Когда титаны ступали по Земле: биография Led Zeppelin[When Giants Walked the Earth: A Biography of Led Zeppelin]

Пейдж тем временем занимался своими делами, связанными с его разрекламированным саундтреком к фильму «Восход Люцифера» Кеннета Энгера. Энгер, трудившийся над монтажом семнадцатичасового материала, отснятого к тому времени, чтобы сократить его до приемлемой длины, провел конец весны и начало лета, работая в подвале Тауэр–хауса, который Пейдж оборудовал дорогим монтажным оборудованием, необходимым режиссеру для завершения фильма. Заинтригованный Питер Грант даже предложил свое участие в финансировании проекта, когда фильм уже был готов к выпуску.

Однако дела разладились, когда однажды вечером Энгера, по его словам, выгнала Шарлотта Мартин, которой показалось, что он начинает «захватывать» дом, приглашая туда людей, ей не знакомых. К тому времени уже подавленный и обеспокоенный тем, что Пейдж, казалось, терял интерес к проекту — не предоставляя материала больше, чем изначально сочиненные двадцать пять минут музыки, несмотря на настойчивые просьбы режиссера, — Энгер тотчас публично вылил свое недовольство, объявив, что он «уволил» Пейджа с проекта и пожаловавшись, что его выставили из дома, не дав возможности забрать свои вещи, главной из которых, помимо неготового фильма, была заботливо хранимая им «корона Люцифера», усеянная искусственными бриллиантами с платья, которое однажды надевала Мэй Уэст.

Когда его спросили о деталях размолвки, Энгер ответил, что манера поведения Пейджа «полностью противоречила учениям Алистера Кроули и духу фильма. Люцифер — ангел света и красоты. Но флюиды, исходящие от Джимми, совершенно чужды этому — как и человеческому общению. Они похожи на унылый лунный ландшафт. В противовес этому Люцифер подобен полю, поросшему прекрасными цветами». Ободренный, он пошел дальше, озвучив мнение, до тех пор невысказанное, но стремительно распространявшееся среди старых фанатов, разочарованных — а в лучшем случае, озадаченных — последним продуктом Zeppelin. «Я прихожу к выводу, что как музыкант Джимми выдохся. У него нет тем, нет вдохновения и нет мелодий, чтобы предложить публике. Я уверен, что у него не припасена еще одна ‘Stairway to Heaven’ — его самая люциферианская песня. Presence — весьма депрессивный альбом». Со знанием дела он добавил: «С одной стороны, он очень инициативен и хорошо умеет работать. Но с другой стороны, у него есть проблема, которая тянет его вниз. Он ведет себя, как доктор Джекил и мистер Хайд…» На тот случай, если кто–то не уловил, что он имеет в виду, Энгер заметил, что у Пейдж втянут в «интрижку с Белой Леди», — что было ясным намеком на героин.

Энгер продолжил обливать Пейджа грязью при каждой возможности. Как он сказал, попытки общения с Пейджем были подобны «стуку в зеркальное стекло, толщиной в дюйм». Он «превращался в необученного богатого дилетанта, по крайней мере когда дело касалось магии и любых серьезных верований в работы Алистера Кроули». Наглядный пример «вышедшей из–под контроля магии, недопонятой, без согласия с волей».

Для протокола: Джимми теперь утверждает, что ссора с Энгером была спровоцирована не Шарлоттой, а экономкой Тауэр–хауса, заметившей, как он «проводит экскурсию каким–то людям». Возник спор, приведший к тому, что «Кеннет затаил обиду». Когда Энгер сделал это достоянием общественности, «я тотчас стал получать все эти гневные письма, адресованные [Шарлотте] и мне». Беспокойство вызывал тот факт, что гневные письма на самом деле приняли форму «проклятия», которое Энгер направил на Пейджа и Мартин. «Он был скрягой–мультимиллионером, — вспоминал по–прежнему разгневанный Энгер в 2005 году. — У них с Шарлоттой было столько слуг, но они ни разу не предложили мне чашки чая или сендвич. Что было ошибкой с их стороны, ведь я наложил на них проклятие царя Мидаса. Если ты жаден и просто накапливаешь золото, тебя поразит болезнь. Поэтому я превратил ее и Джимми Пейджа в золотые статуи».

«Вообще–то это было довольно трогательно», — сказал Пейдж, отмахиваясь от любых предположений о том, что действия Энгера могли действительно оказать на него какое–либо влияние, объяснив, что «проклятие» в основном принимало форму вырезок из газет, подчеркнутых красными чернилами. «Я думал вернуть все его вещи на катафалке, но потом решил, что это будет чересчур драматично. Теперь я даже немного жалею об этом. Этот фильм [ «Восход Люцифера»] должен был стать шедевром, но он не смог с ним справиться. Все, что теперь осталось, — лишь вымысел».

Как и следовало ожидать, всегда предполагалось, что проклятие, которое Кеннет Энгер наложил на Джимми, не сработало. Однако, оглядываясь назад, интересно отметить, что с этого момента практически все отражало закат Пейджа и Zeppelin. Более того, можно утверждать, что «проклятие царя Мидаса» — метафора болезни, или бессилия, постигающего человека, несмотря на его огромную славу, — точно описывает все, что ожидало Пейджа и Zeppelin в последующие пять лет. Можно даже сказать, что слова теперь были начертаны на стене — и подчеркнуты красными чернилами.

14

Колесница Цезаря

Порой, когда ты оглядывался назад, в твоей голове все это просто не укладывалось. Ты дал себе время до двадцати лет. Всем рассказал, что если к тому времени этого не сделаешь, то покончишь со всем, найдешь приличную работу. Но когда время пришло, ты не был готов отказаться. Но ты был близок — когда Бонзо свалил в группу к Тиму Роузу, ты знал, что он не вернется. И ты бы не вернулся, дай тебе сорок фунтов в неделю. Это больше, чем ты получал на стройке. И снова тебе почти повезло — когда Алексис Корнер заглянул на концерт Speakeasy. Тогда тебе не было дела до Бонзо и остальных, ты все болтал о блюзе своему новому лучшему другу, Алексису. Когда он предложил выступить вместе на паре концертов — только вы двое и его пианист, Стив Миллер, — твоему счастью не было предела. Когда он предложил вместе выпустить пластинку, ты старался не подавать виду, но не мог сдержаться. «Вот оно, — сказал ты Морин. — Алексис хочет, чтобы я поехал с ним в Лондон и поработал там в студии». И ты поехал, ночевал на диване в его квартире в Квинсуэе. «Спокойной ночи, Роберт, — говорил он этим голосом. — О, кстати, на этом же диване спал Мадди, когда приезжал сюда. И я не знаю, поменяли ли мы унитаз с тех пор, как здесь побывал Бадди Гай…» Вы хорошо проводили время, тусуясь вместе, куря травку и ведя себя так, словно это ничего не значило. Дело так и не дошло до выпуска пластинки, но вы записали пару треков вместе: ‘Operator’ и ‘Steal Away’. Они были действительно хороши, ты понимал это — если хоть сколько–нибудь разбирался в блюзе…

Вы попрощались и обещали быть на связи, но этого, конечно, не случилось. Никто в музыкальном бизнесе не оставался на связи друг с другом. Корабли в ночи, дружище… Дома, в Браме, дела Band of Joy — и без того плохие — еще сильнее разладились, и вы с Бонзо постоянно придумывали всякие махинации, стараясь раздобыть немного деньжат. Вы обманывали остальных о реальном размере вашего заработка, чтобы сохранить чуток для себя. Пэт и Морин смотрели, как вы сидели, покуривая и деля добычу, та еще парочка. «Мы были словно продавцы подержанных машин — только в мире музыки», — расскажешь ты писателю годы спустя, но по–прежнему ухмыляясь.

В группе были ты, Бонзо, Кевин Гэммонд на гитаре, Крис Браун на органе и Пол Локи на басу. Одна из крутейших груп, когда–либо собиравшихся в Мидлендс — все так говорили, а вы не могли себя выгодно продать. Кассеты обеспечили вас несколько вкусных концертов там и тут, вы выступали на разогреве для Fairport Convention, Ten Years After, Spooky Tooth, Мика Фаррена и The Social Deviants… Вы относились к музыке серьезно, склоняясь в сторону психоделии, основанной на вест–косте вперемешку с блюзом, и план был в том, чтобы продолжать развивать эту музыку, чтобы она превратилась практически в одно длинное музыкальное произведение, вобравшее в себя разные стили. Вы не были уверены, готов ли к такому мир, но просто знали, что так будет правильно. А в остальное время вы от души веселились. Однажды в Университете Эксетера, выступая на разогреве у Мика Фаррена, вы оба хлопнули сидра и так опьянели, что Бонзо решил барабанить стоя. Остальным это не понравилось, но тебе пришлось рассмеяться. Потом, на обратном пути, в фургоне у него состоялся жаркий спор с Кевином о ритме. Никто не понимал, о чем речь. Бонзо был вне себя, а Кевин играл так быстро, что эта парочка разработала собственные фирменные ритмы. В конце концов Кевин психанул и сказал, что уходит из группы, заставив фургон остановиться. В результате следующий концерт в Шотландии — в Victoria Hall в Селкрике, если угодно, — вы отыграли с Полом на лид–гитаре и Крисом на басу, в то время как левая рука последнего была на клавишных. Затем настала твоя очередь вступить в перебранку с Бонзо. А потом ты так напился, что заснул в шкафу для метел…

Вскоре после этого вы играли на разогреве у Тима Роуза — тогда–то он и услышал Бонзо. Ты был в ярости, когда он заявил о своем уходе, но все было по–честному, он сказал: «Слушай, мне надо уйти. Мы развалились. Я нашел парня, которому нужен ударник». И ты знал, куда он уходит, даже если не хотел этого признавать. Также ты знал, что это станет концом Band of Joy, и так и случилось. Была весна, и к лету ‘68 года, лету давно ушедшей любви, ты вернулся в сеть Мамаши Рейган, днем работая с ирландскими землекопами на Вест — Бромвич–Хай–стрит, а по выходным выступая с Hobstweedle, улыбаясь, выпендриваясь и делая вид, что все идет по плану, хотя это, черт побери, было не так. Все шло не так. И снова кое–что подвернулось. Тони Секунда, менеджер The Move, пригласил тебя на прослушивание для его нового лейбла Regal — Zonophone, но ничего из этого не вышло. Потом был разговор с твоим старым приятелем Невом Холдером о том, чтобы взять тебя вторым вокалистом в ‘N Betweens. Но это было просто издевательство, все знали, что Нодди — как его теперь называли — предпочитает выходить к микрофону один.

Теперь твои мама с папой снова затянули свое, нашептывая Морин, что тебе еще не поздно было возобновить свою «многообещающую карьеру» дипломированного бухгалтера. Ты чувствовал, как стены сжимались. Тебе было почти двадцать, и ты всегда говорил, что покончишь со всем этим, если ничего не получится до этого возраста, — и, черт возьми, ничего не получалось, но ты не хотел это бросать, только не ради того, чтобы стать долбаным бухгалтером. Иногда ночами ты лежал в постели и не мог заснуть. Вот черт, что же ты собирался делать?..

И вот однажды ты получил телеграмму. Раньше ты никогда их не получал и заволновался, что бы это могло значить, — мало ли там плохие новости, всплыло какое–нибудь дерьмо из твоего прошлого, например, что–то из того, чем ты промышлял, будучи вместе с Бонзо, что–то, что ты даже вспомнить не мог, потому что был так обдолбан…

Телеграмма была от какого–то человека по имени Питер Грант, и он спрашивал, не заинтересован ли ты в том, чтобы присоединиться к The New Yardbirds, сказав, что узнал о тебе от Терри Рида. Ты подумал, что это шутка, что кто–то тебя разыгрывает. Ты никогда не слышал о Питере Гранте, ничего не знал о The Yardbirds — новых или старых, — но знал Терри Рида, на разогреве у которого в бостонском Gildendrome однажды выступала Band of Joy. Потом они приехали, и ты встретил Джимми, о котором также никогда прежде не слышал. Но было похоже, что они настроены решительно, что что–то происходит. После столь долгого ожидания, впрочем, все казалось нереальным. Ты даже не знал, нравились ли тебе The Yardbirds. Не знал даже, кто такой Джимми Пейдж. Ты слышал, конечно, о Клэптоне и Бэке, но не об этом парне. Но деньги, которые они предлагали, были вполне неплохими.

Впоследствии твой приятель Остин Гриффитс из The Springbeats рассказал репортеру: «Он стоял, открыв рот. «The Yardbirds хотят меня взять“, — это все, что он смог сказать». И это было правдой. Чем больше ты думал об этом, тем меньше тебе верилось, что все происходит с тобой. Через несколько месяцев, после тех первых концертов в Скандинавии, когда группа уже сменила название, однажды вечером ты зашел в паб в Ворчестершире и, будучи навеселе, справляя нужду, смотрел на грязно–белую стену прямо перед собой. Застегнув ширинку, ты достал ручку и написал на стене: РОБЕРТ ПЛАНТ ИЗ LED ZEPPELIN. Просто чтобы посмотреть, как это выглядит. Потом ты, пошатываясь, вернулся в бар и заказал всем еще по одной, забыв об этом. А несколько недель спустя тебе рассказали, что, когда кто–то показал владельцу заведения, что у него написано на стене в сортире, тот взял скотч и заклеил им надпись. Для будущих поколений, сказал он…

Интерес к Presence быстро угас, а группа все еще не могла отправиться в тур, поэтому вторая половина 1976 года была посвящена долгожданному выпуску The Song Remains The Same, работа над которым началась более трех лет назад. Одновременно планировалось издать и двойной живой альбом — «саундтрек», и логика этих действий была проста: если Zeppelin не могут пойти к людям, то фильм, по крайней мере, даст людям возможность пойти к Zeppelin.

Однако начало было не особенно многообещающим: на частном показе фильма для руководства Atlantic Records Ахмет Эртегун задремал. Реакция носила одинаково сомнамбулический характер повсюду. Премьера состоялась 20 октября 1976 года в Нью — Йорке, и среди гостей появились Мик Джаггер и Линда Ронштадт, а критики единогласно обругали получившийся фильм. То же самое произошло и две недели спустя в Британии, где было организовано две премьеры: в Бирмингеме и Лондоне. Фильм появился на экранах как раз тогда, когда Sex Pistols выпустили свой катастрофический дебютный сингл ‘Anarchy in the UK’ — тем самым обозначив рождение панк–рока, нового музыкального «движения», по сути своей противоречащего группам вроде Zeppelin, — и невозможно было выбрать момент хуже. Этот фильм, с его мешаниной несвязных закулисных сцен (как правило, показывавших Гранта, разглагольствовавшего о том, как пиратские продажи «обворовывают Led Zeppelin» или каких–нибудь других непростительных преступлениях), живой записи (нескольких неровных, хотя и периодически опьяняющих выступлений) и «фантастических эпизодов» (широко порицаемых как потворство группы своим желаниям, очевидно, не имеющее никакой связи с реальностью), не только заставил Led Zeppelin казаться устаревшими, он сделал их одной из первых серьезных жертв панковского подхода «отрицания прошлого». На британском телевидении вокалист Pistols Джонни Роттен жаловался, что он «заснул» во время просмотра фильма, называя группу «динозаврами». Почувствовав общую тенденцию, Пол Симонон из The Clash заявил: «Мне не надо слушать Led Zeppelin. Одного взгляда на обложки их альбомов мне достаточно, чтобы почувствовать тошноту». Более сильный урон по будущему фильма был нанесен, когда в американском Rolling Stone критик Дэйв Марш охарактеризовал его как «дань их алчности и опрометчивости. В то время как музыка Zeppelin остается заслуживающей уважения (даже если их лучшие песни уже позади), их самовосприятие достойно лишь презрения».

Даже выпущенный одновременно двойной живой альбом стал объектом осуждения, не выдержав сравнения со многими отличными бутлегами Zeppelin, которые уже существовали. Как всегда, Пейдж стойко защищал группу от такой критики, настаивая на том, что он считает фильм «успешным, поскольку он является застывшим отображением той ночи». Он признавал, однако, что в альбом–саундтрек вошел «не самый лучший живой материал, которым мы располагали, но этот материал был на пленке, поэтому нам пришлось использовать его. Так что, понимаете, это не было Волшебным Концертом. Но не было и слабым. Это был что ни на есть средненький концерт».

Бонзо справлялся с ситуацией по–своему. Когда его десятилетний сын Джейсон вышел и сыграл на ударных на вечеринке после премьеры в Бирмингеме, Джон гордо наслаждался спонтанными аплодисментами, которые вызвало выступление мальчика. Однако, когда ди–джей клуба оборвал его, пошутив: «Если ты думаешь, что настолько хорош, сыграй–ка нам это!» — и включив ‘Let There Be Drums’ Сэнди Нельсона, глаза Бонэма налились яростью, он подбежал и ударил того по лицу. По словам Дэвида Хэдли, бывшего свидетелем этого, несчастного ди–джея потом «сбросили в канал» несколько «здоровых парней».

Питер Грант был столь же безжалостен к рассеянному фотографу на лондонской премьере в Ковент — Гардене, среди гостей которой были Пол и Линда Маккартни, Линдси Де Пол, Лайонел Барт и Джо Страммер. Фотограф был одним из многих щелкавших затвором гостей, вспоминает Пейдж, «и Питер сказал: «Что ты там делаешь? Змея воздушного запускаешь или что?“ Затем кто–то схватил парня и выкинул его с балкона второго этажа на машину! Тем временем мы там снимали девочек — и бог его знает, чем еще занимались, — а вокруг происходили такие вещи».

Когда журнал Sounds опубликовал шуточную заметку об этой вечеринке в колонке сплетен «Треп», снабдив ее картинкой, изображавшей пожилую бродячую артистку, с подписью, остроумно намекавшей на мать Питера Гранта, Грант вполне предсказуемо не разглядел юмора — и не в последнюю очередь потому, что его настоящая мать умерла после серьезной болезни незадолго до этого. Вместо того, чтобы дать пиарщику группы задание выразить его недовольство, он по обыкновению решил взять дело в свои руки, однажды поздним вечером позвонив редактору журнала Алану Льюису. Это стало первым серьезным ударом, ознаменовавшим начало все более капризного периода во взаимоотношениях группы с изданием, до той поры бывшим одним из их самых преданных сторонников в Британии.

История в изложении Алана Льюиса: «В те времена мы частенько работали допоздна, но конкретно в тот вечер я сидел в офисе Sounds в одиночестве. Около девяти или десяти часов раздался телефонный звонок, и в трубку прорычали что–то вроде: «Это редактор?“ Да. «В твоем журнале сегодня напечатали заметку о Led Zeppelin — ты что, знаешь мою маму?“ Нет. «Что ж, это Питер Грант, уж меня–то ты знаешь“. И в этот момент я понял, о чем идет речь, и начал придумывать извинения. Но прежде чем я успел что–то сказать, он произнес: «Ты смотрел фильм?“ Я ответил отрицательно. «Что ж, — сказал он, — посматривай за своей дверью!“ — и повесил трубку. Впоследствии я понял, что он намекал на гангстерский отрывок, в котором он и его приспешники расстреливают целую комнату людей. Конечно, как и большинство музыкальных изданий в то время, Sounds был довольно прямолинеен, и нам случалось получать угрозы от звукозаписывающих компаний в ответ на мнения наших журналистов. Но это было совсем другое. Не могу сказать, что я потерял покой и сон, но я знал о репутации Гранта — все знали — и должен заметить, что было несколько случаев, после которых, оставаясь поздно вечером один в редакции Sounds, я опасался, что дверь может внезапно распахнуться в любую минуту».

Всеобщая скудная реакция на The Song Remains The Same означала, что фильм собрал весьма среднюю кассу, прежде чем вскоре исчезнуть с экранов, больше не демонстрируясь нигде, кроме дешевых автокинотеатров на американском юге и редких ночных показов в Британии. Пейдж и Грант болезненно восприняли это. Если раньше они могли отмахнуться от сдержанных отзывов, просто указав на беспрецедентный уровень успеха, которым наслаждалась группа, то сейчас, учитывая, что и сопутствующий альбом потерпел неудачу — хотя армия фанатов Zeppelin была достаточно велика, чтобы сделать его платиновым в Америке и золотым в Британии, опять–таки, как и в случае с Presence, эта приверженность не переросла в широкий интерес на музыкальном рынке, покупатели которого не были впечатлены столь посредственными рецензиями, — отмахнуться уже было гораздо сложнее, ведь это стало их вторым относительным провалом подряд.

К тому времени Zeppelin уже практически постоянно находились в состоянии войны со всеми, даже с людьми, которые вместе с ними работали над фильмом. Питер Клифтон так разочаровался в них, что впоследствии описал группу как «самых грубых, самых надменных людей, которых я когда–либо встречал за те двадцать пять лет, что работал над музыкальными фильмами». А Джо Массот, которого Грант считал «предателем», после того как режиссер отреагировал на свое увольнение с проекта, охарактеризовав группу в прессе как «чертовски сложных, если не невыносимых» людей, был вынужден купить билет на нью–йоркский показ фильма, несмотря на то что тот практически полностью состоял из материала, отснятого им.

Самым горластым в деле осуждения Led Zeppelin было новое племя панк–рок групп, теперь использовавших их в прессе в качестве мишени, хотя, по крайней мере, Джимми и Роберт делали вполне дружелюбные попытки сближения, появившись однажды вечером в Roxy — в те дни главном панк–клубе Лондона, — чтобы увидеть выступление The Damned, которых Джимми считал «невероятными… Я был абсолютно поражен мощью, которая от них исходила». Позже он будет приятельствовать с их подобным Бонэму ударником, Рэтом Скэбисом. Роберт тоже был увлечен новой музыкой, которая была настолько чуждой более технически совершенной манере Zeppelin, хотя и не так далеко ушла от оригинального рок–н–ролла пятидесятых, на котором он вырос.

Но это ни на йоту не впечатлило лидеров панк–движения. «Когда Роберт Плант пришел [в Roxy], с ним были где–то пятеро здоровяков, полгруппы и еще люди, — глумился в журнале ZigZag Джонни Роттен. — Человек двадцать всего. Они заняли там угол, рисуясь и набрасываясь с оскорблениями на людей, проходивших мимо, возомнив себя выше других. Я же, если иду куда–то, делаю это сам по себе или с парой приятелей. Мне вся эта тяжелая артиллерия не нужна». В заключение он добавил: «Нечего людям боготворить звезд вроде Роберта Планта… Эти суперзвезды совершенно оторваны от реальности. Не сомневаюсь, сложно сохранить контакт с миром, когда ты дошел до такого уровня, но надо хотя бы стараться. Они, похоже, даже не пытаются. Они позволили этому овладеть ими».

Однако надо отдать должное: Плант сразу же признал это. «Те обвинения — в отстраненности, слепоте и отсутствии представлений о людях, обстоятельствах или реальности, в отсутствии понимания, о чем мы говорим или что мы чувствуем, в таинственности, бессмысленности и банальности наших мыслей — были вполне резонны. В общем–то, люди были правы, говоря все это. Мне больно от этого, но я вынужден признать себя виновным». Джонси, однако, и слышать об этом не хотел. Он не был согласен с панковским предположением о том, что группа находится на грани исчезновения, как не был и благожелательно настроен к панк–музыке. Его позиция — полностью игнорировать выпады: «Должен сказать, что панк мне сразу не понравился. Он просто был громким и отвратительным… Нам надо было просто продолжать, несмотря ни на что».

В конце 1976 года группа — особенно Пейдж — тем и занималась, хотя и с тяжелым чувством. Подавленный слабой реакцией на фильм, который он даже не мог больше заставить себя посмотреть, Джимми был еще более подавлен, хотя и отказывался признавать это, ссорой с Кеннетом Энгером и ее последствиями для его заботливо лелеемого саундтрека к «Восходу Люцифера». Теперь ему пришлось выселять из Тауэр–хауса сквоттеров, странную парочку, прежде бывшую его друзьями, которые притворялись им и Шарлоттой.

В январе 1977 года Джимми наконец–то получил долгожданный новости, когда Роберт подтвердил, что готов вернуться к гастрольной жизни — хвастаясь восстановившимися функциями ноги, присоединившись к тренировкам его любимой футбольной команды «Вулверхэмптон Уондерерс». Столь же довольный Грант начал организацию американского тура, который станет самым крупным из тех, что они уже отыграли: 51 концерт за четыре с половиной месяца, разделенные на три периода, — ожидалось, что билеты расхватают примерно 1,3 миллиона фанатов Zep. Планировались многократные выступления на огромных площадках — в том числе по шесть концертов в Мэдисон — Сквер-Гарден в Нью — Йорке и The Forum в Лос — Анджелесе, выступления на гигантских открытых стадионах в Чикаго, Тампе, Окленде и Мичигане — где они установили новый рекорд посещаемости на стадионе Pontiac Silverdome (более чем на 76 000 зрителей побив предыдущий рекорд, установленный там The Who в декабре 1975 года) и сборов за одно представление (792 361 долларов), — а кульминацией должно было стать шоу на стадионе JFK в Филадельфии, билеты на которое в день начала продаж купили более 95 000 человек. Маршрут тура пересматривался не менее шести раз, прежде чем Грант наконец остался доволен, это должно было стать возвращение из возвращений — так решил Джи. Хорошо, так и будет, хотя и не по тем причинам, которые представляли себе успокоенные Джимми и Джи, пока вместе строили планы и нюхали кокаин в Manticore, репетиционной студии в западном Лондоне, которую они арендовали у Emerson, Lake and Palmer.

Они решили, что этот выход Led Zeppelin должен будет снова подтвердить их позиции: для панков, которые отказывались их признавать, для прессы, не упускавшей возможности поругать их, для фанатов, оставшихся с ними, несмотря на все трудности двух прошедших лет, но в главным образом для них самих — стать их наградой за то, что они упорно продолжали стоять на своем, несмотря ни на что, как им это виделось, прежде чем они пройдут через это, став еще сплоченнее, чем когда–либо раньше, — так они решили. Однако между группой, которая откланялась в своем великолепии в Earl’s Court в 1975-ом, и той, которая готова была снова выйти на сцену, словно ничего и не произошло, в 1977-ом, были некоторые заметные различия. В первую очередь, музыка. Хотя список номеров имел сходство с тем, что они играли в 1975-ом, кое–что из него исчезло — к примеру, ‘Dazed and Confused’. Впрочем, представление со скрипичным смычком осталось — Джимми просто делал его сольно, извлекая всевозможные жуткие и скрежещущие звуки из своей гитары Les Paul. Роберт хотел выкинуть и ‘In My Time Of Dying’, считая ее вызовом судьбе, оказавшим влияние на ту аварию, в которую он попал с Морин и воспоминания о которой по–прежнему были так свежи, словно она случилась вчера. Но он передумал, когда тур уже был в разгаре. С Presence были добавлены только две новых песни: ‘Ahilles Last Stand’ и ‘Nobody’s Fault but Mine’, — что стало практически признанием того, что остальной материал альбома просто не доходит до прошлого уровня группы. Положительным, тем не менее, стало то, что Джонс расчехлил свою новую гитару с тремя грифами, инструмент, выглядящий довольно экзотично, изготовленный для него гитарным мастером Энди Мэнсоном. Эта гитара позволяла Джонсу играть бас и ритм и помогать поддерживать мелодию в номерах вроде ‘Ten Years Gone’ — впервые исполнявшемся вживую во время этого тура, — воссоздавая эффект звука нескольких гитар с записи, давая при этом Пейджу возможность отправляться в полет импровизации на лид–гитаре. ‘Rock and Roll’ перестал открывать сет, и на его место встала ‘The Song Remains The Same’, а акустический сет, исполняемый сидя, был вновь добавлен в американские шоу впервые с 1972 года. «Единогласное решение группы, которое приняли мы с Джимми», — шутил Роберт, которому на самом деле нужен был перерыв, чтобы дать отдых все еще не до конца восстановившимся лодыжке и ноге. Также появилась новая аранжировка ‘The Battle of Evermore’, в которой партии Сэнди Денни пел Джонси. «Понятия не имею, как я на это согласился, — впоследствии признался Джонс. — Это был один из тех случаев, когда говорилось: «О, Джонси это сделает“, — которые происходили довольно часто». Старый номер Пейджа из The Yardbirds ‘White Summer’ был переставлен, чтобы стать прелюдией к ‘Kashmir’, превратив всю эту часть сета в двадцатиминутный эпос.

Световое шоу осталось практически таким же, как раньше, за исключением того, что для стадионных шоу теперь было решено добавить видеоэкраны Ephidor по обеим стороная от сцены, как было в Earl’s Court. Способ путешествий группы также изменился: полеты Звездолета прекратились после того, как один из его двигателей едва не отказал прямо в воздухе, поэтому, не объясняя причин группе — чтобы не пугать и без того нервных пассажиров, — Коул договорился об аренде частного Boeing 707, принадлежавшего казино Caesar’s Palace в Лас — Вегасе, обычно использовавшегося, чтобы доставлять в самое ослепительное казино города крупных игроков. Он назвался «Колесница Цезаря» и располагал всеми удобствами Звездолета, с одним лишь исключением: не было органа Thomas. Никто не возражал. Те дни, когда кто–либо из группы перебирал клавиши в назидание любым гостям, которым «посчастливилось» подняться на борт их самолета, давно прошли. На борту личного самолета Zeppelin по–прежнему было много развлечений, но уже и с половину не таких невинных.

Другие произошедшие изменения, в особенности найм нескольких новых «ассистентов», приведут к более серьезным последствиям. Ассистент появится у каждого участника группы: для Джимми им станет его шофер и дворецкий Рик Хоббс, для Роберта — бывший роуди Мэгги Белл Деннис Шиэн, для Джона Пола — квалифицированный фармацевт и игрок в регби по имени Дэвид Нортовер, а для Бонзо — крутой Рекс Кинг. Даже у Ричарда Коула теперь был постоянный второй пилот — Митчелл Фикс, изначально бывший членом нью–йоркской команды Swan Song. Самым заметным из новых «ассистентов», впрочем, был человек Питера Гранта — киноактер–эпизодник, известный ролями типичных крутых парней в «Убрать Картера» и «Представлении», настоящий громила по имени Джон Биндон. Тридцатичетырехлетний «Джонни» Биндон был отвратительным типом, который уже некоторое время маячил на горизонте Zeppelin. Он был лондонским «парнем», действовавшим по принципу «сначала стреляю, потом задаю вопросы» и считавший своими друзьями близнецов Крэй и принцессу Маргарет. К 1979 году, когда Биндона признали виновным в убийстве еще одного отброса общества по имени Джон Дарк, он уже отсидел несколько тюремных сроков. В зависимости от настроения он мог быть угрожающе опасным или шумно веселым, а на вечеринках его любимым трюком было удерживание аж шести полупинтовых кружек на своем эрегированном пенисе. К моменту, когда Грант нанял его, он уже был банкротом, и единственной вещью, сдерживавшей его жестокий нрав, оставалась марихуана, которую он курил в гигантских количествах. Так как и Пейдж, и Плант уже получили смертельные угрозы еще до начала тура, Джи решил, что ему не помешает кто–нибудь вроде Биндона, на случай если и когда дела станут «плохи». Проблема с такими парнями заключалась в том, что при их присутствии дела обычно разлаживались скорее раньше, чем позже. Как заметил Алан Кэллан: «Его, определенно, наняли не для того, чтобы болтать с ним за ужином. Он был бронежилетом Роберта. Думаю, Биндон и правда защитил бы его от пули».

Несколько лет спустя в разговоре в Дэйвом Льюисом Грант признал, что найм людей вроде Биндона, по здравом размышлении, не был хорошей идеей. Но, как он сказал: «Мне тогда было действительно тяжело, потому что пришлось оставить детей и начался бракоразводный процесс. Джон Бонэм в тот год тоже был взвинчен, поэтому мы взяли Рекса, чтобы тот стал его мальчиком для битья». Биндон был «другом Ричарда… ассистентом, который в результате чересчур опекал Джимми». Он добавил: «Здоровье Джимми страдало. У пары людей были очевидные проблемы с наркотиками, в том числе и у меня самого».

Последствия появления стольких «коков» на борту гастрольного корабля не заставили себя долго ждать и, как впоследствии напишет Коул, стали причиной «многократых расколов… Формировались узкие группы, и очень сплоченная организация разбилась на куски». Иногда это было «словно мы жили в разных отелях, а не за стенкой друг от друга». Даже когда они общались друг с другом, «вспышки враждебности или злобы» отравляли каждую встречу. Даже некогда непреклонный Грант становился все более замкнутым, сидя в своем номере, нюхая кокаин и отдавая приказы через Биндона и Коула. Когда журнал NME пустил слух, в котором утверждалось, что он стал по сути гастролирующим затворником, Грант снова слетел с катушек, настаивая, чтобы издание тотчас напечатало извинения, грозя судебным разбирательством — или чем похуже.

Мягкой сердцевиной этой все более затвердевавшей внешней раковины был сам Плант. Он снова мог ходить без трости, но его правая нога по–прежнему была опухшей и до полного выздоровления еще было далеко. Ему все еще приходилось каждый день принимать обезболивающие, чтобы просто справляться с обычной нагрузкой. Он так нервничал, что начало тура — изначально запланированное на 27 февраля, когда должен был состояться концерт в Форт — Уорте, — пришлось передвинуть, назвав в качестве официальной причины «ларингит». Он переживал — как он справится, когда на сцене ему придется скользить, вертеться и кружиться, как в прежние времена, а беспрестанное сияние прожекторов будет сопровождать каждое его движение? В разговоре, состоявшемся в апреле, всего через два дня после начала тура в Мемориальном центре в Далласе, он признался: «Я был в смятении. До того, как я поднялся на сцену, минут десять я дрожал от страха. Что если я не смогу должным образом двигаться по сцене, потому что моя правая нога теперь постоянно раздута? Это убивало меня первые два концерта. Мне приходилось по сути переносить весь вес на одну ногу».

На других концертах можно было видеть, как Плант морщился от боли, когда на секунду забывался и внезапно изгибался или поворачивался. Были и моменты, когда он просто казался потерянным, не будучи в силах источать то тепло и радость жизни, которые всегда были в его арсенале фронтмена. Понимая, как страдает певец, Пейдж старался изо всех сил, чтобы компенсировать это, добавляя немного больше подвижности в собственное выступление — по крайней мере, в те ночи, когда он не был столь опьянен кокаином и героином, что сам начинал испытывать нешуточные мучения. Тот американский тур был самым темным временем для Джимми Пейджа. Забудьте Сида Вишеса, в мертвецки–бледном изяществе Пейдж образца 1977 года превосходил его: худой как палка, теперь на большинстве концертов он был облачен в полностью белую версию знаменитого драконьего костюма, а неизменные темные очки скрывали его зрачки, суженные от употребления наркотиков. Теперь он проводил по три–четыре ночи без сна и хвастался, что живет на диете, состоящей лишь из жидкостей. «Я предпочитаю есть жидкую пищу, — объяснял он с обдолбанной полуулыбкой. — Что–то вроде бананового дайкири, в который можно добавить витаминный порошок. Я не очень люблю твердую пищу, [но] знаю, что никогда не откажусь от алкоголя, так что банановый дайкири с добавлением пищевого белка — отличный выход». Чтобы удовлетворять такие особые запросы, они снова наняли личного врача. Он был выпускником Гарварда и настоящим ветераном рока, первым туром которого стал печально известные вышедшие из под контроля гастроли The Rolling Stones 1972 года, запечатленные в культовом фильме Cocksucker Blues. Джимми яростно отрицал, что врач был нужен группе только для того, чтобы предоставить им законный доступ к наркотикам. «Тогда у нас был врач, чтобы следить за нашим состоянием. Это был чертовски долгий тур», — рассказал он впоследствии писателю Крису Салевичу. Он также отрицал слухи, будто между концертами его катали в кресле–каталке. «Может, я и делал это ради смеха — но не всерьез. Нет, нет. Такого вовсе не было».

Тот факт, что эти слухи вообще появлялись, демонстрировал, как низко пала репутаций Zeppelin. Во время серии из четырех концертов на гигантском Чикагском стадионе Пейдж вышел на сцену, нацепив на себя определенно панковскую фуражку штурмовика СС, а его длинные паучьи ноги скрывали сияющие высокие сапоги из черной кожи. Он более не был заинтересован скрывать тьму, которая, как он выразился, настигла его и пути назад нет. Третий концерт пришлось закончить на середине, когда во время исполнения ‘Ten Years Gone’ у Джимми случился приступ «желудочных колик», как гласило официальное объяснение. На самом же деле, по словам одного из очевидцев, который предпочел остаться неназванным, шоу пришлось прекратить, потому что Пейдж «был так обдолбан, что пытался играть на втором грифе, держа в руках не ту гитару». (И правда, существует скверный бутлег того концерта, называющийся China White, и он, похоже, подтверждает эту версию. Игра Джимми, и так нетвердая, просто останавливается посреди ‘Ten Years Gone’. «У Джимми приступ гастроэнтерита, — прилагая все усилия, чтобы скрыть истинную причину, говорит зрителям Роберт, — и таблетки не помогают, поэтому мы прервемся на пять минут». Больше они не вышли.) В другой раз «он был так обдолбан, что не мог даже собственные штаны подтянуть». Во время акустической секции на следующем концерте он так опьянел, что ближе к концу одной из песен соскользнул со своего стула, отключив в процессе свою гитару.

На следующий день, разговаривая с репортером журнала Circus, Пейдж обвинил в своей неспособности закончить шоу «пищевое отравление» — загадочную болезнь, конечно, учитывая, что он в то время вообще не употреблял пищи. Он отмахивался от слухов, что этот тур станет для группы последним. «Led Zeppelin — это мальчишник, который никогда не закончится, — неубедительно провозгласил он. — Это не последнее турне. Будет преступлением разрушить эту группу». Вероятно, и так, но его поведение приводило его в опасную близость к тому, чтобы сделать как раз это. Как замечает Дэйв Диксон: «Рок–звезды такой величины, какой к тому времени достиг Пейдж, живут в маленьком пузыре, не имея контакта с реальностью. На тебе такое давление, ведь ты лидер самой крупной группы в мире, и поэтому, если ты находишь успокоение в принятии героина, уносящего тебя в какое–то иное место, где никто не может тебя достать, ты будешь принимать его. Проблема в том, что, как обнаружил Кроули, в конце концов он разрушит тебя, так как ты становишься его рабом. Героин прекращает работать на тебя, но ты начинаешь работать на него».

Пейдж, однако, оставался в блаженном неведении. Когда в 2003 году Ник Кент спросил его, жалеет ли он о том, что «был так пристрастен к героину и кокаину», он пожал плечами. «Я вовсе не жалею, ведь когда нам надо было сфокусироваться, я фокусировался. Вот так… Приходится постоянно быть включенным». Очевидно, однако, что в этом правиле были исключения, и в 1977-ом они случались все чаще. Неожиданно налетевшая на аэропорт Чикаго буря задержала вылет Колесницы Цезаря. В результате следующим вечером выступление на Спортивной арене Миннеаполиса было задержано более, чем на час. После концерта Джимми поругался с доктором, когда тот обнаружил, что из его черной сумки пропал пузырек с метаквалоном. Когда доктор зажал его в ванной, спросив о пропаже, Пейдж взбесился. «Обвинять меня! — кричал Пейдж. — Черт возьми, кто, по его мнению, платил ему зарплату?»

Американский писатель Ян Ухельски, освещавший первую часть тура для журнала Creem, изо всех сил старался представить происходящее в позитивном, даже несколько скептическом ключе, так цитируя анонимный источник: «Было около половины шестого утра, и я наконец–то смог ускользнуть со всей этой вакханалии, продолжавшейся последние двое суток, и даже успешно воспрепятствовал Бонзо выломать мою дверь или вылить на меня мусорное ведро, полное чего–то, что, смею надеяться, было водой. Бонзо развлекался, переходя из комнаты в комнату, вооруженный перекинутым через плечо столбиком, отломанным от кровати, быстро уничтожая столько номеров Swingle’s Celebrity Hotel, сколько представлялось возможным». Также была «прохладная» встреча с Пейджем, который «без остановки ходил по комнате своими чрезвычайно худыми ногами… одетый в сценический костюм, по поводу чего один прохожий в холле отеля заметил своему спутнику: «Если это не рок–звезда, то он тот еще чудак!“» Однако путешествовать на борту Колесницы Цезаря было более весело: доктор «пробирался по салону, раздавая «предматчевые“ витамины всем присутствовавшим, вне зависимости от того, были они «игроками“ или нет».

Когда Планта поставили в неудобное положение, чтобы выяснить, куда группа направляется дальше, певец язвительно ответил: «Есть две тропинки, по которым можно пойти…» [СНОСКА: Англ. There are two paths you can take, что является неточной цитатой из ‘Stairway to Heaven’.] Когда писатель поправил его: «There are two paths you can go by, but in the long run, there’s still time to change the road you’re on («Есть два пути, по которым можно пойти, но всегда будет шанс изменить направление»)», — Плант был захвачен врасплох и не смог сразу придумать приемлемый ответ. «Я не знаю, — признался он и затем пророчески добавил: — Полагаю, это будет расширением того, чем я занимаюсь сейчас, но не думаю, что буду окружен таким уровнем истерии. Думаю, однажды я поеду в Кашмир и там меня поразит какое–нибудь великое изменение, и мне придется отступиться и подумать о своем будущем как мужчине, а не как резвящемуся мальчику». «Великое изменение», хотя он об этом еще не подозревал, сидя в Колеснице Цезаря в ожидании следующей посадки, быстро приближалось.

По правде говоря, все концерты теперь были наполнены тяжелой атмосферой. Холодное черное облако нависало над группой даже тогда, когда они не были на сцене. Скандалить начали даже зрители. На следующем концерте в Сент — Поле двадцать четыре фаната были арестованы за хулиганство, когда как сотни безбилетников пытались прорваться на стадион. Эта ситуация повторилась пять концертов спустя в Cincinnati Riverfront Coliseum, где более тысячи обезумевших фанатов атаковали здание, силясь пробраться внутрь. В этот раз местная полиция провела более сотни арестов. Затем, хотя этот инцидент в то время был освещен удивительно скудно, зритель трагически погиб на втором концерте в Цинциннати, случайно упав с третьего яруса площадки.

Певрвый отрезок тура завершился в субботу, 30 апреля, их рекордным концертом перед 76 229 зрителями на стадионе Silverdome в Понтиаке, в штате Мичиган. На следующий день Пейдж улетел на короткую передышку в Каир, в то время как остальные отправились домой, в Англию, а Плант планировал провести эти каникулы, занимаясь верховой ездой в Уэльсе. Через десять дней вся группа вместе с Грантом посетила Ivor Novello Awards в отеле Grosvenor в Лондоне, чтобы получить награду 1977 года за выдающийся вклад в Британскую музыку. Затем, 17 мая, они полетели обратно в Америку, чтобы начать второй отрезок тура, проходивший по югу страны, с выступления в Coliseum в Бирмингеме, в штате Алабама, на котором Джимми включил в свое гитарное соло оттенки «Юга».

Несмотря на почти трехнедельный перерыв, когда тур продолжился, просветления атмосферы не произошло, скорее наоборот, все стало еще более угнетающим. Когда в Форт — Уорте, в Техасе, оказалось, что в их же отеле остановились их товарищи по лейблу Swan Song Bad Company, они пригласили гитариста Мика Ральфса поджемовать вместе с ними на предстоящем концерте в Convention Center — и наяривали на бис потрепанную версию ‘It’ll Be Me’ Джерри Ли Льюиса. Позже в отеле была организована неизбежная «вечеринка», во время которой разрушения, причиненные разным комнатам, были столь серьезными и, по всей видимости, методичными, что местный промоутер на следующее утро сравнил их с «ядерным холокостом».

Веселье никогда не прекращалось. Во время их следующей остановки — серии из четырех концертов в Largo Capitol Center в Лэндовере, в Мэриленде, — Джи посетил специально организованный ужин в русском посольстве, который, как он надеялся, мог стать первым шагом в организации выступлений Zeppelin по ту сторону железного занавеса. После этого он пригласил нескольких делегатов на концерт, где познакомил их с группой, которая по такому случаю вела себя лучшим образом. Затем, во время самого шоу, он договорился с Джоном Полом, чтобы тот вставил несколько вариаций на музыку Рахманинова в его номер ‘No Quarter’. «Это снесло им крышу!» — кричал Джи после выступления, сжимая Джонси в своих медвежьих объятиях.

21 мая, после концерта в Summit Arena в Хьюстоне, перевозбужденные фанаты снова пришли в неистовство, причинив ущерба примерно на 500 000 долларов. Вмешалась полиция, и за хулиганство и хранение наркотиков были арестованы сорок человек. Две недели спустя, когда шоу под открытым небом в Тампе — четыре года назад ставшей местом их величайшего триумфа — пришлось свернуть из–за проливного дождя, исполнив всего два номера, тысячи рассерженных фанатов забросали сцену бутылками, а в семидесятитысячной толпе, огорченной из–за того, что на билетах ошибочно было напечатана гарантия «в любую погоду» — условие, на которое Грант не соглашался после гибели гитариста Stone The Crowds Леса Харви, получившего удар током на сцене Swansea Top Rank, прикоснувшись к незаземленному микрофону мокрыми руками, — начали возникать драки.

Как только группа поспешно удалилась со стадиона в лимузинах, сопровождаемых полицейским эскортом, еще сорок вооруженных полицейских в защитной экипировке ворвались в толпу, чтобы попытаться остановить беспорядки, но только усугубили жестокость, когда их дубинки начали сталкиваться с кулаками и летящими бутылками, пока не разразился настоящий бунт. На место прибыли машины скорой помощи и полиции. Более шестидесяти фанатов в итоге были госпитализированы. Девятнадцать — арестованы. На следующий день Грант сказал компании Concerts West, промоутерам этого шоу, опубликовать извинения на целую страницу в местной газете Тампы, сняв с Zeppelin любую ответственность за фиаско. Они смиренно подчинились.

«Я видел много безумства вокруг нас, — сказал Плант. — Каким–то образом мы генерировали его и его же осуждали. Это заставило меня задуматься, не причиняем ли мы больше зла, чем добра. Для меня это очень важно. Я не изображаю из себя Питера Грина или что–то такое. Я имею в виду, то, что мы стараемся донести, позитивно и благотворно, в этом суть выживания группы и практически символ феникса, если изволите. А люди реагируют так возбужденно, что теряют значение этого, и от этого я теряю покой и выхожу из себя».

Не всем понравились и различные изменения, внесенные в сет. В то время как ‘Stairway to Heaven’ по–прежнему оставалась вызывающим овации финалом каждого шоу, выступление теперь стало еще более изнуряющим, чем обычно: ‘No Quarter’ Джонси растянулась со своей классической длины до получаса, а переименованное соло на ударных ‘Moby Dick’/‘Over The Top’ Бонзо на некоторых концертах продолжалось почти сорок минут. Исполняясь сразу после самих по себе длинных эпиков вроде ‘Ahilles Last Stand’, они впервые в истории концертов Led Zeppelin вызывали сильные волнения вреди зрителей, а некоторые фанаты воспринимали эти самолюбования как неофициальные антракты, выходя из зала к торговым палаткам в ожидании, когда продолжится «настоящее» шоу.

Через три дня после провала в Тампе группа прилетела в Нью — Йорк на недельную серию концертов в Мэдисон — Сквер-Гардене, первый кульминационный момент тура, — шесть шоу, билеты на которые были полностью распроданы и принесли им более 2 миллионов долларов. Эти концерты должны были стать лучшими, и на всех шести шоу группа находилась на новом музыкальном пике. Соло по–прежнему были длинными, но в них вернулась энергия, а сет дополнился парой оптимистичных номеров, ‘Over The Hills And Far Away’ и ‘Heartbreaker’, ни один из которых не исполнялся на концертах с 1973 года. На первом выступлении Роберт в шутку посвятил ‘In My Time Of Dying’ королеве: «Сегодня начинают отмечать серебряный юбилей правления королевы Елизаветы Второй, — объявил он с серьезным видом, — и это неслабо». Сделав паузу и улыбнувшись, он добавил: «Так что это для тебя, Лиз…»

Концерт прошел относительно спокойно, и за сценой обстановка тоже стала более дружелюбной. В качестве гостей за кулисами были Мик, Кит и Ронни из The Stones и актриса Фэй Данауэй, которая также снимала шоу из зала со специальной площадки для фотографов. Единственной заминкой стал момент, когда в руку Джимми попала петарда и ему пришлось уйти со сцены. Через несколько минут он вернулся, и настроение его на этот раз не испортилось. Между концертами группу видели в разных местах города: Джимми тусовался с Китом и Ронни в новой модной дискотеке Trax, а Роберт в это время купил себе новый Lincoln Mark VI с шикарным красным салоном, который он отправил домой, в Англию. Плант даже согласился на несколько интервью, которых до того момента всячески избегал. Разговаривая с редактором Melody Maker Рэем Коулманом, он сказал: «Говорят, что эти нынешние шоу больше, чем просто концерты, и, думаю, это правда. Но какова альтернатива? Думаю, нам надо постоянно привносить в них элемент легенды». Бонзо тем временем обозначал свое присутствие в городе в своем собственном неподражаемом стиле, что в итоге привело к навечному выселению группы из отеля Plaza, после того как он наделал столько шума, выкидывая с балкона мебель и телевизоры, что остальные гости решили, что отель атакуют пуэрториканские террористы.

Из Нью — Йорка они полетели на Колеснице Цезаря прямо на Западный берег, чтобы выступить с серией из шести концертов в The Forum. Именно в Лос — Анджелесе Джимми дал серию восхитительных интервью Дэйву Шульпсу из Trouser Press. Описав Пейджа как «в высшей степени худого, с первой сединой на бачках и источавшей бледность кожей», Шульпс сказал, что ему «было сложно поверить, что это был тот же человек, которого [он] неделю назад видел скачущим по Мэдисон — Сквер-Гарндену». Он также заметил, что «Пейдж говорил полушепотом, бормоча, что полностью соответствовало его внешнему виду». Тем не менее, несмотря на частые перерывы, это интервью, растянувшееся на несколько дней, стало одним из самых откровенных из тех, что Джимми когда–либо давал во время существования Zeppelin, и в нем его карьера прослеживалась с ее наивного старта и до самого последнего момента.

Сценарий лос–анджелесских концертов был таким же, как и в Нью — Йорке, и группа специально старалась сделать так, чтобы эти представления запомнились по верным причинам. Из ярких моментов особенно запомнилось неожиданное появление на третьем шоу Кита Муна, который просто вышел на сцену во время ‘Moby Dick’ и решил присоединиться, схватив запасные палочки Бонзо и принявшись наяривать истинно головокружительное соло на ударных. Затем он несколько смазал впечатление от этого, появившись снова и посредственно отыграв на бис. Потом, исполнив партию литавр в ‘Whole Lotta Love’ и ‘Rock and Roll’ (во время чего дымовые шашки чуть не выкурили его со сцены), он вышел вперед и попытался присоединиться к Роберту, запев ‘C’mon Everybody’ Эдди Кокрана. Пейдж, Плант и Джонс смотрели на него и хохотали. А что еще они могли сделать?

За сценой, однако, то, что должно было стать триумфальным «возвращением домой» и кульминацией второго отрезка гастролей, опять же было омрачено общей «дурной энергией», сопровождавшей тур. На следующий вечер после своего незваного появления на сцене вместе с группой Мун, поселившийся в том же отеле, что и Zeppelin, присоединился к Бонзо и ребятам, чтобы на всю ночь отправиться в The Comedy Store, но был при этом в подавленном настроении, и в результате стал причиной того, что их выгнали оттуда за постоянные — и несмешные — замечания. Бонзо было все равно. К тому времени он постоянно был в столь бессознательном состоянии, что день для него смешался с ночью. Бив Бивэн, бывший в городе на гастролях с ELO, которые тогда уже сами собирали огромные аудитории в Америке, вспоминает, как пригласил Бонзо выпить в его отеле. «Думаю, он полагал, что должен оправдывать свою репутацию, как и Кит Мун. Я выпивал одну стопку, а Бонзо заказывал себе шесть коктейлей «Бренди Александр», просто рисуясь, правда, выпивая их один за одним. Потом он вышел, чтобы сыграть номер с группой, которая там выступала, — ‘Superstition’ Стиви Уандера, — и играл отвратительно! Я был очень смущен, ведь я только что сказал этим ребятам — смотрите, как он играет, он лучший, — но он едва мог держать ритм. Не знаю даже, встречались ли мы с ним еще после этого». Тот Бонзо, которого Бив знал раньше, изменился, «и не в лучшую сторону. Это неприятно, но такова правда. Он пил столько, что это ужасало, правда». Тем временем Грант был так одурманен своей кокаиновой паранойей, что своевольно заказал полную проверку гастрольных счетов группы, и особенно «расходов», совершенных лично Коулом, в результате которой обнаружилось, что 10 460 долларов просто «пропали». Не менее обдолбанный, чем Грант, Коул позже признал: «Я думал, что со всеми этими наркотиками я мог обсчитаться». Однако «расхождение» в итоге оказалось вызвано тем, что Коулу пришлось отдать 10 000 долларов промоутеру в Хьюстоне, чтобы только изменить договоренности в последний момент.

На шестом и последнем концерте в The Forum Плант прощался со зрителями, сказав: «Спасибо держателям пропусков Калифорнии», — что было шуточным намеком на всех групи, находившихся за сценой, которые теперь стараниями всяческих ассистентов были снабжены собственными «специальными» пропусками за кулисы, — а затем Zeppelin разразились попурри из ‘Whole Lotta Love’ и ‘Rock and Roll’. Сразу после этого Коул поступил как обычно, проводив группу — и их гостей — к веренице лимузинов, которые, однако, на этот раз ждали их не для того, чтобы быстро доставить обратно в отель, а чтобы отвезти их прямиком в аэропорт Лос — Анджелеса, а оттуда — домой. Прошло ровно восемь с половиной лет с того момента, как они проделали то же самое путешествие, но в обратном направлении — и в гораздо менее роскошных условиях, — долгий, горячий, страстный, порой неистовый и всегда полный событий любовный роман Led Zeppelin с Городом Ангелов подошел к концу. Хотя никто из них, даже Джимми и Джи, еще не знал об этом, больше они никак и никогда здесь не выступят.

Третий и последний отрезок американского тура начался 17 июля в Сиэтле с концерта перед 65 000 зрителей на стадионе Kingdome, домашней арене футбольной команды Seattle Sounders. Это было посредственное продолжение тура: звук был слабым, а очередная буйная толпа разыгрывала непривлектальное представление. «Сначала казалось, что мы просто настраиваемся в темноте, — сказал после концерта Джонси. — Зрители были так далеко, что их едва можно было разглядеть или расслышать».

Через шесть дней они прилетели в Сан — Франциско, чтобы отыграть первое из двух фестивальных шоу в 90-тысячном оклендском Coliseum. Ожидая веселого зрелища, все участники группы и основные члены команды, включая Гранта, привезли сюда своих жен и детей. Выступать также должны были Рик Дерринджер и Джудас Прист, каждый из которых собирался сделать все возможное, чтобы попробовать перетянуть на себя одеяло хедлайнеров. Ничто не вызывало у Zeppelin столько затруднений, однако, сколько их новый задник, который они специально разработали для крупных шоу под открытым небом, — макет Стоунхенжа. Хуже — гораздо хуже — стало в конце первого концерта, когда случилось событие, ставшее источником значительно более серьезного, более позорного пятна на их репутации.

В своей автобиографии промоутер Билл Грэм вспоминает, что вся подготовка к шоу в Окленде была испещрена неприятными инцидентами — знамениями мрака, который вскоре опустится на них. Все началось с телефонного звонка Ричарда Коула накануне первого выступления с требованием предоставить 25 000 долларов наличными авансом — «деньги на наркотики», утверждает Грэм. Он также заметил тяжелую атмосферу, которая теперь повисла над группой. «Я слышал о том, какая у них омерзительная охрана, — написал он, — что они просто ждут, чтобы убивать. Их телохранители в прошлом имели проблемы с полицией в Англии. Они были головорезами». Словно в доказательство этому во время подготовки к первому шоу, которое должно было начаться ранним вечером, когда Джим Дауни, один из постоянных работников сцены Грэма, сделал то, что Грант счел унизительным намеком на его вес, — предложив обдолбанному шатающемуся гиганту помощь, чтобы спуститься по лестнице за кулисы, — Джон Биндон выступил вперед и ударил его, отправив Дауни в нокаут, в результате чего тот упал, ударившись головой о бетон.

Но это было мелким недоразумением в сравнении с тем, что случилось позже, во время представления, когда другой работник Грэма, охранник Джим Матзоркис, воспрепятствовал подростку снять деревянную табличку с названием группы с находившейся за сценой двери в трейлер, строго пояснив, что она еще понадобится для второго концерта на следующий день. К несчастью для Матзоркиса, мальчишкой оказался Уоррен Грант — сын Джи, — и когда Бонзо, бывший свидетелем инцидента, радостно сообщил об этом Гранту — добавив, что Матзоркис ударил парня, — разъяренный, брызгающий слюной менеджер сгреб в охапку Биндона и Коула, и все четверо отправились на поиски Матзоркиса. «Не смей так разговаривать с ребенком», — сказал Грант Матзоркису, отыскав его, и приказал ему извиниться перед Уорреном. Словно чтобы подчеркнуть значимость момента, Бонзо пнул его в пах. Матзоркис еле унес ноги, спрятавшись в одном из трейлеров. В соответствии с интервью, которое Грэм позже дал Rolling Stone, в последовавшей за этим суматохе его выпускающий менеджер Боб Барсотти тоже получил удар свинцовой трубой по голове. Затем Грант пообещал Грэму, что больше насилия не будет, и сказал, что просто хочет закончить разговор с Матзоркисом. В итоге Грэм неохотно провел его в трейлер, где прятался Матзоркис. «Я сказал: «Джим, все в порядке, это я», — и зашел внутрь. Потом сказал: «Джим, тут Питер Грант, отец мальчика». Прежде чем я успел закончить предложение, Питер ударил Джима по лицу». Затем Грант велел Биндону выдворить Грэма, закрыл дверь, оставив размахивавшего обрезком трубы Коула стоять на страже снаружи, пока они с Джонни отправились обрабатывать испуганного Матзоркиса. Избиение было столь жестоким, что трейлер начал качаться из стороны в сторону. Матзоркис выбрался только после того, как он сказал впоследствии, как Биндон попытался выдавить ему глаз. Шокированный Грэм поспешно отправил своего истекающего кровью сотрудника прямиком в больницу East Bay.

На втором концерте на следующий вечер Zeppelin вышли на сцену, опоздав более, чем на полтора часа, ожидая, пока юрист, срочно вызванный Грантом, появится за кулисами и проинформирует Грэма о том, что ему придется подписать отказ от претензий, освободив группу и/или ее сотрудников от какой–либо ответственности за злодеяния, совершенные накануне, — или группа не выступит на втором шоу. Не желая стать причиной бунта, Грэм подписал бумагу. Однако он сделал это, понимая, что его отказ от претензий никак не повлияет на выбор самого Матзоркиса. Роберт, который всегда восхищался Биллом, приложил все усилия, чтобы восстановить дружеские отношения — и даже публично поблагодарил промоутера со сцены в тот вечер, — но Грэм даже не взглянул на него, оставив слова повисшими в воздухе. Сам по себе концерт прошел на удивление хорошо, группа даже экспромтом исполнила акустическую версию ‘Mystery Train’. Но Пейдж пребывал в смятении и практически все выступление едва двигался на сцене, ведя себя так, словно над его головой висела огромная туча.

Однако вопрос не был исчерпан. Намеренный восстановить контроль над ситуацией, Грэм планировал послать двадцать пять своих вооруженных парней на следующее шоу в New Orleans Superdome. Впрочем, этот маневр он провести не успел, так как Матзоркис опередил его, обратившись в полицию. На следующее утро после второго концерта в Окленде отель, где остановилась группа, был окружен бойцами оклендского отряда SWAT, после чего офицеры с оружием наготове вошли внутрь и официально арестовали Гранта, Биндона, Бонэма и Коула за нападение. Следующие несколько часов они провели в общественной тюрьме, после чего были выпущены под залог.

Офис в доме 155 по Оксфорд–стрит — над магазином Millets — при Микки стал легендарным. Он находился на перекрестке, забитом музыкальными магазинами и борзописцами, штамповавшими «верные» хиты для любого сомнительного издателя или типа из звукозаписывающей компании, который был готов в качестве оплаты купить им пинту–другую. На первом этаже были Chrysalis, на втором‑Island Music и Майк Берри. Единственным недостатком этого офиса в твоих глазах было то, что он находился на шестом этаже. Лифт был, но, если какой–нибудь придурок забывал закрыть дверь, эта штуковина не работала. Микки просто поднимался по лестнице. Но не ты. Вы издеваетесь? Не, если такое случалось, ты разворачивался и спускался в паб или просто шел домой. Зимой было еще хуже — приходилось ждать, пока эти идиоты из магазина на первом этаже включат отопление, морозя твои яйца, пока ты пытался им дозвониться. В конце концов ты спускался к ним, сгребал менеджера в охапку и прямо говорил ему: «Если ты сейчас же не включишь чертово отопление, я тебя самого в этот котел засуну!» После этого придурки никогда больше не выключали отопление, даже летом.

Ты был с характером, несомненно. В этом бизнесе надо было уметь за себя постоять, иначе они пройдутся прямо по твоей голове. Когда–то по–настоящему злился, ты пинал лицевую панель твоего стола. Ты понимал, что день был мерзкий, если от стола в результате оставались только разбросанные по полу обломки. Хотя обычно ты выпускал пар, просто крича и испуская проклятия. Устраивал форменную выволчку кому–нибудь, кто того заслуживал. Но иногда этого было недостаточно… Иногда ты просто хотел что–нибудь сломать… или кого–нибудь…

Как раз в том доме на Оксфорд–стрит ты встретил Билла Харри. Он был одним из парней. Тот еще плут, и язык у него был подвешен что надо. Он занимался пиаром для The New Vaudeville Band и впоследствии для Led Zeppelin. Ребятам с ним тоже повезло. Билл учился в школе с Джоном Ленноном, основал журнал Mersey Beat и знал их всех: The Beatles, The Hollies, The Kinks, Pink Floyd, Ten Years After, Jethro Tull… кучу людей. Как раз Билл подключил тебя к пиратским радиостанциям, когда вы однажды болтали за работой, делая мир лучше. Потом ты уже сидел вместе с Микки в чертовой лодке, полной пластинок, и рулил, отчалив из Клактона, пытаясь добраться до Радио «Кэролайн», Радио «Лондон» и других станций. Ты понятия не имел, что вы делаете: Микки пытался забросить пластинки на борт этих огромных кораблей, но записи уплывали в море. Ты не знал даже, смеяться или плакать. Поверни налево, к устью Темзы, сказал Микки, и не оглядывайся! Ди–джеи орали: «К черту пластинки, бросай скотч!» Ты сидел там, несчастный и ужасно голодный. «Не переживай, — сказал Микки, — доплывем до Саус–энда — перекусим». Еще и издевался, козел…

Но никто о тебе не забывал, что в долгосрочной перспективе было даже более важно, чем пластинки. Люди не говорили: «Пойдем–ка в RAK Management», — они говорили: «Пойдем–ка повидаем Питера и Микки…» — и это играло в твою пользу. Однажды в Топ‑20 было четыре ваших пластинки! Выкусите, ублюдки! Потом появились The Yardbirds. Как раз о чем–то подобном ты и мечтал. Микки приклеился к ним, как банный лист, но ты знал, что и ты тоже им нужен — группы такого порядка не желали дни напролет проводить в студии, им хотелось выходить в люди, зарабатывать, наряжаться и очаровывать девчонок.

Также благодаря The Yardbirds ты снова познакомился с Пейджи и Джонсом. Пейджи, конечно, все знали по его сессиям. А Болдуин — как ты его по–прежнему воспринимал — был еще одним парнем из той же компании, которого Микки привлек, чтобы кое–что сделать для пластинки Little Games. К тому времени все крутилось вокруг пластинок, хиппи одержали верх. Теперь повсюду были травка, кислота и настроение вроде — эй, парень, можешь трахнуть мою девчонку. Но там крутились деньги — и немалые, — и если бы ты только знал, как их достать, ты бы не упустил свой шанс, даже если бы для этого пришлось отрастить оставшиеся у тебя волосы. В основном, все крутилось в Америке. У тебя, конечно, были The Animals, но не ты снимал с них навар, а Микки и этот придурок Джеффри. Слава богу, The New Vaudeville Band принесли тебе немного деньжат, но они не были особо популярны. По сравнению с компанией The Yardbirds они были стариками. Ты обсудил это с Микки, но тот в основном наблюдал за гитаристом, Джеффом Бэком, — что ж, удачи в этом… Но ты рассчитал, что, если правильно разыграть твои карты, эти Yardbirds могут стать чем–то средним между The Animals и The New Vaudevilles, успешными и классными. Ты сидел там за разломанным столом, работая и размышляя об этом. Во–первых, тебе надо отвезти их в Америку, чтобы самому оценить положение вещей…

Ты позвонил Ричарду Коулу и сказал, что он тоже может поехать, чтобы быть твоим ассистентом. Ты чувствовал, что тебе понадобится любая помощь, какую ты только мог получить. Без сомнения, бывали моменты, когда ты раздумывал, во что ты, черт возьми, ввязался. Например, на этой мерзкой Государственной ярмарке в Канаде той зимой, когда вы пробирались сквозь дождь и снег, а тут и там на шоссе стояли попавшие в аварию грузовики. А когда вы добрались туда, то так опоздали, что пропустили первый концерт. Или вот еще: ты знал, что были два мафиозных типа, которые угрожали убить тебя, потому что вы задолжали им денег и все такое. Ты сидел в задней части автобуса, когда они вытащили пушки. Ты настолько устал и тебя так все это достало, что безо всяких вопросов ты просто встал и набросился на них. Они нацелили пушки тебе в живот, но ты просто продолжал надвигаться на них. «ЧТО вы сделаете?» — заорал ты им в лицо. Эти придурки захихикали, как пара школьниц. Тогда–то ты и понял, что они испугались даже больше, чем ты. Один взгляд на тебя — и пугался больше, чем ты сам. Так все и замышлялось, в общем–то…

Все это, впрочем, плохо кончилось, когда группа больше не захотела ни о чем слышать. Ты понял, что дело дрянь, когда не смог соблазнить этих придурков даже деньгами. Клубный концерт в Штатах — фиксированная ставка, 5000 долларов. Чертова куча бабок. Джимми не дурак, он согласился, и Крис тоже, но остальные и знать ни о чем не желали. Какой скандал! В итоге ты набросал письмо, передающее Джимми все права на название группы, и все его подписали, поэтому он хоть концерт мог отыграть, собрать немного деньжат. Он был хорошим парнем, этот Пейджи. Со стороны спокойным, но твердым, как чертова скала, как оказывалось, когда ты узнавал его ближе. Лучше, чем Бэк, который мог играть и красоваться, но вечно понятия не имел, вторник сегодня или что. С Пейджи вы всегда были чистым золотом. Он был похож на тебя, тоже хотел все и сразу. Когда он сказал, что хочет собрать собственную группу, ты был готов и дом заложить ради этого. В конце концов, ты так и сделаешь, и вложишь еще кучу всего. «Просто помни, — говорил ты людям, — если корабль начинает тонуть, Джимми первым оказывается в шлюпке, понимаешь?» Глория слышала это от тебя так часто, что даже говорила, что ты любил Джимми больше, чем ее…

В беседе в Ником Кентом в 2003 году Джимми сказал, что в основном помнит, что в Окленде «было на редкость отвратительно» везде, не только за сценой, но и в самой толпе. Во время второго и последнего концерта «все, что я видел, — это как люди осаждали ограждение и пытались прорваться за него. Было противно играть перед всем этим. Весь день был ознаменован очень мерзкой, тяжелой энергией. Не знаю, что за столкновение произошло между Питером и Биллом Грэмом, но знаю, что ситуация за кулисами стала угрожающей. Наши люди избили одного из охранников Грэма. Разразился скандал, весьма гнусный, но тогда все так и происходило, поэтому по сути «подобное притянуло подобное»».

Он чувствовал, что Грант «очень, очень переживал из–за своего развода» и, как следствие, его рассудительность тоже страдала. «Происходило много насилия, но от группы это скрывали, поэтому мы редко узнавали о чем–либо. Только под конец я увидел, как оно проявляется. К тому времени дела уже были чрезвычайно серьезны и все крайне далеко отошло от истинного духа группы. Недостатки организации совершенно вышли из–под контроля, и мощь группы стала использоваться чудовищно неверно. Люди вокруг нас злоупотребляли нашей силой».

Через шесть месяцев Грант, Бонэм, Коул и Биндон отказались признать себя виновными в нападении. Суд, однако, признал виновность всех четверых и приговорил их к штрафам и отложенным тюремным срокам. Матзоркис также подал иск на взыскание с группы 2 миллионов долларов компенсации за причиненный ему ущерб, но, так как никому из четверых лично не было приказано появиться в суде, слушание так и не состоялось. Грэм был возмущен столь малым наказанием, но ему не оставалось ничего, кроме как публично осудить их. «Никогда больше, будучи в здравом уме, я не стану работать с ними», — сказал он. Через несколько лет Грант сознался, что он глубоко сожалеет о случае с Матзоркисом. По мнению Грэма, которое тот выразил в собственной автобиографии, Грант был так расстроен, что в открытую рыдал перед своим другом, менеджером Dire Straits Эдом Бикнеллом. «Я не хочу, чтобы обо мне думали, что я плохой человек», — говорил он ему. Но было уже слишком поздно, чересчур поздно.

Как обычно, Джонси первым покинул площадку после оклендских шоу. Как он впоследствии рассказал Дэйву Льюису: «У меня там вообще–то была семья, а на следующий день мне надо было ехать в Орегон. Я нанял дом на колесах и припарковал его около отеля. Мы слышали, что приехала полиция, — они толпились в холле, — поэтому мы с семьей спустились вниз на служебном лифте в задней части здания и прошли через кухню в этот дом на колесах — который я никогда раньше не водил, — и сбежали из отеля на автостраду, подальше от проблем». Он был мастером держаться подальше от проблем, действуя по принципу: «Если весело — присоединяйся, если нет — не стоит. Думаю, часто я было в другом конце отеля. Но все это через некоторое время несколько наскучило. Все становилось слегка безумным, когда в дело вступали Ричард Коул и типы вроде Джона Биндона». Он многозначительно добавил: «Тогда каждая группа сидела на наркотиках — и мы не особенно волновались из–за этого, — но к тому времени все начало выходить из–под контроля».

И вскоре все стало еще хуже. Группа только что прибыла в отель Maison Dupuy в Луизиане — где губернатор собирался сделать их «почетными полковниками», — когда Роберту в отчаянии из Англии позвонила Морин, сказавшая, что их пятилетний сын Карак серьезно заболел вирусной инфекцией. Через два часа Морин позвонила снова, сообщив еще более шокирующую новость: Карак умер. Детали обескураживали: у Карака диагностировали респираторную инфекцию, за следующие сутки его состояние ухудшилось, поэтому обеспокоенная Морин набрала 999 [Сноска: 999 — номер, по которому в Британии в экстренных случаях можно вызвать службы спасения. — Прим. пер.] и вызвала скорую помощь, но было слишком поздно, и Карак скончался по пути в больницу. Как только Роберт положил трубку, его мир рухнул. То же самое ожидало и мир Led Zeppelin. Все остававшиеся концерты тура были отменены.

Домой Роберта сопровождали Коул, Бонэм и Деннис Шиэн. Частный самолет ожидал их в Хитроу, чтобы оттуда улететь в Мидлендс, где уже стоял лимузин, готовый отвезти певца домой. Все остались с ним на похороны, прошедшие в Бирмингеме, и были единственными членами близкого круга Zeppelin, присутствовавшими там. Пейдж, Джонс и Грант все еще были в Америке, и Джи разгребал последствия вынужденной отмены оставшихся семи выступлений. Почему ни Пейдж, ни Джонс не прилетели на похороны, внятно не смог объяснить ни один из них — даже Планту. Задетый тем, что они не появились, он сказал Коулу для Stairway to Heaven: «Может, они не уважали меня так, как я уважал их. Может, они не были мне такими друзьями, как я полагал».

«Я просто не мог поверить в это, — сказал Джонс. — Я был в Орегоне, где–то в Орегоне. Мне оставили сообщение в Новом Орлеане — я собирался остановиться там с Томми Халлатом из Concerts West. Для него это было то еще времечко: тур Zeppelin отменили, а затем, через несколько недель умер Элвис, и ему пришлось решать все эти проблемы. Так или иначе, Роберт улетел домой с Бонзо, а я отправился в Сиэтл. То были очень странные дни. Мы просто знали, что должны дать ему время».

Для Роберта Планта 1977 год стал «годом, когда все остановилось. Ничто не могло все исправить — и никогда уже не сможет». Несмотря на все это, он сказал мне спустя почти тридцать лет, что Бонзо никогда его не покидал. «В самое темное время моей жизни, когда я потерял своего сына, а моя семья пребывала в полном смятении, как раз Бонзо был со мной. Он и Пэт — люди, с которыми я общался все эти годы, — были рядом. Остальные ребята были на юге, возможно, потому, что они не обладали таким же общественным этикетом, как мы здесь… Бонзо на самом деле мог выстроить мост через эту крайне неудобную пропасть между… — он сделал паузу, тяжело сглотнув. — Со всей чувствительностью, которая была необходима… чтобы сочувствовать и утешать».

Пресса, однако, была не в настроении для утешений и вместо этого начала писать о «проклятии» Led Zeppelin. Лондонский таблоид опубликовал «сверхъестественное» предсказание новых испытаний, которые ожидают группу, а ди–джей с чикагской радиостанции заявил, что «если Джимми Пейдж отбросит все эти мистические фокусы–покусы и оккультные штуки и прекратит беспокоить злые силы, Led Zeppelin смогут просто сконцентрироваться на создании музыки».

Может, форма этих высказываний и была жестокой, но по сути своей они обобщали тайные мысли многих из тех, кто был более или менее глубоко знаком с Пейджем и Zeppelin. Но приходили ли когда–нибудь такие мысли в голову самому Планту? Сложно поверить, что в своей скорби он не позволял себе задуматься, не повлияли ли связи Пейджа с оккультным каким–либо образом на общую карму группы. Плант, определенно, верил в карму — как и Пейдж, — в хорошие и плохие флюиды, и в то, что пожинаешь то, что посеял. Однако более вероятно, что он, как и все родители в похожих ситуациях, просто винил себя. Наркотики, групи, отговорки перед друзьями, любимыми и, в конце концов, перед самим собой… как же это могло не привести в итоге к печальному финалу?

Масла в огонь кармического закона подлил еще и случай с Бонзо, когда в сентябре тот, будучи пьяным, разбил свою машину, однажды вечером возвращаясь домой из паба. Как обычно, он ехал очень быстро и не вписался в поворот, в результате спустив машину по откос и сильно покалечившись. Не желая вызывать полицию или даже доктора, он договорился, чтобы его машину частным образом отбуксировали на его ферму. Когда же он наконец согласился на визит врача — после того как две недели страдал от такой боли, что ему даже было трудно дышать, — оказалось, что у него сломаны два ребра. В итоге новости все равно распространились, и газеты снова запестрили словом «проклятие».

Джимми был понятным образом весьма чувствителен к проблеме плохой кармы. Вскоре после своего возвращения из Америки в тот год, он нахмурился: «Использовать это понятие в принципе неверно, и то, как кто–либо употребляет его применительно к нам, просто шокирует меня. Вся суть группы в развлечении, я не вижу какой–либо связи между [смертью Карака] и кармой, это нонсенс».

В конечном счете, как скорбящий отец, Роберт Плант просто нуждался в том, чтобы его оставили в покое, чтобы время излечило его и, по крайней мере, зарубцевались раны, которые никогда не излечатся полностью. Вопрос о будущем Led Zeppelin пришлось просто отложить — снова. Но в этот раз уже не было ежедневных звонков от Пейджа, справлявшегося о его состоянии. На частной встрече в Лондоне они с Грантом решили, что дадут Роберту «три месяца или три года, сколько ему будет необходимо», как выразился Грант. «Я чувствовал, что отдалился от всего этого, — сказал Роберт, много лет спустя оглянувшись назад. — С группой я не чувствовал себя комфортно. Мы прыгнули прямо через обруч, и, поскольку мой обруч был в огне, я уже не понимал, стоило ли оно того».

Наркотики теперь тоже стали проблемой. После смерти Карака Плант стал воспринимать кокаин и особенно героин в совершенно ином свете — как и тех, кто его принимал, например, Пейджа. «Пристрастие к порошку было худшим, что только можно представить, тратой своего времени и тратой времени всех остальных, — сказал он. — Ты оправдываешься перед самим собой, почему все идет не так или что происходит с твоим потенциалом. Сначала ты обманываешь себя, а потом — трешь свой нос. Настало время, — заключил он не без оснований, — бросить…»

15

Флигель

После похорон Карака Роберт Плант полностью оставил Led Zeppelin и, как он выразился позже, «отдалился ото всех на год… когда ты проходишь через такое и оказываешься в такой ситуации, все твое щегольство и манеры рок–звезды рассеиваются. Ты перестаешь воспринимать себя серьезно».

Разговаривая с ним в 2005 году, я удивился, как он вообще вернулся в группу. «Да, ну… когда взрослеешь, плечи становятся шире и приходится оказываться в совершенно незнакомых областях ради тех, кого любишь».

Да, сказал я, но ты тогда не был особо взрослым — тебе было всего двадцать девять.

«Это точно. Но именно я склонил Бонзо к тому, чтобы тот вступил в The Yardbirds, и именно он вернул меня в замок Клирвелл, чтобы создать In Through The Out Door. И это именно он так красиво играл [на этой пластинке]. Так что он поработал надо мной, говоря… — он запнулся, едва воспоминания нахлынули на него. — Знаете, я только и делал, что шатался вокруг с дробовиком и бутылкой Johnnie Walker, целясь в журналистов».

И разговор с Бонзо вывел тебя из этого состояния? — спросил я.

«Да. Я не хотел оставлять семью, понимаете? Не хотел бросать Кармен и Морин. И еще, честно говоря, я не знал, есть ли в этом смысл. Джон пришел и разъяснил, почему это было правильно. А потом заснул на афганской подушке и проснулся двенадцать часов спустя! — он сделал паузу. — Думаю… не в обиду остальным, кто был в то время рядом, только он знал меня вне успеха».

Конечно, не только Планту было сложно справиться с последствиями смерти Карака. Судьба его обожаемых Zeppelin снова была под вопросом, который в этот раз мог разрешиться не в их пользу, и у Джимми Пейджа не оставалось ничего, кроме времени, — что было гибельно для того, кто страдал от мучительной героиновой зависимости и располагал огромными деньгами, чтобы постоянно подпитывать ее. Понимая, что он медленно погружается в трясину, Джимми организовал для себя, Шарлотты и Скарлет двухнедельный отпуск в Гваделупе в Вест — Индии, пригласив Ричарда Коула присоединиться к ним и предложив ему попробовать вместе бросить героин, напиваясь белым ромом в течение всего их путешествия. Чудесным образом это импровизированное лечение сработало — по крайней мере, на время. В сентябре, вернувшись в Англию и будучи относительно «чистым», хотя он по–прежнему много пил и нюхал кокс, Джимми старался не пускать себе в голову тяжелые мысли, оставаясь активным, выступая в пользу детской благотворительной организации под названием Goadiggers и работая в собственной домашней студии, внимательно прослушивая бесконечные часы живых записей Zeppelin вплоть до концерта в Альберт–холле 1970 года для намечавшегося в перспективе «хронологического живого альбома», который, как он убедил Джи, стал бы как раз той вещью, которая могла бы заполнить тот период, пока они ждали, когда Роберт снова склеит свою жизнь.

Но шли недели и месяцы, а проект так ни во что и не вылился, и к Рождеству 1977 года его уже даже не обсуждали, а Джимми погрузился в депрессию, снова принимая героин и делая… не особенно много. Когда вскоре после этого однажды поздно вечером Гранта увезли в больницу, после того как у него случился легкий инфаркт, или «испуг сердца», как он сам сказал группе и всем остальным, кому нужно было знать («все из–за давления», с облегчением объяснил он, закрывая глаза на губительно огромное количество кокаина, который он все еще ежедневно принимал), казалось, что справиться с этим невозможно. Хотя слухи о «Расколе Zeppelin» теперь снова набирали оборот, Пейджу не оставалось ничего, кроме как сидеть и ждать, заполняя пустоту, каждый день открывавшуюся перед ним, наркотиками и выпивкой. Даже его оккультные «исследования» больше не интересовали его, как раньше. Он все еще владел Болескином и сокровищами Кроули, все еще читал книги, над которыми засыпал в предрассветные часы почти каждую ночь. Но страсть к этому в нем угасла.

Однако к весне 1978 года Морин снова забеременела и процесс излечения семьи Планта был наконец запущен. Примерно в то же врем Рой Харпер дал интервью фермерскому журналу, в котором он в основном рассказывал об овце, живущей у него в саду, но также упомянул и то, что работал с Джимми Пейджем, помогая тому с написанием текстов для следующего альбома Zeppelin. Когда Роберт, в своем стремлении стать фермером подписавшийся на этот журнал, прочитал статью, он пришел в ярость и сразу позвонил Джимми впервые за прошедшие месяцы, потребовав объяснений. Застигнутый врасплох, но в то же время не рассердившийся, увидев, как явно его певец по–прежнему переживает о собственной роли в группе, Джимми отрицал участие Харпера, предположив, однако, что, возможно, для группы настало время наконец снова собраться, просто встретиться и узнать, как у всех дела. Роберт, над которым также поработал Джон Бонэм, покорно согласился приехать в замок Клирвелл, неоготический особняк XVIII века, находившийся в Лесу Дина, неподалеку от его дома на границе Уэльса.

По общему мнению, в замке обитало непокорное привидение, женщина, приводившая в беспорядок запертые комнаты и певшая по ночам на лестнице колыбельные своему призрачному ребенку, играя при этом на бренчащей музыкальной шкатулке, и атмосфера краткого визита Zeppelin не была многообещающей. Обосновавшись в подвале, группа поначалу джемовала в течение нескольких дней, исполняя все, что было удобно петь Роберту, но, несмотря на постоянные подбадривания Джимми и наигранно добродушную поддержку Гранта, искры все никак не вылетали, и группа снова разошлась в разные стороны.

Джону Полу Джонсу, который предыдущие девять месяцев обустраивал только что приобретенную ферму в Сассексе, «расслабляясь» со своими женой и дочерьми и «просто подводя итоги», встреча в Клирвелле показалась, несомненно, «странной». «Я чувствовал себя неуютно. Помню, как я спросил: «Зачем мы это делаем?“ Мы не пребывали в хорошей форме ни психологически, ни физически». Единственным позитивным следствием, с его точки зрения, стало то, что он сблизился с Плантом. «Если я немного расстраивался, Роберт старался приободрить меня, а если он грустил, я делал то же самое для него — и так мы помогали друг другу… Нельзя сказать, что в Клирвелле нам не было весело, просто это ни к чему не вело».

Через два месяца Роберт Плант наконец снова вышел на сцену, впервые после того кошмара в Окленде, который случился годом ранее. Хотя случилось это не с Led Zeppelin на каком–нибудь огромном стадионе, все билеты на который были распроданы, а с никому не известной местной группой под названием The Turd Bulgars перед удивленной парой сотен зрителей в маленьком пабе в Вустершире, исполнив ‘Blue Suede Shoes’ и несколько подобных каверов. Через несколько недель, отдыхая вместе с семьей на Ибице, он также выступил в клубе под названием Amnesia, спев со своими старыми приятелями Dr Feelgood — опять–таки не песни Zeppelin, а кучу заводных каверов R&B. Еще через месяц он снова вышел на сцену в Бирмингеме, теперь уже с товарищем по лейблу Swan Song Дэйвом Эдмундсом.

Медленно, но верно Плант возвращался на подмостки. Осторожно и взволнованно, со стороны за этим наблюдал Джимми Пейдж. Однако группа не встретилась до сентября, когда все они появились на свадебном приеме Ричарда Коула, проходившем в Лондоне, — богатой вечеринке, вторым хозяином которой стал ударник Bad Company Саймон Кирк, женившийся в тот же день. В разговорах с Робертом никто по–прежнему не поднимал вопрос воссоединения группы, боясь, что это может отпугнуть его. Но впервые более чем за год в офисах Swan Song в Челси начали распространяться позитивные чувства. Потом все снова смешалось, когда ударник The Who и давний товарищ Бонзо Кит Мун умер после вечеринки в Coconut Groove в Лондоне, которую Пол Маккартни устроил, чтобы отпраздновать выход фильма «История Бадди Холли». Ходили слухи, что Мун случайно принял слишком много лекарства, которое было прописано ему для борьбы с алкоголизмом, так как был рассержен тем, что не мог присоединиться к пирушке вместе с остальными гостями праздника. Как бы ни было на самом деле, Ричард Коул, который был в The Groove вместе с Муном, был потрясен, когда на похоронах к нему подошел Пит Таунсенд, поинтересовавшийся: «Что, черт возьми, происходит? Кит умер, а ты живой…»