Русское видео

Владимир Безымянный

Русское видео

Алиби для автора

Андрей Грибанов

Беги, парень, беги! Беги… Как это говорится, — от себя не убежишь… Но себя и бояться нечего. Бояться надо другого. Мафия! Вот от этих не скроешься, не стоит и пытаться. Во всяком случае в одиночку, без денег, без поддержки… А, выкрутимся, Глуздов — человек солидный, обещал — не подведет. Неужели ошибка? Жил же, как люди, среди блатных, так нет, — в честные решил податься! А тут мрази еще больше, чем у жуликов. Не страшнее, нет, но отвратнее. Ни чести, ни совести. Ноль. У блатных знают: нарушил слово — может пойти по-всякому. Оружие сейчас у каждого второго, да и лежит недалеко. А если честный, из этих, с положением, вздумает наколоть, — ищи потом на него управу… За неимением ствола только и остается хвататься за нож. А такого ножом не испугаешь. Сам что твой буйвол, так еще шофера завел: бронебойными бей — отскочит. Ничем не взять. И ни черта не понятно. Как в детской игре: «Да и нет — не говорить, черное и белое не называть». И все вроде нормально: я свою часть сделал — а результатов нет. А они ох как нужны сейчас! Сил больше нет ждать. И мысль грызет неотвязно — ведь мог он и передумать, только по какой-то причине не говорит. Уж лучше бы сразу сказал… А если ошибка, если все-таки не на ту карту я поставил? Может, с Нугзаром уже прокрутилась бы комбинация? Ну да, задним умом все мы крепки. Сам виноват — на двух стульях не садись. Вот и оказался на полу. Хорошо, если не в яме. А в общем-то, пожалуй, и в яме. И довольно глубокой. И неизвестно, выберусь ли вообще. Заперся в развалюхе и рад. Тут не до жиру. Как в камере, а то и похуже. Но тогда знал — жив останусь, хоть и просидел семь месяцев неведомо за что. Обошлось. А ведь могли и срок навесить. Чего-чего, а странностей в деле хватало. Менялись статьи по ходу разбирательства, потерпевшие становились обвиняемыми, прокурор как тяжелым катком орудовал вошедшим в моду словцом «рэкет», всякого было в изобилии на этом двухнедельном судебном заседании. Обычно приговор выносится быстро — пара-тройка дней, неделями тянутся лишь головоломно запутанные хозяйственные дела. Тут же и мудрствовать особо не приходилось. Милиции потребовалось разыграть заданную тему, она и старалась. Даже чересчур. Воспользовались первым мало-мальски подходящим заявлением, а оно оказалось пустышкой. Поначалу все пошло как по нотам. Разом во всех городских газетах запестрели заметки: «Городской прокуратурой и УКГБ Днепропетровской области на центральной площади задержана группа рэкетиров в составе четырех человек…». Потом стали писать «трех» — Лешу выпустили, продержав без санкции прокурора на двенадцать часов больше положенного. Да что там — даже пакостнику следователю все было ясно с самого начала… Конечно, эти, потерпевшие, теперь каются, что заварили кашу… А когда им внушали, что надо платить положенное, так боль в расшатываемых вилкой зубах небось застила все на свете… Да, надо, надо было предугадать, что дело имеем с суками! Но ведь и объяснял же я болванам этим, лжегерпетологам, что не с их пещерной бухгалтерией лезть на глаза властям. Смешно, они на суде такое показывали, будто специально старались обратить на себя внимание. Ну и обратили. Это же надо — так по-идиотски состряпать донос на самих себя! Кто их за язык тянул говорить, что дурацкий этот «Био» не платил налогов, не сдавал деньги за билеты в кассу и фактически — сами они и выболтали — замотав необложенных полсотни тысяч? Тут, правда, вместо «они» вполне можно бы и «мы» говорить. Но думаю, что после этого процесса претензии государства к «Био» и ко мне — разные вещи. Однако и меня краем подставили. Хорошо, хоть я вовремя распрощался с кооперативом. Впрочем, деньги за рептилий могли бы и вернуть. Когда публика сбегалась на моих жаб и ящериц — выручку на всех делили, нормально, но и расставаться надо тоже по-человечески. Да, действительно, Сахно немало змей и прочей твари в Средней Азии наловил, но и на моих гадов народ шел валом. Одна лягушка-великан чего стоила! Как кормежка — липли к стеклу, не оторвать. Только и слышно: «Хватай их, Наполеон! Вот еще муха, хватай!». Наверное, все сопляки в городе знали мою супержабу…

Напрасно я связался с шизанутыми братцами Русиными. Вернее, если уж положа руку на сердце, так это со мной они напрасно связались. Ну, ясно — поднабрались, как водится, вот я и запетушился (словцо-то каково! дотюремная еще лексика): «Ни за что они не пойдут заявлять — у самих рыло в пуху!». Кто мог подумать, что болваны от испуга обмочат штаны и забудут об осторожности. Но и Русины хороши! Тоже мне, мафиози новоявленные: «Да мы с мертвого получим, прав, виноват — какая нам разница! Пусть только дернутся!». Что там моих чистых пять тысяч — это я сразу сказал. Какая, в сущности, мелочь по сравнению с былыми подъемами, когда посетитель шел, как лосось на нерест, и деньги за билеты заполняли за день картонный ящик из-под сигарет! Тратились, правда, еще быстрее, чем приходили.

Я-то понимал, что их еще и делить придется. Доли мы не обсуждали, но и так видно было — братцы из тех, кто бесплатно пальцем не пошевелит, не говоря уже о прямой уголовщине. Старший, Олег, изображал из себя этакого «крестного отца». Вадик же во всем подчинялся брату, не особо размышляя о последствиях. Да и не годилась для этого дела его крохотная носатая птичья головка. Олег умнее, хитрая бестия, но и он, «приняв на грудь», только сладко жмурил поросячьи глазки, узкий его лоб с залысинами багровел и «крестимый отец» забывал обо всем. Оба длинные, поджарые, но с крепким разворотом плеч, мускулистые, из тех, кто хорошо держит удар, а чаще сам бьет первым. В свои тридцать — Олегу на год больше, Вадику — меньше, они неплохо сохранились. Отличные экземпляры.

Бородатого Сахно долго искать не пришлось. Около часа просидели в машине, пока он не появился из дверей рядом с афишей своей, а когда-то нашей общей «Выставки редких и экзотических животных», за сигаретами что ли. Шел слабый снежок. Можно было, конечно, выдернуть его прямо из фойе кинотеатра, где располагалась теперь экспозиция, но зачем нам эта дешевая реклама? Тщедушный, сутулый Сахно не смог отказать Вадику, пригласившему его присесть на сиденье игоревых «жигулей» рядом со мной. Звать на помощь он не стал: мужчина все-таки, посовестился. И очень скоро пожалел. В этом отношении с бабами сложнее: никаких приличий не соблюдают. Ну, конечно, выдали ему — добавки не понадобилось. Он только просил срок расчета отложить на неделю. Чтоб было похоже на правду. И пили ведь с ним вместе потом, с гадиной! В суде даже охрана каталась со смеху, когда на вопрос, чем занимались у меня в доме, Сахно загнусавил: «Ну, выпивали понемногу…»

Да. Так вот, конечно, кроме центральной площади, лучшего места для расчета мы не могли подобрать. Стоянка такси, народу тьма… Я еще обратил внимание (а может, это только сейчас кажется — много ли увидишь после бутылки водки натощак), что на стоянке толчется как никогда много таксистов-частников. А тут еще Вадик, поджидая нас на площади, как назло, встретил Лешу — не то одноклассника своего, не то собутыльника, и, истекая слюной от предвкушения «капустки», нарисовал ему натюрморт — подсобка «Гастронома», где штабелями звонкие полные ящики. Там в отделе самообслуживания работала его последняя пассия.

Денежки не запоздали. Сахно явился за минуту до срока, с аккуратным пакетом — форматом чуть больше сотенной купюры. Дальше все шло, как в «Криминальной хронике» по ящику, — классическая операция «захват рэкетиров». Едва я уселся вместе с Сахно на переднем сидении машины, свесив на асфальт усталые ноги и, развернув газету, принялся пересчитывать пухлую пачку червонцев, как площадь всколыхнулась. Прямо к нам с трех сторон, игнорируя правила, неслись мышиного цвета «жигули». Разворот, кошачий визг тормозов, — и вот уже плотные, спортивного вида парни совсем рядом и наверняка не за тем, чтобы поздравить нас с гонораром… Когда я обрел способность трезво рассуждать (это произошло на удивление быстро), то стоял не в самой удобной позе лицом к машине, опираясь о багажник. Доброжелательный мужчина в «адидасовском» спортивном костюме любезно попросил поделиться оружием. Ну, эту просьбу я проигнорировал. Оружия никакого не было. Только это и радовало. Когда подъезжали к стоянке вдвоем с Олегом, он, почти уже у места, вдруг вспомнил «об одной мелочи» — попросил меня подержать у себя невесть зачем взятый однозарядный самодельный пистолет. Ссориться мне не хотелось, но я решительно отказался. Зато служителей закона Олегова игрушка развеселила. Слава богу, что ему не пришло в голову посостязаться в стрельбе с милицейскими «Макаровыми». Думаю, и вытащить бы не успел, как лег бы на снег рядом со своим братцем. А братец и в самом деле лежал. Правда, по нему не стреляли. Когда Вадик попробовал толкнуть одного из «захватчиков», помня баталии в пивном ресторане, завсегдатаем которого был, то уже через мгновение любовно прижимался щекой к бордюрному камню. Метрах в трех валялась его огненно-рыжая ондатровая шапка, яркая, как и всякая базарная дешевка…

Это потом, на суде, они казались такими безвредными и несчастными — прямо тебе бедные сиротки на педсовете в интернате. Не то, что на воле — море по колено, лужа по уши. Цвет лица у них, конечно, не блистал. В камере, да с получасовой прогулкой, не больно разрумянишься. Ну, и диета тоже — синие жидкие каши, где ныряют рыбкины глазки, да какие-то странные клочья. Говорят, попадались и когти невиданных зверей, но сам не видел, не едал, врать не стану…

Я понимал, что топлю братьев своими показаниями, но не очень-то меня это беспокоило: каждый свою шкуру спасает сам. А потом… Потом напишу отказ от той колонии, куда поедут братья. Есть, мол, там «кровные враги», и разъедемся себе по этапам. А вот когда на суде реально забрезжила свобода, пришлось поломать голову, как на нее выходить. Не бежать же, только вылезши из-за решетки, в райотдел с просьбой о защите — засмеют. Противное положение — ни то, ни се, ни блатной, ни ссученный. Вроде нынешнего, только полегче. Ну, сейчас, если мафия поймает, шкуру не уберечь — кислотой попортят. А ведь хотел как лучше. Самому бы мне двухсот тысяч сроду не набрать, хоть и на два месяца, как дядя Лева говорил. Это все может и на полгода растянуться. Знаю я эти непредвиденные обстоятельства, обязательно выплывающие в любом деле. Даже при дядиных оборотах двести тысяч — сумма непомерная. Конечно, единственная в городе независимая газета, выпускаемая его кооперативом, должна приносить приличный доход. Еще бы — рубль за два серых, чуть приправленных «жареным» из местной политической жизни, листка. А с этого рубля полтинник не кооперативу, а лично шефу — Льву Аркадьевичу Михелису. Суммы, безусловно, побольше, чем на областном радио — основном (для финотдела) месте его работы. За столом, размякнув, дядя излагал свою политическую программу: «Мне бы вставить фитиль коммунистам и аппаратчикам, а деньги — дело второе. Особенно, если их немного уже есть». Разумеется, подхватывая с каждого тиража «фитилей» пару десятков тысяч, легко демонстрировать бескорыстие. Я тоже своих убеждений не скрываю — у меня их просто нет, как и у любого нормального человека. Политикой занимаются либо те, кому жрать нечего и последнее рванье износили, либо те, что набили закрома, а теперь морочат лозунгами головы: надо же куда-то направить ярость голытьбы. Так сказать, канализация для общественного недовольства. Если зарабатывать прилично — так, чтоб хватало на нормальную еду и одежду, не до болтовни. Некогда. Это в тюрьме лясы точить готовы все без исключения…

Это я хорошо помню. В первые дни после ареста человек чувствует себя скованно, непривычно, замыкается, особенно в КПЗ. С переводом в тюрьму все резко меняется: вместо маленькой сумрачной камеры с окном под «намордником» и узкими нарами на одного-двух соседей, СИЗО встречает подследственного относительно большой и светлой комнатой, заставленной двухъярусными кроватями. За стеклами — решетки, но без «намордников», неправдоподобная роскошь унитаза, а к этому — два десятка изнывающих от скуки оболтусов. Так что затосковать поначалу не дадут: пойдут пакостные «прописки», «игры», «загадки» и прочее — не в радость, конечно, но отвлекает от печальных мыслей. Мне еще тогда повезло. Да если так смотреть, то мне и все время везло… до поры…

Улыбчивый, широкий, не сбросивший вес и в тюрьме, Филя Криков походил скорее на уютного пожилого холостяка-бухгалтера, чем на рецидивиста с богатой криминальной биографией. Разве что жирно наколотые на пальцах перстни с крестами и сложными комбинациями блатной символики не слишком согласовывались с простецким, с едва заметной хитрецой лицом Крикова. Нареченный пятьдесят лет назад анахроничным именем Филимон, сейчас он торжественно рекомендовался: «Филя!». Криков любил себя и гордился исключительностью своего положения в камере — как-никак пять судимостей, пусть и не по таким уж серьезным статьям. Статьи эти стали известны всем сокамерникам благодаря его непомерно длинному языку. С приключениями своими Филя знакомил охотно, вворачивая в рассказ всякий раз новые подробности, расцвечивая его изощренной «блатной музыкой». Матерщины он избегал, предпочитая мягкие закругленные фразы. На первый взгляд, к власти Филя не стремился. Даже, устранился от управления жизнью камеры, как то положено ему было по стажу, авторитетности и прочным дружеским связям с «правилами» многих и многих зарешеченных клеток не только на этаже и в корпусе, а и, казалось во всей тюрьме Перекликаясь на прогулках с соседними двориками, Филя неизменно получал приветствия, пожелания «успехов в нелегком воровском труде» и скорой встречи в «сужденке». Вот уж где наверняка верховодят сплоченные, повязанные друг с другом «авторитеты». В стационарных камерах утверждения приговора и этапа «на зону» осужденные ожидали, разделенные по режимам. Однако всякого рода «боксики» и прочие пересылочные «накопители» собирали в четырех стенах всех подряд — от «общего» до «особого», и уличенного в непочтительном отношении к «авторитетам» (тюрьма слухами полнится) ничего хорошего не ожидало. Краткость пребывания в «боксике» не страховала от наказания, «опустить» человека можно за мгновенья. В тюрьме нужно быть начеку на каждом шагу, жулики всегда готовы строить козни «мужикам». Особенно не сладко приходилось наглым молодым хулиганам, еще не успевшим расстаться с психологией беспредела, привыкшим иметь дело с «быдлом», а не с грамотными, квалифицированными уголовниками, проведшими большую часть сознательной жизни за решеткой и чтящими свои неписанные законы.

Когда меня привезли из КПЗ, пришлось провести в ожидании распределения по камерам несколько часов в большом, человек на сорок, «боксе». Люди разбились на группки, беседовали о чем-то своем, перетекали от одной кучки к другой. Менее опытные, как и я, прислушивались к советам «постоянного контингента», скрывая острый, но словно бы стыдный интерес: как там, в камере, повести себя, чтобы не «опуститься»? Ведь известно, начнешь падать — не остановишься. И оступиться можно на ровном, особенно если повел себя не в соответствии с рангом.

Заметнее всех в «боксе» казались двое рослых молодых парней. Сидели они не первый день, но лица их до сих пор хранили следы характерных питейных отеков и припухлостей. Судя по многочисленным наколкам и мудреному, перемешанному с матом воровскому жаргону, оба, как я решил, так и родились за решеткой. Тем не менее, как выяснилось потом, оба получили свой первый срок — по два года общего режима — явившись в зал суда «под расписку» прямехонько из заводского общежития. Но держались как деловые, так и шарили вокруг — к кому бы прицепиться, где бы урвать? Оба до последней секунды не верили в реальность приговора, считая, что их отдадут родному заводу на поруки. Не тут-то было — шла очередная кампания по борьбе с хулиганством.

В противоположном углу беседовали, сидя на корточках, трое пожилых, сельского вида мужиков в добротных, почти новых черных ватниках. Типичные бытовики, из тех, кого упрятывает законная жена за синяк под глазом или участковый за самогоноварение. Зачастили в зону в последнее время и престарелые сеятели мака, не устоявшие перед соблазном получить пяток пачек «капусты». Перебросившись парой цветистых фраз на своем жаргоне, парни разошлись в разные стороны и, перемигиваясь, двинулись к погруженным в беседу «ватникам». Приблизились оба почти одновременно. Тот, который все же опередил приятеля, по-хозяйски постучал ногой по туго набитому мешку, стоящему чуть в стороне. Таким обладал каждый из троицы — кулачье, этих да не пограбить — грех, все равно барахло вытрясут не на этапе, так в «зоне». Лениво поигрывая действительно внушительными мускулами, первый предложил поделиться добром. Ответом было молчание. Тогда второй накачивая, разогревая себя, длинно выругался, присовокупив словцо, выражающее здесь крайнюю меру презрения. Этого оказалось достаточно. Примолкшие мужики спокойно обменялись взглядами, затем резко, как по команде, поднялись. Под фуфайками оказались полосатые куртки «особого» режима. Гомон в «боксе» прекратился, словцо внезапно выключили громкость в приемнике. Горе-налетчики застыли. И хотя не было ничего особо грозного в «крытниках», взгляды их, казалось, парализовали людей. Оправдания, которые бормотали парни, уже никого не интересовали. Первого, секанув ребром ладони по горлу, подхватили за руки — за ноги и подбросили к потолку. Тело его с сырым шлепком шмякнулось о бетон и застыло, как сломанная кукла, марая его тонкой струйкой крови, сочащейся из уголка рта. Второму было не до приятеля. Он ошалело заметался по камере, по глупости устремляясь в глубину, а не к спасительной «кормушке». Впрочем, путь туда был отрезан. Когда на хрип подвергавшегося наказанию, а может просто на подозрительную возню в камеру ворвались солдаты, с его головы, полупогруженной в фаянсовую полусферу унитаза, стекали последние капли. Опорожнились все трое. Не слишком щедро, но вполне достаточно для того, чтобы этот бывший человек отныне принадлежал к миру педерастов и «чушек». Насиловать его не стали, кому нужен дополнительный срок, но этим скоро займутся другие. После такого душа разговор в «зоне» короткий, особенно на общем режиме, где, полным-полно таких же искателей приключений. У всех «кошачьи» сроки в один-три года, которые они считают за честь отсидеть «по концу, как человек», чем надевать повязку «активиста», лишающую возможности бить себя в грудь в компании дворовых авторитетов.

Но попадаются здесь и настоящие, как Криков. Правду говоря, я таких раньше и не встречал. Среди моих знакомых, уголовной мелюзги, большинство таких, как пострадавшие в «боксе» от собственной тупости хулиганы. С Филимоном же разговаривать было интересно до крайности. Конечно, не следовало думать, что все сказанное им — правда, от этого качество его рассказов не страдало. В конце концов не добыванием истины мы там занимались. Зато было искреннее чувство, и если определить его одним словом, то это — тоска. Не много радостей дарит пресловутая блатная жизнь. Попасть в тюрьму на шестом десятке за банальную гостиничную кражу на сумму около трехсот рублей — вовсе не вершина воровской карьеры. Временами казалось, что Филя действительно решил завязать, не тащится на милицейские подставки, ан нет — на другой день все наоборот. И только, бывало, войдешь во вкус рассказа, поверишь рассказчику, как вдруг почувствуешь затаенную иронию, подковырку. Как в повествовании о негостеприимном белозерском «Пятаке»: «…Там у нас и снимали первые кадры «Калины красной». Красавица «зона», венецианский пейзаж — вода тихая, остров на сваях. Все бы путем: не хуже других «особых», а рукавицы шить — не известняк таскать в карьере. Вот только смертность что-то большая. Сырость, наверное… А вообще — хорошо. И народ с понятием, душевный»

Филя говорил складно, словно строки на бумагу укладывал. Ни дать, ни взять живой бестселлер гуляет по камере, подымается на оправку… Бестселлер… А ведь не вчера мне эта мысль в голову пришла. И вообще задолго до этой дурацкой отсидки. Да только о чем писать? О своей куцей жизнишке? А тут Филя — во всех отношениях вариант беспроигрышный. Если и не получится с романом, то уж хорошее отношение Крикова мне обеспечено. А это значило в тюрьме немало, почти все. На фундаменте дружбы с «авторитетом» можно многое построить. Конечно, в рамках дозволенного, если не делать глупостей. И чем черт не шутит — может, это и есть мой шанс на свободе. Времени для сомнений не оставалось. Тут еще подошла моя очередь выносить мусорную урну: от позорной повинности были освобождены только воры. Ох, как не хотелось, а что поделаешь: закон. Могут и головой в ту же урну сунуть. Но и слишком спешить не годится, всегда есть опасность позволить сесть себе на шею. От урны две ступеньки до дна… Переговорить с Криковым — вопрос считанных минут, и дело решилось, как я и надеялся. Филимон моментально сообразил, что в случае удачи это и для него шанс выкарабкаться из до смерти опротивевшего блатного болота. Уважение жулья вовсе не означало материального благополучия, а на шестом десятке человека тянет к стабильности. Прожив всю жизнь в воровском мире, где нарушение слова всегда чревато серьезными, порой и летальными осложнениями, Криков ни на минуту не допускал, что я попытаюсь его обмануть. Пока сидел в камере, я и сам об этом не думал. Для начала пусть хоть один из нас отсюда выйдет. А там видно будет. Кстати, это еще вилами по воде писано, что из рассказов ворюги может слепиться книга. То, что восемь лет назад на первом курсе я что-то пописывал в институтской многотиражке, пока меня через год с треском оттуда не вышибли, вовсе не означало, что сейчас непременно возникнет шедевр. Что-что, а к сонму непризнанных гениев и будущих нобелевских лауреатов я себя не причислял. В конце концов, не без пользы проведу время. Одним словом, мы начали. О таких мелочах, как запрещенные подследственным ручки и бумага, речи не было. С авторитетными арестантами администрация старалась не ссориться без серьезных причин. Оперу, конечно, «стучали» и об этом, но внешне все оставалось спокойно. Адвокаты передавали моим сокамерникам бумагу и стержни, так что о технической стороне можно было не беспокоиться. Филя заливался соловьем, впрочем, стараясь, как всегда взвешивать свои слова. Особенно подробно он живописал структуру и уловки наркобизнеса, услугами которого многие блатные пользовались, хотя и ненавидели прожорливых, не знающих слова «кредит» торгашей. Каждый из них рассматривался в блатном мире как дойная корова, и Филя, не скупившийся на подробности, у какой-то черты всегда останавливался. Как доблестный разведчик — не все еще можно поведать широкой общественности. Пару раз он терял бдительность, касаясь таких дел, которые еще находились у жуликов «в производстве», но сейчас же спохватывался.

Записи увлекли и меня, дни летели незаметно, повествование понемногу выравнивалось, приобретая стройность. Конечно я понимал необходимость профессиональной литературной обработки и очень в этом рассчитывал на своего дядю, брата матери, работающего на областном радио. Передо мной стояла радужная картинка — вот я приду к нему за советом, рецензией, а он уронит слезу от умиления на первых же страницах новоявленного шедевра и уже не выпустят рукописи из рук. Я и Филе прожужжал уши о дяде, чтобы лишний раз убедить его в серьезности своих намерений и реальности издания книги. Надо заметить что уж кем-кем, а бестолочью Филю считать было бы незаслуженно. Он отлично понимал: единственное, что представляет ценность в нашей рукописи — сама канва произведения, фасеты, а вовсе не их обработка, которая доступна любому мало-мальски грамотному щелкоперу. На то и существуют редакторы и прочие умельцы — не мне чета. Гонорар мы договорились делить пополам, а на обложке должны были фигурировать как соавторы. Помимо денег, издание книги моментально превращало Филю из гонимого в любом паспортном столе рецидивиста в интеллектуального гиганта, труженика пера. Как он смаковал воображаемую картину встречи с участковым, когда тот первым подобострастно откозыряет классику отечественного детектива!..

В общем, казалось, что солнышко светит веселее. И даже заглядывает в камеру. С благословения Фили перебрался на верхние нары к окну рядом с ним, и мы теперь целыми днями, погруженные в литературные заботы, валялись там, нарушая режим содержания.

Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Ерунда, безвредные шалости старожилов. На этаже мало нашлось бы камер, в которых Криков не побывал хоть раз. Да и я за полгода досудебного заключения стал личностью более-менее известной, особенно же в этом помогала дружба с Филей. В гостиничной краже, как и в прошлых преступлениях, он сознаваться не собирался. Но дело его было безнадежное. Слишком много навешали на него улик, чтобы благополучно выплыть. Однако казалось, что он не теряет надежды, и это не просто бравада.

Наша литературная идиллия не могла продолжаться бесконечно. Мой суд откладывался: месяц провалялся с геморроем адвокат Вадика Русина; потерпевший Сахно, обозлившись на несчетные оттяжки, отправился в Таджикистан ловить своих змей, словом, кворум никак не удавалось обеспечить. Тем временем Крикову за «тайную кражу личного имущества граждан» как опасному рецидивисту навесили по последней части сто сороковой статьи шесть лет с конфискацией, о чем он сообщил мне по тюремной эстафете. Присовокупив уверения в скорой встрече. Это настораживало. По материалам следствия мое дело на много не тянуло. И я уже считал себя почти на свободе — после небольшого, почти символического срока, назначенного только ради того, чтобы оправдать долгое предварительное заключение. Может, и вообще условного. И уж, конечно, не лагерь особого режима. Так что близкая наша встреча — миф. И не надо об этом думать. Сейчас главное — суд. В камере гадали по костяшкам домино: какой камень выйдет последним, столько лет и отвесят граждане судьи. Естественно, с учетом статьи. Если карманнику выпадало дубль-шесть, это вовсе не означало, что самый справедливый и гуманный суд в мире благословит его двенадцатью годами. Чушь, конечно, но когда у меня несколько раз подряд костяшки расходились без остатка, а затем игра завершилась «пустышечным» дублем, сердце поневоле застучало сильнее.

Суд оказался форменным спектаклем. И если бы не напряжение, мы бы повеселились от души. Две недели толкли воду в ступе, пока не пришли к тому, что было очевидно с самого начала. Чтобы мы не слишком подымали хвост, судья влепил всем троим за злостное хулиганство трехлетние путевки на стройки народного хозяйства, а через адвоката передал дружеский совет не злоупотреблять кассационными жалобами. Всегда, знаете ли, можно вернуться к исходным статьям обвинения. А там букет: вымогательство и бандитизм. Не будь мы под стражей, пошли бы домой из зала суда дожидаться разнарядки на народные стройки, теперь же придется до этапа париться в «сужденке». В этот день мы туда и ввалились всей троицей, волоча торбы со снедью и сигаретами. Нарушение правил передачи конвой воспринимал равнодушно. Наверняка его безразличию поспособствовали и родные. Я у мамы — единственный сын, блудливая сучонка Катерина, бывшая жена — не в счет. Такие годятся только для выкачивания алиментов, а случись что с человеком — рады подтолкнуть, чтобы вернее шел ко дну. Мать Русиных билась в истерике. Ее можно понять. Два сына — и оба разом в тюрьму. Уж какие они ни есть. И совсем смурные сидели потерпевшие — мои бывшие коллеги-кооператоры. Рядом с Сахно притулился председатель кооператива «Био» — Одининцев. Морщинистый, как черепаха, черный от загара, измученный и глубоко несчастный. Неизвестно, кому из нас сейчас хуже: «на хвост» «Био», судя по всему, плотно сел ОБХСС. Ну, что ж, за что боролись, на то и напоролись. В этой истории не выиграл никто… Кроме меня, вероятно. А может, и я проиграл.

Обоснованность моих претензий к «Био» суд подтвердил, так что обвинения в вымогательстве и тем более рэкете отпали сами собой. Когда же дело дошло до финансового положения кооператива, я увидел, как скривились и без того потрепанные физиономии моих бывших коллег. Они что, думали с государством в игрушки играть? Теперь поехали, не соскочишь… Правда, один бог знает, когда они долг отдадут. Разве что после выплаты недоимки по налогам, то есть никогда. Но после семимесячного тюремного томления я был согласен на все, лишь бы выпустили. Не до жиру. Правосудие — темная лошадка с норовом, рядом лучше не задерживаться. К этому решению мы пришли втроем, его же одобрили и адвокаты. А история встреченного в камере угрюмого Дани окончательно убедила нас в правильности выбранной позиции. Получив за групповое ограбление «потолок» по статье — шесть лет, он возмутился и, будучи уверен в своих тылах, подал на пересуд. Дело пересмотрели, грабеж переквалифицировали на следующую по порядку статью — разбой, и дали уже восемь. Мало того, кроме увеличения сроков, он начисто лишился всех льгот, предоставляемых нетяжелой 141-й статьей, и теперь, даже если будет из кожи вон лезть в «активе», освободится не раньше, чем если бы полностью отбыл первый срок.

Словом, мы предпочли сидеть и не трепыхаться. Через неделю приговор был утвержден, и первым же этапом меня отправили отбывать условное наказание в дивное местечко — на кирпичный завод. Все ломали головы, чем руководствовались вершители наших судеб, определившие обоих Русиных в соседний Новомосковск. Все, кроме меня, помнившего свою беседу с опером, в которой к обстоятельному изложению всего услышанного в камере, я присовокупил крохотную просьбочку — не отправлять меня, твердо вставшего на путь исправления, в одно место с хулиганами Русиными.

Не знаю, как уж там приходилось «на химии», но кирпичный завод — вполне подходящее место для перевоспитания грешных душ. Адская жара, пыль, грязь, гнуснейший бардак на производстве не оставляли сил для иных желаний, кроме одного — после работы замертво рухнуть в постель. Пили многие, поначалу и я, хотя и без того уплывал, едва коснувшись головой подушки. Да и похмелье мучило. Откуда брались кретины, работавшие здесь добровольно, без приговора, ума не приложу. Правда, «вольняги», выполняя ту же работу, получали вдвое большую зарплату.

Ну, да не на заработки же я сюда приехал. Из маминых слов после суда я понял, что она будет искать ход к моему новому начальнику, чтобы купить мне досрочную свободу. Так и вышло. Немногим больше года провел я в общей сложности не на свободе за попытку вернуть свои денежки путем, несколько отличающимся от общепринятого. А тем временем в «Био», как я слышал, закрутилась долгая канитель с финотделом, БХСС и прочими контролирующими организациями. Я же, не спеша, по часу-другому после работы, приводил в порядок свою рукопись. Матери отдали ее еще на суде. Честно говоря, то, что получилось, нравилось мне куда больше писаний именитых мастеров жанра. Им не хватало главного — ощущения решетки изнутри. А значит и многие мелкие, но необыкновенно важные детали психологии героев ускользали от них. Не тот был и колорит. Ясно — сколько раз в аннотациях я читал: «…Автор — в прошлом майор линейной милиции… Долгие годы трудился в прокуратуре…», но никогда — «Вор-рецидивист с огромным стажем захватывающе повествует о своей нелегкой и интересной работе». Мне, конечно, повезло с Филей. Да и на ближайшие пять лет я застрахован от каких-либо претензий с его стороны.

Мои соседи по бараку-общежитию после одеколонного или, в торжественных случаях, плодово-ягодного возлияния, лениво интересовались, что я там мараю. Но после того, как я передал авторитетам «химии» просьбу Крикова оказать содействие и создать благоприятную обстановку для разработки «одного сложного плана», меня окружило уютное безвоздушное пространство.

Верховодил всем в общежитии эстонец Калле — тихий, с плоским невыразительным лицом, первый и единственный, кто был прислан из колонии особого режима дотягивать оставшийся до «десятки» год. Начальник спецчасти сразу предупредил эстонца, что на свободе, он не жилец, и ему одна дорога — назад в зону. По любому поводу — и без повода. Но пока Калле держался. Работать, понятно, не работал, но норму ему писали: имея деньги и вес, на «химии» можно жить — не тужить. Калле и не бедствовал — принес из колонии достаточно, да и здесь имел не бросающиеся в глаза, но достаточно постоянные источники доходов: картишки, налоги с тайных торговцев спиртным и наркотиками, а также со всякой трусливой мелкоты, всегда готовой платить, лишь бы ее не трогали. Рекомендаций Фили было достаточно, чтобы эстонец пристроил меня на работу полегче и обеспечил достаточно спокойное существование. Жил «мужиком», «грея» мамиными денежками желающих за меня поработать и заработать. В блатные дела не совался. Да никто особо меня и не звал: доходы здесь были жидковаты, среда не та, так что едва хватало Калле и его окружению на нормальную жизнь. Литературные же мои труды никого не интересовали — любопытство не поощрялось. А книжонка получалась забавная, хотя и не такай гладкая, как «Малая земля».

Приезжала и моя бывшая благоверная. На черной «Волге», с нынешним своим хахалем Сергеем. Вальяжный, обросший молодым розовым сальцем научный сотрудник и профессорский сынок оказался, в сущности, компанейским парнем, водку лакал наравне с последним «химиком». В любую жару сидел за рулем в белой рубашке с галстуком и красным, смахивающим на депутатский, значком — гербом города Луганска. Все это в сочетании с установленными на «Волге» двумя антеннами отбивало у «гаишников» охоту цепляться к проезжему «начальству». Впрочем, в свои двадцать семь Сергей кое-чего добился: «остепенившись» в институте, руководимом его отцом, занимал в недавно организованной при Госкомприроды лаборатории некую не слишком обязывающую, но прилично оплачиваемую должность, имел просторный кабинет, заставленный новехонькой импортной аппаратурой, которая выдавала с точностью до шестого знака анализы примесей в используемом в лаборатории для промывания схем спирте. Вредные для организма примеси всегда удавалось выявить и выделить. Или нейтрализовать — не знаю что точнее — не специалист. Во всяком случае, к спирту претензий не было.

Заведующий лабораторией, тихий алкоголик, после недавнего посещения вытрезвителя, откуда его выручил с помощью знакомого прокурора Сергей, всецело находился в зависимости от подчиненного. И вопросы трудовой дисциплины отпали сами собой. Госкомприроды, это до недавних пор чисто декоративное ведомство, усилиями ревнителей чистоты среды обитания обрел заметный вес. «Капитаны перестройки» сколачивали политический капитал, стращая обывателей надвигающимися экологическими бедствиями. Аппарат не замедлил отреагировать — возникла новая грандиозная кормушка: каждое предприятие обязывалось получить до конца года специально разработанный «экологический паспорт». Все это, разумеется, не пришлось по вкусу производственникам, озабоченным конечным результатом, а не стерильностью заводских стоков. «Экологический паспорт предприятия» разрабатывала группа инициативных, энергичных, эрудированных подвижников экологии. Параллельно оформлялись документы и создавался кооператив «Днепроэколог». Как-то все так складывалось, что в кабинетах, пороги которых иному кооперативу пришлось бы обивать неделями, защитники окружающей среды встречали хороших знакомых, с радостью идущих им на встречу. Поистине, дружба — величайшее благо, особенно сулящая в дальнейшем эти самые блага в несравнимо большем количестве. И тот же чиновник санстанции, который только что с негодованием выставил подозрительного шашлычника или конфетника (и такое бывает, хотите верьте, хотите нет), пытавшегося сунуть взятку, с приятной улыбкой изыскивал возможности посодействовать развитию экологических исследований. Засевалось основательно, но и урожай должен был обеспечить сеятелей надолго.

Сергей производил для кооператива по договору некоторые анализы, получая за то сущие крохи с барского стола: по пятьдесят рублей за сводную таблицу. Независимо от того, заполнена она убористыми колонками полученных данных или прочерками, перемежающимися редкой цифирью, почерпнутой в популярных справочниках. Лучше, чем ничего, но если учесть, что среднее предприятие выплачивало кооперативу за составление экологического паспорта тысяч двадцать, становится понятным, отчего Сергей жаловался на несправедливость. «Днепроэкологу» такое сотрудничество на руку: кто-то же должен делать работу — а тут солидный ученый, кандидат наук, анализы проводятся на дорогой и высокоточной импортной аппаратуре, которую кооператив арендует «во внерабочее время». Больше того — сей кандидат наук еще и сотрудник организации, которая проверяет качество этих самых паспортов. Конечно, у верхушки «Днепроэколога» без того хватало связей, но, как известно, лишних друзей не бывает. Кроме того, их весьма привлекала черная «Волга», подаренная Сергею отцом. Скромные сотрудники кооператива вполне могли обеспечить себя транспортом. Но не садиться же «экологиням» самим за руль — а три четверти персонала кооператива составляли представительницы прекрасного пола. И Сергей колесил по городу и близлежащим районам, расширяя сферу деятельности «Днепроэколога», заключая новые договора и завершая работу по старым. Но, в общем, не перегружаясь. Если требовалось взять на анализ цилидрики почвы по углам территории предприятия и в центре ее, никто, естественно, не гулял вдоль километровых заборов. Хватало и одной пробы, да и ту не всегда брали: земля-то везде одна. Влияние же предприятия на состав атмосферы можно определить еще проще: кто не знает, что у нас везде нечем дышать? Расход сырья и ресурсов выписывался в плановом отделе, а когда главному инженеру вместо ожидаемого штрафа представители «Днепроэколога» предлагали слегка стимулировать плодотворное сотрудничество, естественно, никаких колебаний не возникало…

Несмотря на покровительство Калле, дружескими наши отношения назвать было трудно: имея с производством кирпича весьма отдаленную связь, он занимался своими делами, приносящими достаточный доход, и не мозолил глаза спецчасти. Изредка случалось и мне, благодаря все тому же знакомству с Филей, ужинать с блатными в приличных ресторанах. Принадлежавшие к одному миру, воры тем не менее обладали разным влиянием. Калле, несмотря на свою кажущуюся чужеродность — блатные практически не знают национальных предрассудков, — поддерживал прочные связи с Амурским районом, где сосредоточился цвет воровского сословия.

Эта часть города испокон веков находилась под контролем «деловых». Тамошние участковые жирели на подачках жуликов. И хотя время от времени в районе всплывали такие дела, что круги от них докатывались до обеих столиц, все это сказывалось только на размерах отступных. Путалась в ногах разве что пресса. Ну, с местными газетчиками проще — должны понимать, где живут и чем могут кончиться все эти игры в гласность. Но наезжали и москвичи. Да что толку-то? Ну, обнаглел Матрос со своими подручными, зажировали, как нэпманы, решили, что куплены все краснопогонники-прихвостни. Да таких Матросов здесь десятки! Видите ли, «Крокодил» дал серию статей «Амурские войны»! Работяги и затихли, словно и в самом деле от чудища избавились. Так они и без этого могли спать спокойно: на кой «деловому» их нищенские гроши?

Калле не лез на рожон: на особом режиме быстро приучаются скрывать чувства и сдерживать желания. А денег и прочего имел на «химии» больше, чем иные блатные на свободе. Не хвастал своими заслугами, не трещал о подвигах, больше слушал, чем говорил. В поисках новых сфер приложения своей действительно большой власти не чурался, казалось бы, совершенно бесполезных знакомств. Я довольно быстро сообразил, что эстонца интересовали в первую очередь дельцы разного рода, индивидуалы и кооператоры. Из тех, кому есть чем поделиться. А уж убеждать здесь умели — в изобретательности людям Калле не откажешь.

Как-то спьяну я рассказал эстонцу о деятельности «Днепроэколога». Он как бы невзначай поинтересовался, что это за буржуй ездит ко мне на собственной «Волге», а я наговорил лишнего и тут же пожалел. Этот если и займется рэкетом, то всерьез, не то что мы с братцами Русиными. Неплохой, конечно, Сергей парень, а свое спокойствие дороже. Да ему-то ничего особенно не угрожает — не тот масштаб. Прицел брался выше.

Отказать Калле в просьбе свести его покороче с Сергеем — немыслимо, вся моя жизнь на «химии» всецело завидит от него. Конечно, можно было посоветовать Катерине не появляться больше со своим дружком, но это проблемы не снимало — на своих «жигулях» Калле с легкостью ездил на деловые встречи даже в соседние города, а экс-супруга обитала совсем-неподалеку. Знакомство произошло как бы само собой. Эстонец вообще легко сходился с людьми. Дружески похлопывая по плечу высокого массивного Сергея, Калле, хоть и был ниже на голову, не терял внушительности. Поймав быстрый, подгоняющий взгляд эстонца, я вышел из его комнаты, обставленной во вкусе интуристовских гостиничных номеров. Не смотря на то, что хозяин появлялся дома нечасто он полагал необходимым иметь и здесь приличную обстановку. Все знали, что Калле купил в Амурском районе дом, где живет его молодая любовница, но так или иначе приходилось бывать в общежитии, чтобы не портить отношений с местным начальством. До конца его годичной «химии» оставался месяц, и не было никакого резона растягивать ее еще на год.

Отправившись за «пивом» (если где в общежитии оно и могло сохраниться свыше пяти минут, то только у Калле в холодильнике), я бесцельно бродил по коридорам, покурил у себя в комнате, где стоял прокисший запах мужского жилья, и в конце концов, решив, что времени прошло достаточно, вернулся в каллевы хоромы. Там, золотозубо скалясь, сидел Гриша Худой из команды эстонца. Поглазев на меня с минуту, он сообщил, что Калле с Сергеем отбыли по срочному делу. Мне же предлагается выпить пивка из каллевых запасов и посмотреть единственный в общежитии цветной ящик.

Больше к теме экологии мы с Калле не возвращались, а Сергей и вовсе перестал появляться. А потом стало известно, что они с Катериной расстались, и Сергей вернулся под гостеприимный родительский кров. Но мне уже было не до того — миновал год со дня ареста, маячила возможность досрочного освобождения от «условного» наказания. Прямых выходов на начальство не было, но у меня сложилось впечатление, что Калле замолвил словечко где следовало. Помогла и мама своими презентами-подарочками, нарушений режима за мной не числилось, да и судьи понимали, что сижу я в общем-то ни за что. Словом, меня выпустили. Как раньше писали в прессе, «среди провожающих был и товарищ Калле Юхансон». Ну, что ж, домой я явился с практически готовой рукописью и совершенно не представляя, чем буду заниматься в дальнейшем. Зато желаний было множество.

Вопросами трудоустройства власти мне не докучали (славно освобождаться в эпоху демократии и гласности), так что свои планы я мог строить, не отвлекаясь на общественно полезную деятельность. На первых порах мать еще могла прокормить меня, дать немного передохнуть, но «на жизнь» мне теперь требовалась сумма такого порядка, о которой она и слыхом не слыхивала. И занять не у кого, несмотря на наивернейшее обеспечение: не купить мою книгу не могли. Сам бы стал в очередь за такой. Веселый и жуткий, бесшабашный и скаредный, кровавый и слепо мстительный преступный мир раскрывался читателю здесь во всей красе.

При всей самонадеянности, я сознавал, что сей перл, как и всякий ценный камень, нуждается в огранке. Дело было за опытным профессионалом. Вдохновенные враки Фили я записал по-ученически старательно, оставалось «причесать» вихрастое творение и свести кое-какие концы с концами.

Описав ситуацию маминому двоюродному брату по телефону, я добился у него согласия просмотреть рукопись. Для этого необходимо было ее перепечатать, и как я ни убеждал его, что по чистописанию меньше четверки не имел, дядя заявил, что он радиожурналист, а не экстрасенс или графолог. Две недели потребовалось секретарше из института, где работала мама, для дешифровки трехсот страниц моих криптограмм. Двести рублей. И те взять негде. Мать категорически отказалась финансировать мои начинания, считая, видимо, что я слегка тронулся. Загашник слопал судебный процесс, а судьбу моих коллег из «Био» я выяснять не стал. Противно было. А ведь ходили слухи, что они выкрутились все-таки. Плевать. Я и близко бы к ним не подошел. Лучше я пока побуду по эту сторону решетки.

И все же в кафе я пришел не случайно, сколько бы потом ни разуверял себя в этом. Здесь мы бывали с Калле, когда он прихватывал меня с собой на «ужины». Здесь околачивалась полууголовная да и просто уголовная публика всех мастей. Кое с кем Калле и меня познакомил. Но все равно — идти сейчас к нему не хотелось. Стыдно: лопух, едва освободился и уже клянчит не дать ему подохнуть с голоду.

Так что встреча моя с Нугзаром, любившим приговаривать: «Зови меня Коля», была в какой-то мере предопределена — не он, так другой. Кряжистый, чуть выше среднего роста, двигающийся вразвалку, в свои тридцать он напоминал рано расплывшегося от сидячей жизни директора небольшой оптовой базы. Нестандартная фигура и крупное, грубо очерченное лицо со шрамом у основания мясистого носа — недостаток для афериста. Слишком приметен. Так что Нугзару подвизающемуся на второстепенных отвлекающих ролях, требовался помощник — тот, кто непосредственно получал бы из рук клиента деньги. И желательно новенький, не засвеченный. Чтобы не облегчать розыску работу, пары надолго не складывались. И хотя милиция прекрасно знала о нугзаровой деятельности, доказательно обвинить его не было возможности. Потерпевшие, если и запоминали кого, то только не случайно заглянувшего в подъезд, где происходила сделка, внушительного мужика. Все внимание их было сосредоточено на торгующем за полцены царскими червонцами застенчивом молодом человеке. Обаяние — первейшее качество мошенника. Но и оно во многом вырабатывается, как и умение говорить на «суржике» — деревенской смеси русского с украинским. Прослушав меня, словно на экзаменах в театральное училище, Нугзар сообщил, что его требованиям я примерно удовлетворяю.

Червонцы были точь-в-точь подлинные, способы, которыми их можно отличить от настоящих — покупателям неизвестны, да и работали мы с золотыми «показухами», а гарантия молчания — полная. Кто пойдет жаловаться, что при совершении валютной сделки партнер его обманул? Мести обманутых я не опасался — блатную сторону деятельности Нугзар брал на себя. Клиенты наши — народ трусливый, в основном торгаши. Не им с жуликами разборы устраивать. «Кинуть лоха» — наша работа. Такая же, как их — обвесить, подсунуть гнилье, по сути ту же «куклу».

Почти сразу я нарвался на торговцев мандаринами, которые, разобравшись, с чем имеют дело, твердо пообещали мне, что живым мне не быть. Однако все сошло. На рынке к их прилавкам неприметно подошли двое тихих мужчин предпенсионного возраста, оставив своих гориллообразных спутников помоложе, скалящихся воровскими «фиксами», подпирать ограду в двух шагах, и короткими повелительно-презрительными фразами угомонили горячих южан. Но надолго ли? Кончится «работа» с Нугзаром, все припомнится. Тогда «паханов» рядом не будет. Такова цена воровской взаимовыручки — помогают, пока ты нужен. Да ладно, с таким настроением лучше вообще не работать. Сейчас сосредоточиться, а главное — не нарваться на подставку. Приходилось подолгу проверять, путать, прежде чем по условному знаку напарника я понимал, что можно начинать «разводить». И если возникала хотя бы тень сомнения, мы расставались с потенциальным «клиентом». Уверенность должна быть почти стопроцентной. Кстати, если бы Нугзар познакомился со мной не через Калле (сама гарантия безопасности), никогда бы мне не получить столь прибыльную работу. Я рисковал меньше, чем объегориваемые любители легкой наживы: если я занимался лишь мошенничеством, что относительно безобидно и не строго наказуемо, то они добросовестно заблуждаясь, рвались осуществлять валютные операции, подрывая финансовую мощь горячо любимой родины. Я же, наоборот, извлекая деньги из их чулков в обмен на позолоченные бляшки, пускал их в оборот разными способами — накопить сколько-нибудь круглую сумму даже при солидном ежедневном заработке никак не выходило. По доходам и расходы…

Даже сейчас затрудняюсь сказать, чего в этот день было больше — хорошего или плохого. Что хорошего, если облюбованный возле «Интуриста» араб в галабии и джинсах, на чистейшем русском благосклонно отзывается на твое предложение приобрести золотые монеты и, цепко прихватив тебя за рукав, вытаскивает красную книжечку?

Дело было на улице, и вывернуться мне удалось лишь благодаря сумке с десятком купленных в буфете бутылок чешского пива. Где и силы взялись! Получив сумкой удар в лицо, «араб» моментально обмяк и вместо моего рукава схватился за рассеченную, сочащуюся кровью бровь. Когда он воспрянул, я уже был далеко. Памятуя о том, где хранятся отпечатки моих пальцев, хрустящую стеклом и капающую сумку я не бросил, нырнул между домами и прыгнул в поджидающую в условленном месте машину Нугзара. Напарник, ни о чем не спрашивая, рванул с места. Вместе с бутылками разбился и наш столь многообещающе начинавший тандем. Сопротивление сотруднику, причем скорее всего комитетчику, не больно поощряется, а назад в тюрьму никак не хотелось. На всякий случай сказал Нугзару, что взятую с собой «показуху» пришлось оставить неприятелю Мало ли, может, толкну… Нугзар совсем заскучал. «Улику, понимаешь, оставил. Теперь наверняка розыск за мной пойдет. Все, залегаем. Надоело: воруешь, воруешь, а толку? Того, что отложил, при моей жизни и на год не хватит. Открыть бы дело, иметь копейку на законных основаниях и не ходить под тюрьмой!»

Я уже знал, что такая меланхолия накатывала на него всякий раз, как случался очередной прокол. Да и было отчего: от одного эпизода еще можно, хоть и с трудом, отбрехаться. Но если кому-то понадобится, аналогичный эпизод подберут с легкостью. А не будет подходящего, состряпают фальшивый, всегда найдется мелкий крысятник. Далеко ходить не надо — годится любой спекулянт с базара. Конечно, честным быть неплохо. Если бы за это еще и платили! Или придется избавляться от досадной привычки ужинать в «Интуристе».

— Тормозни, Нугзар, на минутку. Я тут кое-что заберу, и сразу домой. Здесь недалеко, а мотаться по улицам что-то мне не хочется. Приметы, наверное, уже сообщили. Заеду домой, переоденусь, да и постричься давно пора. И покороче. Хорошо, не успел.

Перепечатанная в двух экземплярах рукопись ждала меня уже несколько дней. Секретарша беспокоилась — деньги-то в полтора раза больше ее зарплаты. Гроши, в сущности, но как не хотелось вспоминать, что еще две недели назад, до начала «ювелирной» деятельности, я знал в лицо каждый медяк в собственных карманах. А что дальше? Даже если я не ошибаюсь, и книга действительно представляет какую-то ценность, пока что от нее одни убытки.

Так вышло, что по пути домой я все рассказал Нугзару. Против ожидания, Нугзара моя история сразу заинтересовала. Он вообще быстро соображал: тугодумам нет места в такой работе, когда по короткому движению глаз, интонации, случайно оброненному слову требуется составить представление о характере человека и его возможностях. Пришлось дать один экземпляр — «на день, максимум на два». На два, как же! Сам ведь говорил, что собрался с девчонкой на дачу на несколько дней! Домик у него на Днепре — будь здоров. Ну, да не съест же. И отказать неудобно. Высадив меня у дома, Нугзар удалился «знакомиться». Втайне я предвкушал похвалы: написать книжку — это тебе не «куклы» подсовывать.

Взял оставшийся экземпляр и снова стал пробегать текст. Чем дальше, тем больше бросалась в глаза убогость, монотонность языка. Материал, действительно, захватывающий, это как раз не моя заслуга. А все остальное — ужас. Сплошные штампы, натяжки с претензией на юмор и тонкость. Попробовал прочесть пару фраз вслух, и просто заскрежетал зубами. Отовсюду лезли повторы, кишели слова-паразиты, прямая речь путалась с авторской, а повествовательные времена сцепились в такой клубок, что казалось — не разгрести вовек.

Запершись в своей комнате и вооружась двухлитровой кастрюлей кофе, до утра я исчеркал полрукописи. Поспал часа четыре и взялся снова. В каком-то безумии, лихорадочно спеша, все сплошь перекраивая, к вечеру я добрался до финала. Последние страницы проглядывал наскоро, казалось, что там текст получше, а может просто сказалась усталость. Снова поспал и ринулся к дяде — ковать, пока горячо.

Дядя Лева пребывал в благодушном настроении в отсутствие домашних. Он предавался разврату. Так именовала дядину слабость его жена — жидкий чай с невероятным количеством бисквитов. Семья оставила дядю всего неделю назад, а последствия его загула уже давали себя знать. Дядилевино пузцо заметно оттягивало резинку тренировочных брюк.

— Вот тетя вам всыплет, когда приедет! — я пытался поддерживать отвлеченную беседу, но неудержимо сползал к тому, что меня жгло. — Вы бы лучше побегали по утрам, разминка не помешает. А гимнастику для ума я вам предоставлю. За уши не оттянуть. Патентованное средство от монотонности обыденной жизни. Через два интервала, как и было сказано. Правда, кое-где есть исправления…

— Ладно-ладно, забеги через недельку, а пока пей чай…

— Дядя Лева, какая неделька! Здесь и читать-то три часа! Конфетка!

— Оставляй, попробуем твою конфетку. Если не слишком снотворная, может раньше управлюсь. Словом, позванивай…

Как прожить эти дни в ожидании приговора книге? Я так не волновался даже в суде. Сейчас как никогда ясно, что другого шанса честно добыть денег у меня не будет. Неоткуда ему взяться.

Безвылазно сидел дома с бутылкой, пил, малыми порциями вливая в себя тепло и так же понемногу изгоняя грызущую тоску и неуверенность. Пытался по памяти что-то додумать, улучшить, но ничего в голову не лезло. Да и зачем? Если все в целом окажется дешевкой, не стоит суетиться. Коньяк помогал только поначалу. Время тянулось бесконечно. Наконец, в полдень я поднялся, тремя чашками крутого чая вышиб из себя алкогольную дурь и позвонил дяде.

Дядя отозвался только после шестого гудка, когда я, отчаявшись, уже собирался вешать трубку.

— А, господин Буссенар! Ну, прочел, прочел я твой опус. Сам удивляюсь. Приезжай. Не телефонный это разговор.

— Беру такси. Ну, хоть пол слова скажите — как? Неужели так плохо?

— Все, жду. Не выпендривайся, Гарднер доморощенный.

Как назло, такси не было. Две зеленоглазых «Волги» с вальяжно развалившимися водителями надменно пролетели, не обращая внимания на мою исступленно поднятую руку. Наконец дышащий на ладан развалюха «запорожец» доставил меня к дядиному дому.

— Ну-ну! — ехидно, встретил меня дядя. — Ты никак пешком шел? На трамвае экономишь? Еще и с пустыми руками явился. А критика, как известно, любит «смазку». Ладно, не суетись. Что же касается книги… Да, это пожалуй, можно уже назвать книгой. Есть тут нечто. Эдакая, изюминка. Материал хорош, конечно. Но как это написано! Уму непостижимо! Не скалься, не скалься — с самого начала было ясно, что это тебе не по зубам. В каждом деле нужен специалист. И уж тем более в литературном. Тут, знаешь ли, чувствуется рука, привыкшая «писать» не пером, а, извиняюсь, заточкой.

— Ну, дядя Лева…

— Не спорь, лишнее. И должен тебе сказать, что профессионально, и в то же время аккуратно (да-да, шпионаж процветает не только в промышленности) обработать твой текст в состоянии не так много людей. Тебя ведь интересует проза не на уровне школьного сочинения? Мне, например, такую работу не осилить, хотя и не считаю себя полной бестолочью. Да и ни к чему это мне, честно говоря, пока трудящиеся покупают мою газетку… От добра добра не ищут. Мог бы и тебе деньгами пособить, но, разумеется, не такой суммой, которой хватило бы для печатания. Допустим, удастся тебе каким-то образом основать кооператив, чтобы мало-мальски прилично заработать. Но ведь нужно накрутить тираж не меньше стотысячного. Стоимость издания такого объема книги просчитать легко. Типография, бумага, да еще кое-что… об этом пока помолчим. Тебе не одолеть и первых двух этапов. Так что единственный путь к денежкам и кое-какой известности — государственное издательство. Но для этого, повторяю, нужно привести рукопись в пристойный вид. Здесь три сотни страниц. Значит, ищи тысячи три, как минимум. И это еще по-божески: работы здесь много. Это тебе не мелочевку подредактировать. Одним словом, соберешь денежки — приходи. Кое с кем познакомлю. Знаю я тут одного человечка, начинали когда-то вместе, а потом он вот этим делом и занялся. Зарабатывал не хуже маститых членов союза писателей. Не знаю, берется ли сейчас, но я попрошу — сделает. Ничего, затянешь пояс, поднатужишься и за полгода-год подкопишь. Ты ведь больше туда, где такой материал валяется под ногами, не собираешься? В творческую командировку?

— Есть у меня три тысячи, давайте вашего человека, — отступать я не собирался.

Ох, как кстати пришлись «заработанные» с Нугзаром денежки! Страшно, конечно, добытое с таким риском вбухать в весьма проблематичное сочинение. Да что там! В бою в ход идут и последние резервы.

— Есть три тысячи? И давно ты разбогател?..

— А, — я махнул рукой. — Еще до тюрьмы были отложены, на черный день. Жабьи червонцы.

— Заливай! Кому, если не мне, знать, как ты своими капиталами распорядился.

— Нет, дядя Лева, как на духу. Будто знал — ровно три тысячи припрятал.

— Как же ты мог? Ведь знал, что мать из последних сил выбивается. Адвокаты, передачи… Зажал. Ладно, поздно мораль читать. Может, они и вовремя сейчас, эти деньги. Только смотри, ты вступил на ох какой скользкий путь. Тут тебе нет защитников и помощников. Таких, как ты, — тьма, а выбиваются единицы. И если у тебя получится трижды бестселлер, все равно нет никакой гарантии, что ты опубликуешь его где-либо, кроме районной газеты. Подумай. Деньги придется вложить немалые.

— Я год думал. Этот вопрос решен. Давайте своего приятеля…

С Валерием Евгеньевичем Глуздовым мы встретились тем же вечером. Видя мое нетерпение, не стал откладывать дело и дядюшка. Все-таки под напускным безразличием были в нем какие-то родственные чувства ко мне. А может, и сам он поверил в успех. Как и условились, Глуздов легко опознал меня по розовой книжечке журнала «Агитатор». Дядя, склонный к экзотике, специально раскопал его для меня в темном чулане. Ростом с меня, светловолосый, с красиво посаженной головой и цепким живым взглядом, Валерий Евгеньевич свободной повадкой и плавной, чуть слишком изысканной речью сразу располагал к себе, ничем не напоминая ни книжного червя, ни кабинетного сидельца. Так, с моей точки зрения, должны были выглядеть какие-нибудь журналисты-международники. В мятых, но превосходных джинсах, легкой, чуть выгоревшей голубой рубашке, плотный, но ни в коем случае не обрюзгший, он удачно вписался бы в кадры «Международной панорамы».

Искусно направляя разговор, Валерий Евгеньевич упомянул и о своей загруженности, о вероятной сложности работы («О, первый опыт, когда неизбежно приходится сверху донизу все перелопачивать!»), но я отчаянно упорствовал, и он наконец смилостивился и пригласил меня к себе — знакомиться с рукописью. Жил он, если по прямой, не более чем в километре от меня. Стандартная двухкомнатная квартира в девятиэтажке, обставленная уютно, без излишеств. Все необходимое, однако, было в наличии. За свинцовыми стеклами серванта толпились голландские банки с гранулированным кофе, который он поглощал в неимоверных количествах, там же маячили этикетки приличного джина и вермута. К спиртному, как оказалось, он был совершенно равнодушен. На столе громоздилась старинная немецкая пишущая машина, по углам стояли два телевизора: компактный японский с видеоплейером, побольше — советский, принимающий обычные программы, здесь же коробка видеокассет. Светлая мебель, обитая гобеленовой тканью, три полки с книгами — преимущественно филология и юриспруденция, пепельницы в углах — вот, пожалуй, и все. Во всяком, случае, к роскоши хозяин не питал пристрастия.

Я успел просмотреть трехчасовую кассету похождений Чака Норриса, пока хозяин дома не перевернул последнюю страницу. Сигаретный дым мягко выползал в открытую балконную дверь, но Глуздов с минуту потирал ладонями лицо, словно отяжелевшие веки щипало.

— Хорошо, я, пожалуй, возьмусь за работу. Как ты знаешь, далеко не все в мире зависит от денег. Мне интересно — и только тогда я уже делаю свое дело. Если бы твой текст мне не показался, черта с два я стал бы тратить время. Тем не менее за работу такой сложности я беру двести пятьдесят рублей за лист. Триста страниц — тринадцать печатных листов. Перемножим… вычтем мою благосклонность ко Льву Аркадьевичу… Итого — три тысячи. Кстати — ты действительно раньше никогда не писал? Не так уж и скверно для первого раза.

Все как на «химии», подумал я. Не можешь работать сам — плати. Все повторяется.

— Как раз на столько я и рассчитывал. Необходим аванс? — деловито спросил я, пропуская последние слова мимо ушей.

— Предпочитаю все сразу по завершении работы.

Начать наведываться к нему Глуздов предложил недели через три. Единственный канал связи с ним оказался довольно любопытным.

— Если у меня окончена работа, то каждое утро с десяти до четверти одиннадцатого я прогуливаюсь у подъезда. Это и есть место встречи. Дверной звонок не работает, дверь квартиры выходит в запертый тамбур, общий с соседями, так что не постучишь. Застал меня сегодня по телефону Лев Аркадьевич у сына, живущего с моей прежней женой. Теоретически это возможно, практически — маловероятно… Впрочем, вот на всякий случай номер. Через двадцать дней можешь начать заглядывать к подъезду. Ждать во всяком случае не больше месяца. Так или иначе, быстрее эту работу никто не сделает.

Спорить не приходилось. Усталый, терзаемый всяческими сомнениями, я возвратился домой, где меня поджидало неожиданное известие.

— К тебе тут какой-то Коля приходил. Сказал, завтра с утра зайдет, просил подождать. Здоровенный такой, носатый. Глаза странные: вроде бы и улыбается, и на тебя смотрит, а все равно куда-то в стену. И улыбка такая… тяжелая, одно слово.

Порой мама разгадывала людей так точно, что я только диву давался. Обаяние Нугзара не оказало на нее никакого действия.

Появился Нугзар в десять, чем удивил меня несказанно. Любивший поспать, он всегда страдал от необходимости вставать пораньше в выходные, когда приходилось искать наших покупателей среди базарного люда. Никак решил снова «поработать»? Нет уж, я лучше подожду легальных доходов.

— Вставай, Андрей, нечего валяться. Тут такие дела…

— Что, неужели на хвост сели? — сон мгновенно улетучился.

— Да нет, не шарахайся. Я не о том. Оказывается, ничего себе повестушки ты пишешь. Я так прочел не отрываясь. Моя даже обиделась, грамотный говорит, шибко, ну так и вали в библиотеку… Есть там, правда, странички — похлеще протокола. Но ничего: пообтесать — и вперед. Приличные гроши можно сорвать. А Ваню Белого, про которого ты пишешь, встречал я в Николаеве на пересылке. Крутой был бузотер. Жаль, скурвился… Но я так и не понял — ты на ротаторе, что ли собрался ее печатать?

— При чем тут ротатор? Будет нормальная книжка. Я пока отдал текст работать — чистка там, то-се. Лучше всего — издать ее как-нибудь через кооператив, чтобы весь доход остался в кармане. Как только все это провернуть? Связи нужны, — ну, и деньги, понятно…

Разумеется, трепался я не впустую. Самому мне книжку не потянуть. А иным путем денег мне не видать. Если в газетных киосках бойко торгуют по рублю «Приключениями космической проститутки» на четырех страничках, то нормальную книгу станут хватать с разбегу. Да не по рублю, потому что цену назначу я сам. Какая разница, кто будет заниматься технической стороной дела? Да кто угодно! Причем Нугзар-то как раз не «кто угодно». Сразу решится проблема с деньгами, да и связи у него отлажены. Как среди городской администрации, так и среди блатных.

— Ты давай действуй. Финансовую сторону я беру на себя. Тысяч пятьдесят хватит? И люди есть в исполкоме — что угодно оформят. Только выясни, какие бумаги нужны, с кем переговорить. Я-то в этом мало что смыслю. В общем, договорились, я считаю — доход пополам? — заметив, что я замялся, он протянул руку ладонью вверх. — Доволен будешь. У нас все по-честному, как в «червонцах».

По-честному! — думал я. Это когда он за углом торчал, пока я с фальшивками крутился. Невелика штука прикинуться ментом в штатском, неслышно подобраться и рявкнуть: «Что здесь происходит?» — чтобы я успел поменять «чистый» товар на «куколки». И дурак сумеет. А я подставлялся, как последний. Но теперь поздно, надо было помалкивать. Оттолкнуть протянутую руку компаньона — нажить сильного врага. Черт! Все равно придется кого-то брать в дело, так лучше его. Я хоть знаю его немного. По чести говоря, я ведь и сам имею к этой книге отношение, немногим большее, чем Нугзар, основное — кривая биография Фили плюс экологический рэкет любовника бывшей жены. По крайней мере, вложенное не пропадет. Да и то, что заработаем. С Нугзаром как за каменной стеной.

Почувствовав, что я колеблюсь, Нугзар добавил:

— Да и консультации тебе понадобятся не только литературные… У специалистов другого профиля. Как бы в твоей повестушке не оказалось лишнего.

— Могут быть накладки?