Любовь побеждает все

– Где она, черт побери?!

Томас наконец повернулся к гостю. Золотое кольцо мрачно сверкнуло в глаза Йена.

– Ее тут нет. Она…

После этих слов Йен похолодел. Почему эта мысль раньше не пришла ему в голову? Ева не отвечала на его письма, а это совсем на нее не походило. Он знал, какой вопрос должен был сейчас задать Томасу, но ужасно боялся это сделать. Однажды Йен уже потерял Еву, выполняя свой долг. Пережить это во второй раз было вышел его сил.

– Она умерла? – в конце концов вымолвил Йен.

– Нет, – покачал головой Томас. – Хотя для нее это было бы лучше.

Йен со всей силой стукнул бокалом по письменному столу. Хрусталь слегка треснул от ободка до донышка.

– Как ты смеешь такое говорить!

Томас подпрыгнул на месте и отступил назад.

– Я понимаю твои чувства, но если бы ты видел…

Йен пристально посмотрел ему в глаза и медленно произнес:

– Я не для того пересек полмира, чтобы играть с тобой в эти игры. Отвечай, что с Евой?

Томас сделал глоток бренди. Он пожевал губами, как будто слова, которые ему нужно было произнести, были невыносимо горькими.

– Ева в сумасшедшем доме, – наконец вымолвил он и, сделав еще один маленький глоток, добавил: – Или, скорей, в лечебнице.

Воздух из легких Йена вышел с такой силой, словно его выбила оттуда отдача от мощного ружейного выстрела. На мгновение ему показалось, что Томас этого не говорил, что страшные слова прозвучали только у него в голове. Губы лорда Кэри продолжали шевелиться, пока не сложились в тонкую линию, словно он только что выплюнул нечто очень гадкое и долгое время не мог избавиться от неприятного вкуса во рту.

– Объясни, – приказал ему Йен. Его внезапно охватила злость, которую он едва мог сдерживать.

Томас запрокинул голову и маленькими глотками допил бренди. Йен смотрел, как на его тонкой шее ходит кадык. Потом Томас вытер рот бледной ладонью и сказал:

– Это случилось после смерти мальчика. Она просто обезумела.

– Что именно произошло с Адамом? – спросил Йен, шагнув к нему.

– Это жуткая история.

Томас покрутил бокал в руках, потом резким движением устремился к серебряному подносу и плеснул еще бренди. Опрокинув в себя очередную порцию спиртного, хозяин дома заявил:

– Но она сама виновата в этом, черт побери.

Сама виновата? Йен вонзил ногти в ладонь, борясь с желанием схватить Томаса за грудки и потрясти, как маленькую крысу, какой тот, впрочем, и являлся. Он и в мыслях не мог представить, что его возвращение домой окажется таким страшным. Хотя Йен и думал, что, возможно, Ева захочет выставить его на улицу, но такого ужаса он вообразить был не в силах.

– Томас, я военный. Мне нужны факты, а не сетования.

– Факты? – Томас кивнул. – Хорошо. Дело было в ноябре. Еве вдруг ни с того ни с сего взбрело в голову заехать в деревню. Конюхи пытались убедить ее, что дороги размокли от дождя, но она их не слушала. Наверное, смерть Гамильтона так на нее повлияла. Она уже тогда вела себя не совсем разумно.

Конечно, как еще могла себя вести женщина, которая недавно потеряла мужа?

– Продолжай, – сказал Йен вслух, глубоко дыша, чтобы не сорваться на крик.

– В общем, Ева отправилась туда в двухколесной повозке. В какой-то момент она потеряла управление. Может быть, колесо сорвалось с оси, и коляска перевернулась.

Йен на мгновение закрыл глаза. Это было легко представить. Летящие в воздух тела. Страшный грохот и треск от удара о землю металла и дерева.

– А что Адам?

– Он лежал в корзине рядом с ней. Мальчика отбросило в сторону. Его нашли недалеко от Евы. У нее была сломана нога, и она громко звала его. – Томас тихо кашлянул. – Больше она ничего не могла сделать. Только кричать.

Йен подавил подкатившую к горлу тошноту и открыл глаза.

– Боже. Конечно, она обезумела. Сначала погиб муж, потом – сын. – Он замолчал, не в силах представить ужасную картину, которую так ярко описал ему Томас. Йен думал, что после всех этих лет, проведенных в Индии, уже ничто не могло поразить его, но, похоже, он ошибался.

– Почему ты отправил ее в сумасшедший дом?

– О, Йен, – тихо сказал Томас. – Ты бы видел ее! По ночам она постоянно бродила по дому. Под наплывом эмоций Ева начинала кричать. Это были внезапные, страшные приступы. Она вопила, что кто-то другой убил Адама.

Йен с трудом мог представить себе такое. Маленький мальчик погиб, причем на глазах у матери!

– Зачем она говорила такое?

– Ее мучило чувство вины, – пожал плечами Томас. – Ева осознавала, что если бы она послушалась нас, мальчик остался бы в живых, и не смогла вынести это. После нескольких крайне неприятных инцидентов я отказался нести ответственность за жизнь Евы. Понял, что эта задача мне не под силу.

– Что это значит? – спросил Йен.

– Один раз садовники увидели, как Ева вошла в озеро и идет на глубину. Ты ведь знаешь, что она не умеет плавать.

– Ева пыталась покончить с собой…

– Тише. О таком не говорят вслух.

Томас подошел ближе к Йену и продолжил:

– Большинство слуг ничего об этом не знают. Я хорошо заплатил садовникам и отправил их из поместья. – Хозяин дома поморщился. – Наверное, ты считаешь, что я поступил плохо. Но мне не хотелось в будущем найти Еву, висящую на люстре в холле или лежащую у края лестницы. Там, где она сейчас, ее жизни ничто не угрожает.

Йен перевел взгляд на толстый индийский ковер. У него было два лучших друга – Гамильтон и Ева, и вышло так, что он предал их обоих. Виски пронзила боль, и Йен на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, подошел вплотную к Томасу. Глядя на него сверху вниз, заявил:

– Я хочу увидеть ее.

– Это невозможно.

Йен схватил Томаса за плечи. Его тело так напряглось, что казалось, будто мышцы сейчас не выдержат и разорвутся.

– Ты скажешь мне, где Ева. – Йен так сильно встряхнул Томаса, что у того голова откинулась назад. – И скажешь прямо сейчас.

Глава 2

Комната кружилась перед глазами, покачиваясь то вверх, то вниз. Все вокруг было коричневым. Коричневая кожа, коричневый потолок, стены и пол. И одежда тоже. Ева помнила, что один раз ее волосы тоже были такого цвета. Хотя немного не такого. Ее волосы стали черными. Может, такими они остались навсегда. Она не видела их уже год.

Ева сглотнула. Ее рот был суше, чем те бескрайние пустыни, о которых ей когда-то писал Гамильтон. Она привыкла к этому ужасному, горькому привкусу, предвещавшему скорое забвение. Ева была рада предаться ему: оно вырвало из памяти маленькое тело, лежащее без движения в грязи.

Кровать кусала и грызла Еву. Так было всегда. По ней бегали маленькие противные твари. Даже когда она выпадала из реальности, то все равно ощущала мерзкую щекотку от тысяч крохотных лапок.

Ева изучила эту комнату вдоль и поперек и могла передвигаться по ней даже в кромешной темноте. В ней не было окон, лишь одни голые стены.

Было тихо, и Ева слышала дыхание Мэри. Оно не походило на мирное сопение спящего человека. Мэри дышала тяжело, рывками. Так делали все здешние узницы, включая саму Еву. Кровать под Мэри скрипнула. Девушка повернулась к ней и позвала:

– Ева?

– Да?

– Расскажи о море.

– Ты же его видела, – пробормотала Ева, ожидая, когда лекарство окунет ее в глубины другого моря. Того, чьи волны умеют стирать память.

– Пожалуйста. Я хочу послушать.

Ева перевела дыхание и сказала:

– Хорошо. – Она, устремляя взгляд в темноту, заставляла работать свой затуманенный разум. – Когда идешь к морю, то первое, что ты замечаешь – это его запах. В воздухе пахнет солью, и кожу ласкает ветер, чистый и свежий.

– Не как здесь, – прервала ее Мэри.

– Да. Не как здесь.

Они разговаривали о море по крайней мере дважды в неделю, и почти всегда в одних и тех же выражениях. Этот ритуал дарил им спокойствие. Когда-то море было самым любимым местом Евы на земле.

– Потом ты слышишь его, – продолжила она. – До берега еще далеко, но ты уже слышишь, как волны с ревом вздымаются вверх и обрушиваются на берег. И скоро ты становишься частью его дикого дыхания.

Мэри с удовлетворением вздохнула.

– Мы ведь поедем в Брайтон, да? И будем ходить по набережной?

Ева кивнула в темноте.

– Да, и мы купим мороженое и станем есть столько, сколько захотим, – сказала она. – А ненужное выбросим.

– Потому что мы это можем.

– Точно.

Но этого никогда не случится. Никто из них не выйдет отсюда.

За дверью послышались чьи-то шаги. Они становились все громче. Кто-то шел к ним. Один человек. В тяжелых сапогах. Слова замерли у Евы на губах. Было очень важно знать, какие звуки издавала обувь. Так можно было сразу понять, кто именно шел по коридору.

Мэри напряглась. Ее покрывало зашелестело.

– Ты слышишь это? – прошептала она.

– Да.

– Боже, только не сегодня, – захныкала Мэри. – Только не сейчас.

– Тише.

Ева схватилась за край покрывала. Если лежать тихо и без движения, он пройдет мимо.

– Ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

– Мэри! – зашипела Ева. Протянув руку к стоявшей рядом кровати, она взяла девушку за руку. Их пальцы переплелись.

Ноги в сапогах остановились перед входом в их маленькую темницу. Через тонкие трещины в двери проник призрачный луч света от лампы.

Биение сердца больно отдавалось в груди. Даже лекарство не могло унять страх, от которого у нее забегали мурашки по коже. Страх за себя, но гораздо больше за Мэри, которой приходилось терпеть домогательства.

Звякнули ключи, и надзиратель Мэтью закашлял. Звук был громкий, «влажный» от хлюпающей мокроты. Свет тревожно задребежал. Похоже, он искал на связке нужный ему ключ.

Пальцы Мэри еще крепче сжали ее ладонь, и Ева мысленно приказала ей молчать. Если они будут вести себя тихо, их не тронут. Нужно верить в это.

Скрип ржавых насквозь петель пронзил комнату. А потом они услышали, как Мэтью, громко переступая ногами, вошел в соседнюю комнату. Ева знала, что сейчас девушки за стеной вцепились в свои кровати. Через некоторое время раздался пронзительный крик, а затем – звук соприкосновения двух тел.

Вопли девушки заполнили коридор, перекрывая пыхтенье Мэтью. Их слышали за всеми дверями на этаже. Ева знала это. Она жила в разных комнатах и слышала много разных криков. Сегодня ей оставалось только радоваться, что кричала другая девушка, а не она. Или Мэри.

Ева достаточно натерпелась от надзирателей. Все ее тело было в синяках. Так они наказывали тех, кто пытался им сопротивляться. У каждого из них были свои любимицы, и хотя Мэтью часто избивал ее, как женщина Ева его не интересовала. У нее было тело рожавшей женщины, а их мучители любили юных, крепких девушек вроде Мэри, на которых не было иного следа, кроме их собственных грязных рук. Еву только били, но хотя бы не насиловали.

Девушки, державшись за руки, лежали и слушали. И знали, что, возможно, следующей ночью будет так кричать одна из них. Впереди их ждала бесконечная борьба за то, чтобы сохранить остатки своих прежних личностей.

Ева вглядывалась в темноту, чувствуя, как в ней растворяются воспоминания о море. Скоро память совсем покинет ее. Никто не придет за ней, никто ее не освободит. Ведь Ева убила собственного ребенка, и ей не было места среди нормальных людей.

Едкий запах щелочи атаковал дыхание Йена. У него защипало в глазах, и ему пришлось вытереть выступившую в них влагу. Йен пересилил себя и внимательно оглядел дом. Хотя вряд ли это здание можно было так назвать. Черные кирпичные стены сурово возвышались над грязным двором, усеянным могильными плитами. Окон почти не было, только несколько на первом этаже. Из труб, венчающих шиферную крышу, замысловатыми клубами валил дым. Даже снег не мог скрыть убогость этой постройки.

Йен поднялся по неровным, разбитым ступеням и постучал кулаком по двери. За ней послышались приглушенные стоны, а потом откуда-то сверху до него донесся истеричный смех. Такие дикие звуки могли родиться только в сломанной, искореженной душе.

По спине у Йена пробежал холодок. Он и раньше бывал в таких заведениях: приводил туда бедняг, не выдержавших ужасов войны. Но те места отличались от этой лечебницы. Они тоже были неприятными, иногда мужчин приходилось привязывать к кроватям, чтобы те не вскрыли себе вены. Однако там в самом воздухе витало сострадание к несчастным.

Йен нащупал мешочек с золотыми соверенами, спрятанный в кармане пальто, а потом положил руку на пистолет, лежащий за поясом брюк. Это место лишало надежды, делая человека молчаливым и безвольным. Будь он проклят, если даст такому случиться с Евой.

За дверью послышался звон чего-то металлического. Наконец она распахнулась. Йен увидел перед собой мужчину огромного роста с широкой грудью, как у быка. На плечи он набросил темно-коричневое пальто, из-под которого виднелась испачканная рубашка. На щеках его рябого лица росли темно-русые бакенбарды. От мужчины пахло землей и помоями. Крепко обхватив связку железных ключей, он оглядывал Йена с головы до ног. Судя по его лицу, посетители появлялись тут крайне редко. Пожевав мясистыми губами, мужчина спросил:

– Что надо?

Йен даже не думал отступать. Он знал, что этот учтивый дворецкий рано или поздно впустит его внутрь.

– Я хочу поговорить с директором этого заведения.

Мужчина растерянно заморгал, явно не зная, что делать с незнакомцем. Потом воинственно вздернул подбородок и спросил: