Помоги проекту - поделись книгой:
Лена взглянула на него заинтересованно: всерьез ли он? Что за церемония?
Волосы у нее повязаны малиновой лентой, яркие, без пощады, губы в легкой усмешке, живой взгляд темных глаз.
— А я знаю, откуда вы приехали. Из Верхнереченска. Упадала?
Андрей не стал отказываться. Знающему человеку определить жителя Верхнереченска не составляло особого труда. По устойчивому, шоколадного оттенка, загару. Только загорали там не на жарком солнце, а на леденящих северных ветрах при ясном небе.
— Мне нравится там атмосфера между людьми. Такая в них доброта, что никогда не забудешь.
— Какими ветрами вы оказались у нас?
— Папа служил. Он у меня тоже летчиком был… Но мне там не хватало «купальни». Я из семейства водоплавающих, не могу жить без воды…
«Да ты же еще совсем девчонка!» — с улыбкой подумал Хрусталев.
Она держалась холодновато и независимо — видно, устала от пошлостей и сусальных ухаживаний…
С этого времени они стали встречаться каждый день. Трудно сказать, кто из них первым потерял голову в этом, безотчетном сближении, во всяком случае, последние дни отпуска пролетели у Хрусталева росчерком сгоревшего метеорита в ночном небе.
Он и оглянуться не успел, как наступило время возвращаться в часть.
Лена пришла с ним проститься, ничего не требуя, не заламывая рук, хотя Андрей лучше других знал, что таится за этой маской холодной отчужденности. Он-то видел ее в минуты, когда ничего не надо скрывать.
Весенний парк оживил радостным многоголосием вернувшихся птиц.
— Я не смею тебя удерживать, — говорила она, стоя к нему спиной и рассматривая рисунок косынки в своих руках. — Все на свете кончается, кончилось и наше с тобой время. Однако я буду помнить его…
Она уходили по тонкой зелени пробивающихся трав. Андрей смотрел ей вслед, проклиная себя за чужое горе.
Когда он вернулся в Верхнереченск, дома его ждали письма Тамары. У них давно установилось правило писать друг другу каждый день, и она его не нарушала. Пятнадцать дней он не был здесь, но письма шли день за днем. Как они приходили, так их и складывали, не нарушая очередности.
А сколько же написал он? Кажется, два, только в первые два дня…
Все ее письма лежали высокой стопкой на столе, и ему трудно было прикоснуться к ним. Его останавливала простая мысль: все, что в них написано, теперь адресовано уже не ему.
Андрей сидел в своей гостиничной комнате не включая света, хотя за окном начинало смеркаться. Кажется, пришла пора медленного отрезвления. Письма, белевшие в полумраке, ждали ответа.
Они будут приходить еще и завтра, и послезавтра — до тех пор, пока он, Хрусталев, не напишет своего письма.
Что же делать? Отмолчаться? Сжечь не вскрывая конвертов? Обманывать?
Так он и просидел весь вечер, ничего не решив.
Он ходил еще несколько дней, уже точно зная, что напишет ей. А письма шли… И наконец наступил тот день, когда он уже не мог молчать.
«Тамара! Я перед тобой настолько виноват, что объяснения вообще не имеют смысла. Случилось непоправимое, и, чтобы сохранить все наше святым, мне ничего не остается делать, как просто уйти совсем.
Последняя просьба — не надо писем. Любое твое письмо будет только очередным проклятием. Андрей».
Он исполнил свой долг, одним разом перечеркнув годы ожиданий, верований, любви, перечеркнув и ей всю жизнь. Всего несколько строк нашел он в ответ на сотни ее писем, надежно спасавших его от всех зол в бесконечно длинные последние годы.
И тогда он — уже знал, что, теряя ее, ничего не находит. Но об этом боялся думать, пока не опустил письмо в почтовый ящик.
Долго из тех краев шла в их родной город почта. Больше недели получал еще Андрей радужные конверты, а потом их не стало…
И этой недели было достаточно ему, чтобы полностью освободиться от пьянящего увлечения в казавшемся теперь далеком профилактическом отпуске…
Он еще ждал ответа от Тамары, на что-то надеялся. И дождался…
В тот вечер он вернулся с полетов. Его встретила дежурная по гостинице, сияя от важности сообщаемой новости:!
— Андрей, к вам жена приехала!
— Вы что, Даниловна, без меня меня женили?
— Нет. Сказала: жена. Я дала ей ключ от вашей комнаты.
И тут его осенило: «Тамара!»
Он взлетел по лестнице, ворвался в комнату.
За столом, рассматривая фотографию Тамары, сидела Лена.
— Прости, но я больше не могла. Мне надо было тебя увидеть. — Лена подошла к нему, взяла его руку в свои. — Посмотрела на твою любимую, что ж, такую можно любить. — Двинула вверх-вниз замок на «молнии» его кожанки и отошла к окну. — Я сейчас уйду, — помолчав, сказала она. — Просто хочется сказать тебе на прощанье несколько слов. Во мне живет идиотское убеждение, что только со мной ты можешь быть счастлив до конца.
Она повернулась, открыто посмотрела в его лицо. Медленно приблизилась к нему и, привстав на цыпочки, осторожно прикоснулась сухими губами к его лбу. Потом пошла к двери.
— Куда же ты сейчас? — пытался было остановить ее Андрей.
— Я зайду к Воробьевым. Мы с ними давно дружим.
И уже с порога сказала последнее:
— А в волейбол мы больше так и не играли. Правда, жаль?..
Дня через два состоялся у него разговор с полковником Воробьевым — командиром части. Соглашался с ним Хрусталев, что Лена прекрасная девушка — да, возможно, счастье шло прямо в руки, — но что поделаешь: сердцу не прикажешь, отгорело.
Он все ждал радужного конверта из своего родного города. Но письма Тамары больше не приходили…
А потом, приехав домой в очередной отпуск, так и не смог пройти мимо телефонной будки.
— Это ты, Андрейка? — Помнила Галина Васильевна его голос. — Ой-ей-ей, что же ты наделал?.. Сколько тут всего было… Где Тамара? Уехала она, Андрейка. Вышла замуж и уехала. Он у нее тоже летчик.
У него чуть телефонная трубка из рук не выскользнула. Писала же ему Нина, что якобы Тамара собирается замуж — она точно не знает, раздружились из-за него, — но он ей не поверил. Так трудно поверить в то, во что не хочешь верить…
— Куда уехала? — механически опросил он, понимая, что вот именно теперь случилось страшное, непоправимое…
— В ваши края куда-то. Холмогорье какое-то.
— Да, есть такое, есть, — повторял он, медленно приходя в себя. — Простите, Галина Васильевна, не знал я этого…
Он вышел из телефонной будки и какое-то время топтался на месте, не зная, куда же теперь идти. Но ноги сами собой привели его к Помяловскому спуску, к широкому гранитному парапету над крутизной.
Только теперь все внизу было завалено глубоким снегом…
Глава IX
Считай, весь отпуск тогда провалялся Андрей на диване, подложив руки под голову. А через месяц после возвращения в часть уже отбывал в гарнизон Холмогорье.
С полковником Воробьевым, бывшим командиром части, он в друзьях не ходил, и слетали вместе они всего-то раза два — нужен был Хрусталеву плановый контроль техники пилотирования, — а вот как было между ними добро, так и осталось.
Деликатный был человек Иван Прокопьевич! Выведет, бывало, перед строем нерадивого подчиненного, поставит рядом с собой и, не повышая голоса, скажет:
— Ну что вы опустили голову? Посмотрите людям в глаза. Посмотрите, ведь это ваши сослуживцы! Ваша жизнь среди них проходит. А какая цена вашей жизни? Они день и ночь трудятся, а чем вы занимаетесь? Кому вы служите?
Стоишь в строю, а за спиной кто-нибудь бросит в сердцах:
— Что там много с этим разгильдяем разговаривать? За шкирку его — и в «одиночку» суток на десять!
Большое дело — толковый командир части. Незадачливый берет в основном властью, неутомимо утверждает свое командирское начало, «размахивает шашкой» направо и налево. Сам по себе он большого зла не принесет — остановят сверху. Плохо только, что все достойные люди у него не в почете. Лучше их подальше держать, чем обнаруживать свою заурядность. А честному человеку незачем шапку ломать, однако это воспринимается как вызов. Но зато процветают ловкачи. Такие узлы иной раз накручивают в части. Беда еще, что переходит эта язва и в следующее поколение — проходимцы сразу все не вырождаются, тянут за собой своих двойников.
А Иван Прокопьевич вроде и грубое слово стеснялся перед строем сказать. Но порядок в части был. И повышения приходили людям заслуженно, и звания не задерживались, и дышалось свободно.
Такая хорошая часть, что уходить оттуда Хрусталеву не хотелось…
Последний разговор с полковником Воробьевым произошел у него — после ночных полетов.
Возвращался Андрей с аэродрома пешком, шел не торопясь, забросив за плечо планшет. Любил он такой поздний час, когда все отгрохотало, успокоилось и только из распадка тянется низовой дальний ропот тайги. Отодвинули тайгу от асфальтовой ленты дороги, но пилили не под корень, а, чтобы не наклоняться, на уровне груди. И остались по обеим сторонам черные выветрившиеся пни. Стояли как две армии, застрявшие в снегах вдоль нейтральной полосы.
Млечный Путь высвечивался на черном небе до звездной пыли, походил на размытый след инверсии.
Хрусталева обогнал газик, притормозил.
— Кому это с медведем захотелось побороться? — приоткрыл дверцу Воробьев. — Садитесь!
— Пройтись здоровее!
— Садись, Хрусталев, садись! — узнал его командир полка. — А то до утра будешь идти.
В свете фар вырастали длинные тени, смещались назад, исчезали в летевшей за ними темени.
— Рапорт твой о переводе я пока положил под стекло, — полуобернулся Воробьев с переднего сиденья. — Хотел поговорить с тобой.
От падавшего опереди света его лицо было освещено только наполовину и казалось выполненным лишь прямыми линиями: прямой нос, острый угол губ, высокий лоб. И лишь на щеке, нарушая строгость черт, остался шрам после рваной раны — давняя метка, еще лейтенантом делал вынужденную посадку на лес.
— Я что хотел тебе сказать, — говорил он, глядя перед собой. — Придешь ты в другую часть, кто тебя там знает? Пока разберутся, а время идет. Жизнь не бесконечна. Некогда в ней делать несколько ошибок. Не успеешь исправить. Вчера — молодой, сегодня — перспективный, а завтра — уже в возрасте.
— Товарищ командир, дело-то не в перспективе. Дело в людях. Не могу я с ними чувствовать себя так, как раньше. Все кажется: смешки за спиной, какие-то непонятные взгляды. Лучше я на другом месте начну новую службу.
— Все это уляжется, Хрусталев, пройдет! В другой раз, может, умнее будешь.
Не хотел Воробьев отпускать из части хорошего летчика.
— Нет, товарищ полковник, надо мне перевестись! — сказал, как будто отмел свои прежние доводы, а оставил невысказанным главный.
И Воробьев заметил это. Словно прицелился глазом, посмотрел внимательно:
— Очень надо?
— Очень.
— Именно в Холмогорье?
— Да…
— Хорошо…
Так и оказался Андрей в одном гарнизоне с Тамарой. Предложили ему перейти на более сложный самолет, где должность правого летчика соответствовала его категории. Формально, ни в звании, ни в окладе, он как будто ничего не терял. Но только формально. Однако Хрусталев согласился. Истинную же причину перевода Андрей не решился бы назвать даже другу — Коле Трегубову.
Вечерами долго бродил по улицам городка, чувствуя себя опустошенным, и легким, как деревянная матрешка. Издали все казалось иначе. Он приедет, встретит Тамару, возьмет ее руки в свои, и ничего не надо будет говорить.
Но такой встречи не получалось. Может быть, она увидела его раньше и теперь избегает? В самом деле, кто он для нее? Может, живет сейчас совсем другим?
Однажды в конце улицы мелькнула знакомая фигура: белый воротник пальто, такая же пушистая, легкая шашка. И как будто покатилось сердце. Он догонял ее, оставалось уже несколько шагов, когда она внезапно обернулась. Андрей увидел ее широко раскрытые, испуганные глаза и будто споткнулся. Она смотрела на него, а он уже уходил, уходил как побитый.
Прошло недели три. Андрей не выдержал, позвонил в школу. Она ведь окончила литфак — где же ей быть?
— Тамару Петровну? — переспросила женщина на том конце трубки. — Какую? У нас их две.
— Орехову, — назвал он девичью фамилию Тамары.
— Она теперь Игнатьева. Нет ее, в декрет ушла. И, кажется, к матери уехала.
— Разошлась?!
— Да что вы! Александр Иванович у нее находка, а не муж. А кто ее спрашивает?
Вон как — Игнатьева, значит. В трубке давно уже звучали короткие гудки, а Андрей все еще держал трубку. Он слушал их, а перед глазами вставал тот вечер в гостях у Коли Трегубова — и немолодой летчик в кожаной куртке, командир Колиного экипажа…
Глава X
Самолет в развороте все дальше уходил от пепельно-серых облаков. Это были минуты, когда можно расслабиться, осмотреться крутом, потянуться в кресле; когда не надо ни ждать, ни спешить. Короткая передышка перед тем, как снова оказаться в «мешке».
«Все должно приходить в свое время. А если не приходит, то надо брать самому!»!
В последнее время Хрусталеву все чаще стали вспоминаться афоризмы Александра Ивановича. Из них постепенно складывалось вполне определенное его кредо.
А что, собственно, брить? Перед тобой открытое всем небо. Правда, для кого-то оно — нечто далекое и бездонное дли что-то вроде колеса обозрения, а для тебя — трудовая нива, но может стать и полем боя. К этому ты всегда потов! А какое оно — чистое или туманное, снежное или грозовое — это, в общем, не заслуживающие внимания пустяки.
Поделиться книгой: