нее появлялись-таки друзья-мужчины, но в дом к Войцеховским — маленькой семье, состоящей из Анны Леопольдовны, учительницы русского языка и литературы, давным-давно разведенной женщины, и ее дочери-школьницы Маришки, они не заглядывали. Анна Леопольдовна всегда боялась причинить психологическую травму ребенку, как сама говорила подругам. Она искренне желала быть идеальной и безупречной матерью, не дающей дочери ни малейшего повода для сомнений в своей нравственности.
Отношения в семье трудно было назвать искренними и открытыми. Точнее, они были просто фальшивыми: Анна Леопольдовна скрывала от дочери абсолютно все, вплоть до ее происхождения. Когда в положенный период любознательного детского возраста Мариша задала вопрос о своем отце, мать поджала губы и заявила, что имя этого человека недостойно даже произнесения.
— Мам, а как же тогда быть с моим отчеством Андреевна? Его что, тоже нельзя называть вслух, а?
— Я повторяю, — отрезала Анна Леопольдовна, не отреагировав на остроту, — твой отец был недостойный человек, и я не хочу о нем говорить. Надеюсь, что ты не пойдешь в него.
— Слушай, а если он был таким недостойным, на фига ты меня от него родила?
— Перестань говорить такие вещи своей матери! — Анна Леопольдовна перешла ни визгливый учительский крик. — Я и так пожертвовала собою ради тебя. Я ночей не спала, когда ты родилась, сколько я с тобою натерпелась!
— Отстань ты со своею жертвенностью, — принялась кричать уже и Марина. — Да ты невыносима со своими упреками: родила, не спала, пеленки стирала. Никто не заставлял!
После нескольких таких стычек они обе окончательно поставили крест на задушевных разговорах.
Назойливая жертвенность матери была самой ужасной чертой ее характера. Поэтому, когда после летних каникул перед седьмым классом Анна Леопольдовна со значением сообщила своей дочери о каком-то очень порядочном человеке, особо отчетливо выговаривая слово «очень», Марина испытала небывалое облегчение: наконец-то мать перестанет врать и изображать из себя нечто исключительное. Наконец она нашла кого-то, достойного своей высокой нравственности.
Мать, смущаясь (это было просто невероятно!) добавила, что Станислав Трофимович работает военруком в их школе (Маришу она из педагогических соображений в свою школу не отдала), но вообще-то у него, только что вышедшего в отставку из неких органов, есть шансы на другие перспективы и он их непременно реализует.
В назначенный день Станислав Трофимович заявился знакомиться с дочерью невесты. В квартиру вошел полноватый сорокалетний дядька с висячими усами не совсем симметричной длины и маленькой, какой-то плюшевой головой, складчатой на затылке. Примечательной особенностью этой головы было то, что она вращалась едва ли не вокруг своей оси, оставляя при этом совершенно неподвижной шею. К разочарованию Марины, весь вид жениха свидетельствовал не столько о его гениальности, сколько о железном медицинском алиби, так определила она для себя. Выпятив грудь и втянув живот, жених с заблестевшими глазами стал озирать свой будущий дом.
Марина невольно фыркнула, представив, как стоит такое чучело посреди класса. Можно догадаться, что говорят по поводу матери и военрука в той школе… Станислав Трофимович недовольно посмотрел на смешливую девчонку.
Они сели за стол. За праздничным обедом жених навел тоску на Маришу. Он ел, склонясь над тарелкой и озираясь по сторонам, почему-то очень торопливо, роняя крошки изо рта.
— Армейская привычка, — радостно доложил он, отодвигая пустую тарелку в сторону. — Сметаю все варево в две минуты.
— Угу, — прокомментировала Марина (то-то мать старалась со своими вычурными деликатесами, рецепты которых она накануне вызнавала по телефону у своих семейных подруг-учительниц).
Распаренный едой, Станислав Трофимович откинулся на стуле. Закатал рукава рубашки вместе с желтоватым, плохо простиранным нижним бельем. Марина едва не прыснула: гость был безупречен в своем казарменном стиле. Фуражка, положенная рядом на пустой стул, портфель в ногах, белье с начесом в теплый день бабьего лета — блеск! Прямо-таки человек в армейском футляре, констатировала она про себя, довольная словесной находкой. Марина, как и многие старательные девочки ее возраста, вела дневник, куда заносила свои остроты и наблюдения. Через пару лет этот дневник, как положено, был сожжен, о чем после, став взрослой, Марина несказанно жалела…
Расположение падчерицы Станислав Трофимович пытался завоевывать веселыми историями из курсантской юности во Львовском военно-политическом училище. Истории получались долгими, с обильным перечислением имен и нынешних званий сокурсников. Порой Станислав Трофимович переходил на рассказы о своем босоногом детстве, и все они были связаны с набегами на колхозные бахчи или на сады соседей. Детские воспоминания мужа заставляли страдать Анну Леопольдовну и вскоре они попали под суровый запрет. Выпив, Станислав Трофимович впадал в рассуждения о славном казацком прошлом своей семьи. Но и этот аспект также не находил отклика в душе Анны Леопольдовны — польки, гордой происхождением из якобы знатной семьи города Лемберга, то есть Львова. Марине, конечно, тоже были милы те воспоминания о старом Лемберге, которые она в далеком детстве слышала от своей бабушки, но все это была такая давняя история, что семейные дебаты об украинско-польских раздорах и обидах казались ей вздорными и скучными.
У Станислава Трофимовича были свои представления о семейной жизни. Поэтому вскоре в их доме установился неистребимый тяжелый запах украинского борща с пережаренным салом. Впрочем, это можно было пережить, как и казарменные экскурсы в прошлое. Невыносимыми были три вещи: скрип кровати в спальне молодоженов, линялые кальсонные рубахи, в которых Станислав Трофимович по вечерам усаживался хлебать свой борщ с рюмкой водки, и тот тяжелый взгляд, которым отчим разглядывал Марину. К двенадцати годам Марина выглядела далеко уже не хрупкой девчушкой…
Выпив, Станислав Трофимович, обычно нудный и пресный, резко оживлялся, начинал что-то быстро рассказывать, но, не докончив фразы, тут же перескакивал на другую тему. Веселье сменялось раздражительностью, и они вместе с Анной Леопольдовной принимались перебирать какие-то конфликты с завучем и директором. Марина, кажется, начинала понимать, что же объединило простецкого военрука и ее высокодуховную мать. Повышенная требовательность и критичность Анны Леопольдовны нашли, наконец, благодарный отклик.
Чтобы сделать приятное матери и поднять авторитет тусклого Станислава Трофимовича, Марина согласилась ходить на его занятия по стрельбе, которые он вел в одном из львовских спортклубов…
…Марина подумала, что, наверное, поступила не очень хорошо, позарившись на чужой пакет, но затем махнула рукой: алкашу теперь все равно, мне готовить не из чего, а овощи иначе пропали бы.
В пакете оказалась морковь, несколько слегка помятых помидоров, под ними — полкочана капусты и довольно приличный картофель.
— Неужели где-нибудь рынке навыпрашивал? А, впрочем, все равно, — думала Марина, раскладывая содержимое пакета по кучкам. В самом низу пакета она заметила какой-то сверток из газеты, машинально развернула его и застыла на месте: в свертке лежала пачка денег, а с каждой из купюр мудро взирал протрет Франклина…
Она еще раз пересчитала деньги: пятьдесят похрустывающих стодоллоровых купюр. Еще никогда она не была так богата. Можно решить все проблемы — вырваться из опостылевшей квартиры, где она все равно всегда будет чувствовать себя чужой. Купить маленькую, но за то свою комнатку, потом перевезти туда брата Петеньку и забыть как кошмар прошлую жизнь. Все забыть…
Марина не пыталась решить вопрос, откуда у бомжа могла оказаться такая сумма денег, почему сверток был засыпан овощами — какая разница? — Все равно никто никогда не узнает, где она сумела раздобыть доллары. А любое риэлтерское агентство сумеет подобрать какую-нибудь комнатку попроще.
Со временем можно будет прикупить какую-нибудь недорогую мебель, но главное, чтобы была своя крыша над головой, свой дом, чтобы не слушать постоянные дрязги соседей и стенания Катьки. Вообще-то Катька добрая. Она — единственная подружка Марины в городе, который так и не стал за эти годы родным никому из них. Но только жить с ней вместе все равно тяжело…
Пол дня Марина потратила на беготню по риэлтерским агентствам и в конце концов ей улыбнулась удача: какой-то клиент срочно продавал комнату. Судя по описаниям, именно такую, которая была нужна.
Марина все думала, как бы сказать Катьке, что переедет от нее и как бы объяснить, где достала деньги. Но ничего путного в голову не приходило. В результате она что-то наплела вернувшейся с дежурства подружке про подвернувшегося случайно спонсора. Катька, кажется, не очень-то поверила, хотя и промолчала о своих сомнениях, лишь заметила:
— Ты уже взрослая девочка, поступай, как знаешь….
Тоненькая, как утренняя корочка льда на осенней луже, ложь, родившись однажды, далеко не всегда тает к вечеру. И Катькина настоящая жизнь была для Марины лишь иллюзией правды. Хотя именно после сегодняшнего дня эта жизнь могла измениться…
Для всех старых знакомых Катерина работала в системе медицинского обслуживания. Но никто не знал, чем она занимается на самом деле. Сначала она, действительно, трудилась в той же клинике, что Марина. Потом, сославшись на якобы выгодное предложение, уволилась и говорила всем, что устроилась в какой-то санаторий под Питером. Только никакого санатория не было…
Катя уже привыкла к своей ежевечерней работе и научилась находить клиентов почти сразу. Вчера вечером ее после пятиминутного ожидания подцепил симпатичный парнишка, физиономия которого напоминала рекламу модного средства от прыщей.
— Привет топ-модель, — как бы прицениваясь, произнес он. — Вечер свободен?
— И вечер, и ночер, — улыбнулась Катя. Хочешь чего-нибудь предложить?
Стильный парнишка достал бумажку в сто баксов, хрустнул ей, будто раздавил насекомое и сунул обратно в карман.
Катя любила, когда клиенты не рассусоливали, а сразу переходили к главному. Если человеку нужно просто поболтать с бабой, то в кафе можно затащить и десятиклассницу. Тот же, кто решил заснуть не один, должен найти ту, которая знает, как сделать ночь памятной надолго.
— Лады? — сказал парнишка и Катя кивнула, конечно лады, какие тут разговоры.
Пару минут спустя Виталик (так представился смазливый юноша) уже вел машину, болтая с Катей о том, как он сегодня устал и очень хочет отдохнуть.
Отъехали они недалеко. Остановившись на Моховой, Виталик небрежно захлопнул машину, и они вошли в подъезд.
— Может, шампанского купим? — Предложила Катя.
— Все там есть. И вино, и кино. А еще — киндер-сюрприз.
Квартира была на первом этаже, поэтому у Кати не было времени спросить Виталика или погадать самой: что за «киндер-сюрприз» он ей приготовил.
Дверь в квартиру оказалась не заперта, что удивило Катю. Они вошли в темный коридор. Девушка хотела зажечь свет, но Виталик сам снял с нее куртку, повесил, потом взял ее за руку и они, сделав несколько шагов, оказались в большой комнате.
— Крекс, фекс, пекс! — Крикнул Виталий и включил свет.
Комната была огромной, с примитивной мебелировкой: несколько стульев, тумбочка для телевизора, журнальный столик, уставленный полупустыми бутылками и диван. На диване сидели четверо парней. Такие рожи отверг бы самый невзыскательный рекламный агент.
— У нас, Катя, сегодня мальчишник — заявил Виталий. Я с пацанами решил вспомнить, как по подъездам развлекался. Так что выбирай, с кем будешь после меня.
Катерина отлично понимала, как поступают дуры, попавшие в такую ситуацию: захлебнуться истерикой и слюной: «Мы так не договаривались, пустите!». Если пьяные мальчики хотят поиграть в групповуху, то их не отговорить. Но сдаваться нельзя: из под таких парнокопытных можно живой и не вылезти.
— Конечно, выберу. Только сначала выпить надо.
— Садись, деваха. На трамвае кататься надо с заправкой, хохотнул один.
Катя спокойно села на диван, будто своя квартира. Ей налили полстакана «клубники на коньяке». Глотнув залпом почти всю гадость, она, закашлявшись, вылила себе на чулки рассол из под импортной сельди.
— Ребята, я умыться должна. Где здесь ванная?
— Так оботрешься, — гоготнул один из парней, но второй, икая, шепнул ему на ухо: Ты ее такой, что ли, лапать будешь?
Катя выбралась в коридор. Сзади брел Виталик. Он показал ей, куда войти, как зажечь свет и остался в коридоре.
«Три минуты я выиграла. В комнату возвращаться нельзя. Значит: сейчас».
Катя быстро замыла чулки, но от них разило по-прежнему. Она сняла с полки дезодорант и несколько секунд пфыкала им на жирное пятно. Потом, не поставив баллон на полку, вышла в коридор.
Там было уже светло — Виталику надоело стоять в темноте. Входная дверь — рядом. На двери всего один замок, вроде того, что у нее в квартире.
— Подмылась? — Поинтересовался Виталик.
Вместо ответа Катя подняла дезодорант и всадила ему в глаза длинную струю. Парень поднял обе руки. Катя бросила баллончик, схватила большой зонт, двинула им Виталию в живот и бросилась к двери.
Сзади послышался топот — по нечленораздельным виталькиным воплям остальные мальчики поняли, что происходит. Невытертая рука Кати скользнула по замку, но беглянка ухватила его второй раз, сжала и услышала два щелчка: открылся. Чьи-то пальцы скользнули по кофте, когда она вылетала из квартиры.
Скатившись по лестнице (как только на ногах устояла!), Катя выскочила на улицу, затем промчалась два дома под раздающийся сзади дружный топот и вдруг: сперва, она услышала новый звук — визг тормозов, лишь чуть позже заметила «Мерседес», выезжавший из-под арки и остановившийся прямо перед ней.
Все, что смогла сделать Катя — упасть на бампер, не очень сильно ударившись.
— Идиотка, ты же меня чуть не задавила, — неторопливо и беззлобно констатировал происшествие водитель, высунувшись в окно. — Собаки за тобой гонятся?
Однако он тотчас же увидел, что гонятся вовсе не собаки. Парни подскочили к Кате и вцепились в нее, словно боясь, что она сейчас перелезет через машину и кинется наутек. Она же была почти без сознания, не столько от удара, сколько от страха, которого не было еще в квартире, но который нагнал ее здесь, вместе с парнями.
Поделиться книгой: