Так много дам

— Юличка, родненькая… ну что ты? Так же нельзя… так же никто не делает так…

— Пусть не делают, а я всю тебя так и съем…

— Ну, больно же! Больно!

— Вот и хорошо, что больно…

— Это почему же?

— Да потому, что я хочу, чтобы ты меня запомнила! Запомнила на всю жизнь. родненькая….

— Ой, мамочки, Юленька, Юлька…. Я сейчас, я уже…уже …я….

Размышляю над ней

Я сижу рядом, курю, а она разметалась, забылась, и как мне кажется, блаженно, удовлетворенная спит. Я осторожно поглаживаю ее ножку, животик, старясь не разбудить.

Не то что она, но и тело ее все меня так возбуждают, так влекут к ней…

Мне нравится в ней все! Я даже не знаю, как я смогу потом без нее, без этого тела, этой шелковистой, чуть прохладной снаружи и такой горячей внутри, как только прижимаю руку к ней, кожи. Как я без нее? Проживу ли? Смогу ли?

Я это уже в ней почувствовала, поняла, осознала, что она уходит, выскользнет из моих рук, объятий. И ничего я не смогу поделать с этим! Хоть бы я стала самим дьяволом, искусителем и Казановой, она все равно ушла бы, как сейчас ускользает в счастливом, удовлетворенном сне…. отлюбленной женщины…

Прикрыла ее одеялом, хотя так хотела, как прежде, гладить ее тело и над ней….мастурбировать.

Да, именно так, а не иначе! Она–то каждый раз от моих ласк, настойчивых пальцев, поцелуев и тисканий, сжиманий, поглаживаний, вызывающих проникновений кончала и кончала, счастливо вскрикивая и эротично вздрагивая всем телом. Она–то, да! А вот я?

Я, которая так с ней все проделывала под воздействием одной только мысли и желания удовлетворить ее! Сама я частенько за ней не успевала, отставала и когда она откидывалась, усталая и удовлетворенная, я могла еще часами ее поглаживать, успокаивать и как бы ей тем самым показывать, кто она для меня, что она значит для меня, и как я нежно и бережно отношусь к ней. И так каждый раз с ней. Я ее так, а она ко мне небрежно, словно я ее искусственный член, фалоимитатор. Попользовалась и в сторону отложила, до следующего раза, и на меня никакого внимания после этого.

И вот тогда я впервые осознала, что ей нет до меня никакого дела. Нет! Ей и хотелось, и она по большей части с радостью, но все только для себя и только бы все от меня получать и получать, взамен предоставляя мне только свое обнаженное тело. И все! А как же я?

Как же с моим желанием, которое меня буквально поглощало, которое генерировало все эти действия сексуальные с ней, все мои выходки, нежные прикосновения, поцелуи, облизывания и полизывания ее гениталий, ног, груди, сосков?

Ведь я тоже желала такого же и все ждала ответных действий ее по отношению к себе! Но время шло и что же? Я все время с инициативой, с порывом и сексуальной страстью, а она? Да, а как же она? А она — как всегда! Сначала противится, потом уступает жеманно и как бы нехотя, вроде бы соглашается принять, словно что–то незначительное, мимолетное, как наивный и нежный мой поцелуй. А вот когда я уже начинаю свои реализации задуманных с ней сексуальных действий, тогда и она, сломленная, захваченная моей страстью, напором чувств сама открывается и с удовольствием принимает участие. Но! Все дело в этом но!

Все только принимает и редко что мне отдает от себя! И никакой фантазии или сумасбродства от нее не дождалась и не получила ни разу с желанием, а только в ответ на мое. На мое, и я ведь, вот так безответно устала, настрадалась! Устала рядом и, себя успокаивая, добивать руками, пока она спит рядом. Все! Теперь я решила, что с ней расстанусь! Решила не ждать, когда она мне мило и нежно так ручкой помашет и скажет, ну что милашка, пока! Хотя может быть и скажет спасибо? Может быть, а может, и нет!

И в этом я каждый раз убеждалась, когда вот так, как сейчас, я над ней, рядом с ней, но гоняюсь за удовлетворением своих собственных страстей. Сама, как девочка малая, сижу рядом и пальчиками тыкаю сама в себя. Что же изменилось? Ах, да!

Теперь уже все там волосиками заросло, набрякло, выпятилось и даже мои нежные губки уже краешками своими сморщенными и темненькими, неудовлетворенными так и торчат. Ну, что же? Как прежде? Берусь и…

Ну, это вам приходилось самим испытывать! Тогда же в чем, вы скажите на милость, весь этот секс отличается без взаимности чувств от….?

Правильно вы сказали! Это и есть онанизм! Или как его там по–научному, ах, простите, мастурбация это сейчас так об этом надо говорить. Тогда вы скажите на милость, а кто же это такой тут лежит, по сто раз отлюбленная мной? Любимая? Родная и моя?

Нет уж, простите! Все такие ко мне сами и с желанием услаждать, отдать, увидеть во мне то, что я сама вижу в них! И вот уж тогда, вот и только тогда ведь, и только при этом, когда вместе мы во взаимных желаниях доставить взаимные наслаждения! Вот это я понимаю! Вот это, простите, уже далеко от, простите, такого нелепого и обольстительного самоудовлетворения под именем… Правильно! А мы не хотим!

Не хотим, потому что с такими, взаимно любимыми получаем и отдаем, и это ведь и есть то божественное, что Им, его небесами завещано нам, любимым!

Заметьте, не любящим, а любимым! Господи, как же ведь хорошо быть любимой взаимно!!! Вот это есть — то, что хочу и ищу! Ищу, ищу, но пока что, с сожалением не нахожу….даже в любимой сестре. Ах, простите! Добавлю для такта, — двоюродной сестре. Вот так–то! Но все равно не нахожу этого в ней для себя…

Трудовые резервы

— Иду, иду! — Слышим из–за двери ее голос.

Мы с Жекой стоим перед старой закрытой высокой дверью художницы на последнем, четвертом этаже старинного дома. Мы его сразу же разыскали, потому что на всю округу оказывается у нас такой один единственный остался красивый дом с высокими потолками в квартирах. И даже в подъезде у них чисто, не то, что у нас. На широкой лестничной площадке пара дверей, к одной, под номером шестнадцать мы и пришли, звоним, стоим и ждем.

— Ну вот и пришли, заходите девчонки!

На ней, что сразу же бросается в глаза, какой–то немыслимый и весь перемазанный краской короткий до колен балахон.

— Руки грязные, в краске, входите, не раздевайтесь, не надо пока…

И это ее — пока, заставляет нас с Женькой переглянуться. Ведь что там скрывать, мы готовились и внутренне где–то уже были готовы перед ней раздеться но, только как с ней договорились, после того, как эти самые бабки нам передадут. Ну, хоть бы их часть.

— А то получается, — говорила Женька, — мы сами бесплатно разделись и полчаса перед какой–то теткой сверкали своей незабудкой.

Но наш план сразу же заваливается от того, что мы слышим и видим. Она прошла и исчезла за дверью стеклянной, и мы с сестрой видим за изгибами рельефного стекла, даже не особенно–то и четко, но можно о том догадаться, что в той комнате происходит, чего мы так с ней ожидаем тревожно.

На яркой, приподнятой площадке девушка обнаженная сидит с разведенными в стороны ногами. И от такой вот картины я сразу же почувствовала, как Женькина рука непроизвольно мою руку сжимает.

— Пусти, больно! Ты чего?

— Я? Я даже не знаю…

— Что ты не знаешь? Теперь уже поздно, пора. Как она нам сказала, входите и пока не раздевайтесь.

— Входите, входите и присаживайтесь! Вот Маринка и смена твоя пришла.

— А трудовые резервы подтянулись!

Говорит слегка простуженным и низким голосом девица, которая, нисколько не стесняясь нас, продолжает сидеть перед всеми с разведенными ногами. При этом мне как–то неудобно, и я, отворачивая лицо, вижу реакцию на эту картинку у Женьки. Она напряглась и смотрит туда, не отрывая глаз.

Интересно, она и у меня так же ее рассматривала или как? — Мелькнуло отчего–то тоскливо. Я что же ревную по–прежнему? А как же мое решение? Да! Как же мой окончательный отказ от нее? И что ведь самое противное? Ведь я же решила все для себя! Решила! А все никак… Не могу вот от всего, что с ней было отказаться вот так и просто, не получается…

— Вы сможете сами чай приготовить? Заварник и чайник на кухне, если не затруднит, сделайте нам чаек, девчонки! Мы еще минут пятнадцать и закончим. Ты не устала, Маринок? — Обращается к ней хозяйка. И только сейчас замечаю, что она из–за холста поглядывает и продолжает работать.

Мы с Женькой тыкаясь, но все быстро находим, включаем газ, чайник поставили и только теперь оглядываемся, озираемся.

— Вот это потолки… — С восхищением тянет Женька, — Метров пять, наверное. А ты у нее в мастерской видела, какой высокий потолок?

— Видела я его еще раньше, особенно вечером, когда зажигали свет и часть крыши на этом доме словно излучала свет. Наверное, эти окна, что на потолке в мастерской выходят прямо на крышу.

— Да нет, они и есть сама крыша. — Это говорит та девушка, которая уже в халате махровом и в тапочках на босу ногу входит на кухню.

— Ну, что? Получается? Отлейте воду, что же вы ее столько набухали, я так и умру, не дождусь горяченького. — Говорит, а сама нас рассматривает с Женькой.

— Наверное, не ошибусь — родственные души? Вы в каком противотанковом училище?

— Не в каком, мы вообще…

— Да нет же! Я что же не вижу, что вы не школьницы? Вы из…., — и называет наше училище профессиональное, там, где мы с Женькой учимся, а вернее сказать, — мучаемся.

— Я и многие наши девки оттуда же, из–под танков.

— А почему из–под танков? Там ими даже и не пахнет, все больше мастерки, да кельмы…

— А ты что же, так уже все схватила, наверное, отличница? А я вот, до сих пор не могу правильно узнать, где мастерок, а где, как ты говоришь, кельмы.

— Да не кельмы, а кельма, мастерок для кладки кирпича.

— А танки — то, причем? — Вмешиваюсь я.

А потом узнаю, что так наше училище профессионально–техническое называли, наше и вообще, все ПТУ. Но сейчас не так, а кто как. Один умник все пробовал наше училище обзывать проститутным, но ему так дали пацаны наши, что, слава богу, он исчез, а следом и отзыв его не прижился. Но, как говориться, нет дыма без огня. В двух словах скажу о таких училищах.

Их раньше ремесленными называли, потому, что все дети, кто после них выходил, все с ремеслом каким–то, то есть с куском хлеба на всю жизнь. И что интересно, так все выпускники потом мастерами стали классными и именно ими были возрождены города, разрушенные после войны. Они так и жили: работали, строили, а потом в тех домах селились, семьи и детишек заводили. Все именно так и у моей бабушки с дедом Виталием, и у многих так. И еще говорили, что раньше дети просто мечтали попасть учиться туда.

Ведь сразу же после войны голодовка была, разруха, носить было нечего, а там, по три раза харчи казенные, да с мясом, как в армии. Потом их селили в комнатках чистеньких, постели и, самое главное, — форма, красивая и добротная, да еще и туфли, ботинки кожаные, девочкам, тем даже белье: чулочки, рейтузики теплые. Вот как, своих детей берегли! Не давали им с голоду сдохнуть, да еще и с куском хлеба провожали на всю жизнь. А вот маслом его они уже сами намазывали, не то, что мы. Да что там мы?

Матери уже по другому ко всему относились, хотя тоже с куском хлеба по жизни, но потом такие времена начались, что те выпускники никому стали не нужные. Как наши матери, а зря! Придет ведь еще то время, когда и к станку некому будет встать и даже пошить, смастерить что–то. Разучатся взрослые, ну а мы, их дети совсем непутевые, можно сказать. А нам оно надо, это ремесло, если работать негде? Вот и чудачили мы. Да и преподаватель пошел другой уже. Мать рассказывала, что ее в семью приглашал мастер из училища и все как родной своей дочери: и угощал, и телевизор, баловал ее, чужую девочку, на пару с женой, как свою. А сейчас как?

Если приглашает мастер, то жди, в лучшем случае облапит, полезет засосы на тебе ставить, а нет, тогда беда… Тогда так и будешь обслуживать его, да друзей его, да их пьянки беспробудные, и потом так и будешь мелькать и мельтишить, в лучшем случае сверкать, а вот если у них аппетит разгорится, тогда уже… Да, что там говорить, когда оценки у всех отлично да хорошо! Будто мы вот такие умелые да наученные.

Наученные, да не тем, а по большей части все девки уже просвещенные, что да как в сексе надо там. Особенно от того, что уже на каждом курсе и классе уже свои отреченные от всего, кроме секса, и все тебе расскажут, а если заплатишь, то и покажут. Но не все, конечно же, такие, скорее исключение, но все равно в голову ничего не лезет, и руки не стоят. Потому что у тебя в голове одни мысли, как это у них, да у той и что получается, если… И потом, никакой практики, все больше по частным заказам, вслед за мастерицей своей. Только она одни бабки зарабатывает, а ты, что она решит для тебя оставить. А будешь требовать, тогда так намучаешься ходить к ней и клянчить оценки. Потому все молча и спустя рукава. Сказали, что едем не шабашку, вот и едешь. А иначе ведь, так как я и Женька, вообще гуляем себе и черте чем занимаемся. Главное, это потом отмазаться! А вот как? Это у кого как получается. Но это как раз и секрет, потому о том не буду распространяться. Потому что мы с Женькой уже становились кадрами, но не теми и трудовыми, что по будням вкалывали, а другими, о которых дальше вам рассказываю.

Введение в специальность

— Я ведь щекатур, четвертого разряда, оказывается так у меня в трудовой книжке записано. Только не я, а меня щекатурют и щекатурят, вот уже лет пять подряд, а все не могут во мне дырочку одну защекотурить как следует, а наоборот даже, чем больше стараются мастера, тем все ширше она и все со складочками да с бугорками.

— Вот у вас, наверное, пирожок пирожком? — Говорит, а сама руку тянет ко мне между ног. Я пячусь, спотыкаюсь о Женькины ноги и чуть ли не падаю, успеваю за стол зацепиться и плюхаюсь на свободный стул.

— Э нет, красавица, это мое место. В моем доме как, все должно быть на своих местах. Кстати, и в туалете за собой сами, я за всеми не намерена чистить. И потом, я же ведь хоть и интеллигенция заср…., как вы изволите высказаться, но порядок люблю во всем, так что садитесь и давайте о том, что вам не понятно? — Все это говорит Маста, так просит себя называть, от слова — мастер, так она поясняет. И предлагает вместе пить чай. И пока я, пригубливая щербатую, но чистую чашку осматриваюсь, то впервые, можно сказать, ее рассматриваю так близко.

От нее до сих пор остро пахнет красками, но не так, как на стройке или при ремонте, а как–то сладко так, как в детстве у бабушки в деревне после ремонта. Когда там все сами приготавливали, и краски все масляные, на олифе из подсолнечного масла. Она жадно хватает горячий чай и прихлебывает, хватает губами, обжигается и, видимо, не контролирует сам процесс своего чаепития, потому что все время о чем–то думает, так я догадываюсь. Я ее рассматриваю. Руки у нее тонкие с длинными пальцами, все еще кое–где запачканные краской удерживают чашку всем охватом тонкой и изящной ладони. При этом глаз не могу видеть, она их прикрыла мохнатыми ресницами, которые каждый раз подрагивают нервно, когда она обжигается. А лицо у нее, отмечаю, красивое, с тонкими и изящными чертами, с аккуратно очерченными крыльями небольшого и благородного прямого носа. Кожа лица молочного цвета, красивая с мягким, расплывшимся пятном небольшого румянца. И вся она собранная, деловая, даже позу такую заняла, сидит на кончике стула с широко расставленными ногами, отчего я вижу краешек ее бледно–розовой комбинации и нежную кожу коленочки, аккуратной и остренькой в слегка распахнутых полах халата. И я чувствую, что она, эта Маста, все больше мне начинает нравиться своей какой–то лаконичностью, завершенностью образа. Невольно скосила глаза и посмотрела на Женьку.

Она пьет, громко прихлебывая и совсем, совсем не так интеллигентно, чем меня раздражает. К тому же я вижу, что и она на Масту посматривает так, как она смотрела на меня, когда от меня ожидала каких–то по отношению к ней ублажающих действий. Мне это не нравится, тем более, что я сама как бы стала на хозяйку западать и уже было начала какие–то в голове своей строить на нее планы…

— Ну, так я слушаю?

Наконец говорит, отрываясь от чашки, хозяйка и смущает меня своим умным и вопрошающим взглядом ясных, серых глаз.

— Спрашивайте, что не ясно?

— Ну, во–первых, … — начинает обстоятельно Женька, как она разговаривала с заказчиками на шабашках … — неясно с оплатой. Это что же получается, что мы… — при этом смотрит на меня, как бы ища поддержки, … — пашем, выкладываемся можно сказать всем…

— А чем это вы собираетесь выкладываться? — Не очень–то вежливо ее прерывает Маста. — Что есть в тебе такого, что я должна вот так прямо взять и расстегивать для тебя мошну?

— Какую мошну? Может мошонку? — Глупо и наивно переспрашивает Женька.

— Ха–ха–ха! — смеется хозяйка, ей вторит натурщица, а следом уже и я за компанию, можно сказать. Вот же, что Женька отмочила!

— Ты хоть разницу видишь, между мошной и мошонкой?

— Что вы ржете? — Обиженно спрашивает Женька, … — ну подумаешь, оговорилась, с кем не бывает. А мошонка, это я знаю, она у мужиков, там они яйца свои прячут.

Опять все смеемся, а хозяйка снова.

— Так вот, мошна, это такой карман, там где деньги при себе держали раньше, потому и говорили, что полез в мошну, мол, за деньгами. А вот я, к примеру, полезу за ними, а куда и зачем ты полезешь? Товар ведь надо просмотреть, увидеть! Так я говорю, Маринок?

— Истинная правда. Смотрины надо провести, и так сказать, в специальность ввести молодые кадры. Вы как? Готовы товар свой лицом показать, или как?

Женька недоуменно смотрит, а потом к ним и говорит взволнованно:

— Это что же, свою ман….. показывать, так что–ли?

— Ну, не знаю, что за ман….. у тебя, а у меня так точно! Показать?

— Покажи! — Нагло отвечает Женька.

— Хорошо, пойдем… Да не бз… ты? Я тебе свою, а ты в обмен, свою, вот и посмотрим, и тогда уже можно будет и о деньгах говорить.

— Нет, … — тянет Женька, … — давай не так, ты первая, а потом….

— Все? Закончили? Маринок, хватит прикалываться, а то ты мне их сейчас спугнешь, и я опять без натуры останусь. Ведь тут и думать не надо, я хоть и не вижу, но знаю, что у них то, что мне как раз сейчас для заказа надо, а им надо…

— Нам по сто баксов! — Торопливо выпаливает Женька.

— А я что, отказываюсь? Как обещала, так и сделаю, только вы вот что, пройдите инструктаж и потом уже примите решение окончательно: будете, или не будете подрабатывать. Но только вы сразу же должны знать, что все, что я напишу с вас, все это уже по моему усмотрению, куда захочу вставить туда и вставлю, и никаких мне просьб и фотографий! Это частный заказ, можно сказать, тайна коммерческая, так что и вы рот держите закрытым. Я, обязуюсь не порочить ваше имя и соблюдать конфиденциальность, а вы, не разглашать и выполнять мои требования, как натурщиц. Маринок, а ты, правда, возьми и все им поясни. Мне еще позвонить Мамонту надо. Ну что же вы расселись, идите, она вам все расскажет и покажет, если надо. Так, Маринок?

— Прежде всего, вам надо научиться ее показывать. — Говорит спокойно и буднично так Маринка.

— А что, разве и этому надо учиться, я думала…

— Да! Вот я вам сначала сама покажу, а потом уже с каждой из вас. Согласны?

Мы с Жекой переглядываемся и нервно так головой киваем, мол, согласны. При этом я вижу, как Женька вся заливается краской и явно нервничает, а я? А что я? Что скажут, то я и сделаю! Я уже так для себя все решила заранее, тем более, что я сама ведь предложила Женьке ее, и она, как я поняла, насмотрелась там на меня. Можно сказать, сфотографировала мою на всю ее оставшуюся жизнь.

Потому, на вопрос Маринки, кто первая я смело ей говорю, что я. Проходим в студию, и Маринка мне, кивая головой в сторону подставки высокой…

— Раздевайся и туда. Я свет сейчас и зеркало принесу.

— А зеркало–то, зачем?

— Да зайчиков пускать,… — шутит Маринка, … — пусть они там у вас попрыгают, поскачут между грядочками, да лапками своим…

— Нет…, — говорит Женька…, — а можно я без всяких там зайчиков обойдусь?

— Можно, можно. Ну, что, — спрашивает меня Маринка, — ты чего стоишь, раздевайся уже… И трусики, все с себя…