Кадеточка

Роузи Кукла

Кадеточка

Повесть

Необычайно задушевным и

обаятельным сестрам посвящается

Вступление

Эти истории близких отношений между девочками, кадеточками и вчерашними мальчиками, курсантами военно–морских училищ, сразу же так повзрослевших в своей военной форме. А кадеточки, это были мы девочки, подруги аккуратных мальчиков в красивой морской форме, с которым было приятно не только ходить под ручку, но и трепетать с мальчиками, так рано ставшими мужчинами.

И хоть кадеточки, так старались быть ласковыми, но не всем выпадало стать женщинами и выйти замуж, за мальчиков, которые так быстро сменили погоны, с белыми окантовками курсантскими на золотые погоны, офицерские.

Так, что прошу не стыдить и не обвинять ни тех, ни других, а тем более меня, если не все, о чем правдиво рассказано вам понравится.

Часть первая. Юность

Глава 1. Где начало того конца, конец которого является началом?

Итак, представь себе лето, солнечный июльский день, час дня по полудню, жарко.

Весь первый факультет военно–морского училища выстроился и ждет команды, чтобы весело зашагать на обед, отбивая шаг перед факультетским начальством.

Итак, слушай, что было дальше!

— Факуль…те…е…е…т! Равняйсь! Смирно!

— Курсант такой–то! Выйти из строя на десять шагов!

Не ждал и вздрагиваю от услышанной своей фамилии. По привычке, как учили, правую руку на плечо, впереди стоящего товарища, который так же заученно делает левой ногой шаг вперед и отступает вправо. Я следом за ним. Выхожу из строя, печатая шаг, как на параде. Мысленно про себя, считаю и, печатая ноги на асфальте, шагаю.

Раз, два и так до десяти. Теперь разворот на месте, кругом. Раз, и замер.

— Слуша..а..й приказ!

Пока читают, стою у всех на виду, вглядываюсь в лица с кем уже не один год подряд день и ночь, день и ночь. Сколько волнений, радостей и переживаний. Одни смотрят сочувственно, другие стыдливо отводят глаза, а большинство смотрит или осуждающе, или равнодушно. И дальше,…. та, та, та и в конце.

— За низкие морально–политические качества курсанта такого–то из училища отчислить и направить для дальнейшего прохождения службы на такой–то флот!

— Матрос такой–то! Встать в строй! — Вот и все!

Пока так же печатая шаг, возвращаюсь в строй и все еще не ощущаю всего, что произошло так неожиданно и вот так, перед всеми, в ушах звучат все те же слова…

— За низкие морально–политические качества…. отчислить! И все время вертятся эти слова… Отчислить! Отчислить! Отчислить!

Меня, одного из лучших, но вдруг взбеленившегося на всех и вся, наконец–то выкинули, нет, выплюнули, так и не пережевав, выплюнули из системы!

А я ведь и представить раньше не мог, что такое система. А вот потом все испытал на своей шкуре, это когда пошел ей поперек. Вот, оказывается, что такое система!

Больше года прошло от того самого дня, когда я подал рапорт. И все это время меня прессовала система. Кстати, училище, почти все время между собой мы так и называли системой, именно так и не иначе. Это я уже понял потом, что систему создали те, кто прикрывал себе одно место, насильно заставляя учиться и окончить училище, затягивая их обратно, назад всех тех, кто не хотел, кто не желал и протестовал, кого они вопреки, поперек, помимо их воли обламывали по системе. А иначе им было нельзя. Ведь деньги на их обучение потрачены и их надо было отрабатывать, выпускать молодых, иначе для чего же они, офицеры тогда, переведены с флотов и поставлены в училище воспитателями и преподавателями? Система включилась и полоскала мозги, в души щипательных разговорах. Каждый день меня вызывали, то в один, то в другой кабинет, где все время одно, и, то же. Бу. бу. бу! Как нехорошо! Бу. бу. бу! Как же так? Бу. бу. бу! Ну, ты еще пожалеешь! А потом, в зависимости от интеллекта того, кто эти самые бу. бу. бу… Либо задушевные воспоминания, либо угрозы.

— Поставлю дежурным по роте на выпуск, и ты будешь у меня стоять дневальным, а все товарищи твои, уже офицеры. А ты, матрос! Понял?

Или еще хуже того. Матом! Но, справедливости ради, то, редко. Даже всего несколько раз. И от кого? От самого вице–адмирала, начальника училища. Вот от кого!

А так все время жали на психику, давили, ломали. Ломала система!

Я до этого и не знал, что каждые полгода начальнику училища подавали, пять или шесть рапортов с просьбой об отчислении. И каждый раз всех таких через систему. Пошел! И нередко, потом, все опять. С каждым разом. Не желают, но их так прижмут, что только пищат! Иначе нельзя! Особенно со старших курсов, как это делал я.

А я и не ломался. Стоял на своем! Уперся и все! Поэтому со мной так долго возились. А еще потому, что все время был на виду. С самого первого курса. Так и шел. На втором, старшина второй статьи, на третьем, первой и старшина класса, а на четвертом, глав старшина и командир взвода. Считай, класса.

И учился хорошо и служил без замечаний. Но все время смотрел и видел то, что меня коробило и отталкивало. Видел всю систему так, какой она была. Лживой и не справедливой. Много само бахвальства и зазнайства. Выдвигались почти везде только те, кто все, что нужное говорил и умел, как следует и около начальства. А я, нет. Просто все четко и по справедливости. Сам не давал повода и во всем был пример. Видно такой им тоже был нужен для сохранения этого антуража. Для этой самой системы.

Вот такой она и была, но на мне она споткнулась! Со мной и так и эдак, а я никак. Можно уверенно сказать, что зубы той системы об меня обломились. Так и не поддался я. В сердцах на меня господин адмирал наорал и обессилил. Обессилил и плюнул на упрямца и вот я вылетел! Только, зачем же эти формулировки такие? По низким моральным качествам!

И как вылетел, так следом, полетели подружки. Сначала присох Ручеек. Это девушка грудастая, с красивыми, голубыми глазами. Следом еще и еще. Все отворачивались и не признавали.

А до этого Ручеек растекалась в желании. Я ее не любил так, как делал бы на моем месте настоящий мужчина. Я ее боготворил! И она мне во всем подпевала. Вот и вспомнил сейчас. Так, что сейчас расскажу о предательстве первом.

Глава 2. Предательство первое

— Ой! Ой! Не надо! — А потом, через секунду. — Еще, еще! Ой! Ой!

Ее грудь так хороша и свежа, что я все никак не могу успокоиться. Да она и сама, такова, что только бы ее иметь, но я! Я ведь тогда был не таков. Зря так обо мне? Приписали мне какие–то низкие моральные качества? Какие? Ведь тогда все это было не ко мне. Наоборот! Только за год до того, наоборот, награждали медалями, одна, две. И все мне и при этом… за высокие морально–политические качества!

Но я не о том, а о ней, которая вся была так изумительно хороша и привлекательна, как никогда! И фигуриста и просто изумительна, хороша на лицо и прекрасна с такой ее волнительной грудью. Я впервые столкнулся с такой, и тогда, немея от радости, все ее мял осторожно своей рукой, а потом целовал и целовал. А она с благодарностью мне.

— Ой, еще и еще!

И я старался. Нет скорее не для себя, для нее. Она никак не хотела того, чтобы и мне было так. Поначалу, поцелуи. Целовать ее тоже было сказочное удовольствие. Есть среди женщин такие, особенные целовальщицы. И видимо, это связано у них с большой грудью женщины. Видимо, как–то губы и большая грудь у таких, особым образом объединяются в голове во время поцелуя. Особенно, когда ее целуешь и трогаешь у нее ее большую и нежную грудь. Так вот, она была из таких. Она призналась потом, что и сама не знала о себе и даже не представляла. А так, как процесс целования он ведь на двоих, то я очень скоро почувствовал, что мне и тут повезло. Она целовалась, сначала робко, неумело, по–детски и застенчиво. Но потом все настойчивее и вот уже я почувствовал сквозь ее поцелуй, желание. Желание женщины! Первое, сексуальное! Это не передаваемо, но оно различимо всегда, когда любишь. А вот, когда поцелуем пользуются для подступа к дальнейшему действию, по назначению женщины, тогда этого не почувствовать и не понять. Нет его, этого поцелуя с несостоявшимся желанием женщины. Просто есть, либо сам поцелуй, либо желание. А вот так, что бы только в поцелуи почувствовать выражение ее любопытного ожидания, страстного желания женщины? Это, знаете надо почувствовать, этого не передать словами. Это оттого, что она не собиралась себя отдавать мне, как женщина. И что самое интересное, так это то, что и она это все прочувствовала! В ней это желание, помимо ее воли, оно на меня передавалось в поцелуи. Не собираясь становиться со мной женщиной, она передавала мне это свое желание быть, ощущать, иметь, в своем поцелуе.

— Только разрешаю целовать! — И все. — А остальное потом.

— Когда?

— А потом! Потом!

И опять целоваться. Я уводил ее в парк и куда–то тянул в кусты. Она покорно шла и в тех кустах, обвивала руками, прижималась, а потом отодвигалась так, чтобы ее оголенная грудь обвисала, и я мог ее мять, целовать, чередую с поцелуями губ. А потом она отваливалась от меня, и я тянулся за ее губами и опять натыкался на ее грудь и так снова. Целовал и целовал.

Уже спустя какое–то время, когда установилась доверительная духовная связь между нами, она по секрету призналась мне, что от тех поцелуев она вся текла, и каждый раз приходя к себе, она свои трусики тут же меняла. И так каждый раз. Меняла, целовалась, меняла, стирала, а потом опять. А я ей признался, что у меня от этого всего не только все возбуждалось, а и в мешочке все то, потом долго тянуло и болело. Ощущали они, что их обманули и на этот раз! И так долгих две недели. А потом мы ушли на практику, в морской поход, а она улетела к маме. Потом письма. В них столько тепла, доброты, нежности. Но это уже не то! И я прислушивался к своим ощущениям, и пока что не мог понять? У нас это как? Серьезно?

И когда я ей, вспоминая нашу духовную близость, написал, что решил уйти, то она тут же всколыхнулась. Прислала такое письмо! Не уясняя у меня, почему и что? В письме только одно! Не бросай и не уходи! А я, наивный, ей все вот так и так. А она настаивала, умоляла, просила. А потом я понял! И писать перестал. Написал, что я уже принял решение. Еще одно письмо от нее, а потом еще, очень коротенькое. Читал его и тогда еще, не понял. Не понял того, что она предала. Нет! Не меня, а себя и свои поцелуи!

Вот так и пересох, тот красивенький и нежный, мой Ручеек. Это первый урок! Потом был второй!

Глава 3. Урок второй

— Рота смирно! Равнение направо! — Мы, печатая шаг, бухаем, бах- бах, бах–бах.

Адмирал стоит и смотрит, потом видит меня на шкентеле.

— Курсант такой–то! Ко мне! — Выпадаю из строя, делать нечего. Подхожу и только с рапортом, а он мне.

— Слушай, такой–то. Ты вот, что. Не подходи не к кому и не жалуйся. Понял?

Я стою и молчу. А он мне опять.

— Я с тобой говорю? Что ты молчишь?

Я все так же. Он смотрит на меня в упор не добрыми и злыми глазами, а потом отвернулся и думает. А я про себя. Вот постой и подумай! Тебе это полезно. А ведь ему было о чем подумать. Я ведь не собирался молчать на его самоуправство. Рапорт мой уже у него восемь месяцев пролежал, да я и не учился. Налицо превышение полномочий. Так, что если бы я хоть кому заикнулся, то у него, в любом случаи, по моему вопросу были бы неприятности. И он это знал! Знал, догадался я, иначе бы, даже не говорил. А сейчас он думал, как со мной поступить. Все в училище знали обо мне, знали, что не сломили, но так это здесь, а вот сейчас, когда такие события? Тогда как?

Объединенный штаб самых крупных в стране военно–морских учений расположили в училище и для обслуживания оставили только одну роту курсантов и меня. А ведь куда ему было меня девать? Он меня и зимой так при училище, вместе с двоечниками оставил. И однажды зашел к ним, а там я.

Он вплотную подошел ко мне, между койками больше не было места, и смотрел. Стоял и смотрел на меня в упор. Я стоял перед ним, метр восемьдесят, а он всего лишь метр шестьдесят, шестьдесят пять. А потом прошипел мне злобно.

— Слышишь, ты! Не смотри, что я маленький, а ты большой, я тебя все равно вые(ду)!

Вот так! И пошел, разнося вокруг всех в пух и прах.

И вот опять мы лицом к лицу. И не получилось у него того, что он обещал мне зимой! Теперь мой черед наступал и вот тут–то я, мог подсунуть ему ту же еду. Потому, что меня приставили к заместителю командующего, маршала артиллерией Воронову. И он это знал. А Воронов, он же маршал и уже несколько раз отзывал меня и расспрашивал, отчего это я, глав старшина и в училище оставлен. Поэтому я ждал от своего начальника училища первого шага. И он это понял. Ведь ему обязательно обо мне и тех расспросов Воронова уже доложили.

— Ты у Воронова?

— Да!

— А ты ему?

— Нет, хотя спрашивал.

И это так не понравилось ему, что я вижу, как он, весь даже съежился. Отвернулся, покачался с носка на носок, а потом вдруг улыбаясь мне.

— Вообще так! Ты не подходи ни к кому, а я тебя сразу же после учений отпущу. Ты понял? Куда ты там собирался, в какое училище просил перевод.

Я ему, но он. — Да знаю я, знаю!

— Понял?

А я стою и молчу. Ведь он уже меня и других, столько раз обманывал!

— Ну, что ты молчишь? Отвечать! Слышишь! Я приказываю!

Я все так же. Вижу, как у него по лицу пробежала недобрая волна злости. Но я понял, что он осознал мою тишину.

— Ну, хорошо! Даю тебе честное слово, слово адмирала, что я, как сказал, так и поступлю. Но только при одном условии! Ты никому и ни о чем не говоришь и не пишешь. Понял! Ну!

— Понял, то я понял, да вот…

— Даю тебе слово коммуниста.

— Есть! Понял!

Учения прошли и снова все вернулись в училище. Опять построение и опять я иду, но теперь уже вместе со своими парнями, среди своих четверокурсников. И вижу, как он идет наискосок, а за ним свита его. Эх, думаю, если не подойду, так он меня и про филонит. Выскочил и к нему. Он даже не успел отреагировать. А меня такая злость взяла и я ему сходу.

— А как же слово? Слово адмирала? Коммуниста! Ведь обещал и клялся!!! Соврал! Опять соврал!

Он остановился, а потом как запыхтит, и хотел видно, да ведь я и он стоим перед всем училищем! А они все мимо идут и все.

— Смирно! Равнение направо!

Вот такой был у меня в жизни урок! И он мне за то заплатил так, что я, если бы не заступились за меня добрые люди потом, так бы и должен был прослужить еще целый год на флоте. А ведь должен был только полгода. Он меня удерживал в стенах училища и приказ тот, что мне прочитали тогда, он мне его от двенадцатого июля подписал. Это, так сделал специально. Вот, если бы до июля, тогда бы я в декабре демобилизовался, по истечению полугода, а так, он мне подарок. От всего своего честного адмиральского слова и слова коммуниста!

Ведь он так рассчитывал, что меня через полгода нельзя отпускать, эти самые двенадцать чисел мешали. Лишние они были. Не вписывался я в норму полугодовую. Но это он так хотел. И у него опять обломилось! Через товарища своего вышел на кадры флота. И те меня уволили в запас, на основании вышедших сроков, так как записали в деле, что приказ о моем отчислении был подписан от июля. И не указали, с какого числа. Вот и все! И это тоже урок! Таким красивым и пушистым! Но урок тот уже от меня! Как говорят, поделом им, нечего врать! Хоть адмиралам и хоть коммунистам!

Глава 4. Первое свидание

Его неожиданный визит смутил меня. Мама зовет меня и быстро успевает шепнуть.

— К тебе курсант пожаловал.

— Здравствуйте, Таня!

— Здравствуйте, но я вас что–то не припоминаю. Откуда вы меня знаете, и звать вас? Ну, да, Сергей.

И пока он мне поясняет, я все же успеваю его рассмотреть мельком, девичьим оценивающим взглядом.

Так, парень видный. И к тому же хорошо сложен, по всему видно, что и аккуратный. Это я вижу, по его форме, безукоризненно чистой и отутюженной. С продольным рубчиком по рукавам и, конечно же, такими стрелками на брюках, будто бы разрезающими пополам, и в сверкающих до зеркального блеска ботинках. И еще, очень красиво разглаженной, освобожденной от каких ни будь, даже мелких складочек суконки спереди. Это уже ему плюс, так, что же еще? Ага! Лицо можно сказать обычное, даже чем–то привлекательное, но не смазливое и черты лица правильные. Говорит спокойно, не нервничает и голос у него приятный, мужской, не писклявый, немного низкий и грубоватый. Держится просто, не рисуется и не нахальничает. Ну, что? Годится!

— Так, где вы говорите, мы с вами встречались? Ах да! Вспомнила. На дне рождения Машеньки.

А это и впрямь такое было событие, и мы гуляли веселой компанией на день рождение подружки по классу. Немного вина и всего такого, съестного, но без изысков. Ну и мальчики, конечно, из нашего училища. Почему из нашего? Да дело в том, что это военно–морское училище в нашем районе и в нем много мальчишек учится после нашей школы. У некоторых девчонок это братья, потому мы и знаем многих. Эти их родные приходят вместе со своими товарищами. Переодеваются у них дома в гражданское и гуляют. Конечно, нам это не нравится, но что, же поделать? Им не нравиться в форме находиться вне училища, а нам, их подругам, так бы пусть и ходили с нами в своей красивой форме военной, да с ленточками и якорями. Глупые они, наши любимые мальчики, не понимают, что именно это нам и нравится!

А что? Где еще такое может быть? Идешь с ним под ручку и вся будто светишься, от того, наверное, что почти невесомо паришь рядом с ним, а он в такой красивой форме! Ну, разве сравнится это с одеждой гражданской? Что вы? Ни в коем случаи! Я ведь это сразу же чувствую.

Одно дело с мальчиком по гражданке, а другое в военно–морской форме. Но не матроской, конечно, а форме курсантской, будущей офицерской.

Первый раз, как берешь его под левую ручку, именно под левую, правой рукой, они честь отдают, так и млеешь, шагая с ним в ногу. Так себя чувствуешь, от значимости самого того факта, что ты кадеточка и твой мальчик, что тобой выбран, он же только курсантик сегодня, а завтра он обязательно офицером станет! И не просто офицером каким–то, а морским! А это же понимать надо! И ты, что счастливо прижалась, почти повисла на его руке от свершившегося факта и свершения надежд своих и мамочки, ты ведь тоже, через годик, два уже можешь стать, женой офицерскою. А это, уже другой жизненный статус! И не надо тебе бегать и искать мальчика, а потом на шее у родителей вместе с ним сидеть и где–то на стороне углы чужие снимать. С ними не так, у них все по–настоящему. И мальчики аккуратные и денежки водятся и не малые и угол на первое время, а там и своя квартира не за горами. Потому так и стреляют девчонки, завистливыми взглядами, видя нас вместе.

Они тоже хотят так, но мы, кадеточки, им такого не позволим.

Они все, они уже наши мальчики! А ну, расступись! Что, не видишь, с кем я шагаю? Со своим мальчиком! Не с каким–то там студентом или работягой, а с ним, моим красивым и ладным. У которого даже на лбу написано, что он из того самого будущего, где заложен мой будущий статус и пожизненный приз. Только читать надо уметь, что написано. На ленточках их бескозырок, название училища, где они сейчас учатся, а на мичманках их, за этими крабами, что прицепились на месте пехотной кокарды, то прописано уже очень скорое наше счастливое и безбедное будущее.

И потом, почему это я должна его, какой–то там дурочке, пусть и смазливой даже, уступать его? Э, нет! Не бывать этому, потому, что этот приз я уже выиграла. Боролась за него и выиграла, а теперь он мой. Вот так, девчонки!

А теперь этот приз сам ко мне пожаловал. Ну и как? Как же я должна поступать? Конечно же, я согласна, пожалуйста! Потому я ему говорю.

— Может, вы пройдете в комнату, посидите? Нет? Ну, хорошо. Дайте мне пятнадцать, нет, десять минут. И я выйду. Хорошо? Вас так устроит?

А сама думаю. Надо быстрее собираться, пока он не передумал или того хуже, пока его какая–то проворная девочка из–под моего носа не утащила. Ух, как же я них теперь всех рассержена! А теперь бегом, бегом!

— Мама! Ну, что ты стоишь? Что тебе не понятно? Все потом, потом!