Помоги проекту - поделись книгой:
– Так эта история со стеклом – всего лишь отвлекающий манёвр? – наседал Гордий. – Фальшивка?
Умно! Ты сбил их со следа. Так в чём же заключается твой план? Теперь-то уж точно пришла пора всё мне рассказать!
– Всё фальшивка, Горд, – сказал Жак. – Нет никакого плана. И не было. Как отсюда вообще можно сбежать? Я лишь хотел как-то убить время до тех пор, пока гонгси не пришлет за нами корабль, через десять лет или в тот момент, когда им захочется заглянуть на огонёк.
Гордий пристально посмотрел на него и решил не верить услышанному.
– Ну да! – сказал он. – Конечно!
– Я тут не из-за политических преступлений, – сказал ему Жак. – Знаю, ты так решил: ты поторопился с выводами. Я никогда не называл себя политическим заключенным. Не в этом дело. Я здесь потому, что блюстители порядка перепутали меня с другим человеком. Сейчас, наверное, они уже поняли свою ошибку или совсем скоро поймут. То, из-за чего я им нужен, серьёзней любого политического преступления. Намного серьёзней. Когда они вернутся за вами, меня ждёт стирание личности.
– Ты невиновен? – выдохнул Гордий, широко распахнув единственный глаз.
– Ни в коем случае, – сказал Жак. – Вообще-то я виновен в худших преступлениях, чем известно блюстителям. Они вычислят, кто я такой. Когда это случится, я не сомневаюсь, они пошлют корабль, чтобы забрать меня, – это не хвастовство, а простая констатация факта. Понятия не имею, что сделают с вами, – может, снова запечатают здесь и оставят до конца приговора. Может, заберут с собой, выпустят под залог, кто знает. Видишь ли, меня это ничуть не волнует, потому что, когда они придут сюда за мной, случись такое вскоре или ближе к концу срока, дела мои пойдут куда хуже, чем сейчас. И даже более того… скажем так, есть
Гордий сделался очень серьёзным.
– Какой же я был дурак, – сказал он тихим, монотонным голосом. – Всё это время ты твердил, что уйдёшь отсюда. Но ты имел в виду не побег, вот в чём дело! Ты говорил об… уходе. То есть о… самоубийстве. Об убийстве себя самого!
Жак посмотрел на его большое, одутловатое лицо.
– По твоим же словам, – сказал он, – нам не стоит беспокоиться о самоубийстве. Ты ведь решил, что эти трое нас в любом случае прикончат.
Гордий начал смеяться, потом смолк и вдруг ужасно опечалился.
– Я чувствую себя вдвойне дураком из-за того, что не понял тебя, – горестно проговорил он. – Наверное, я так сильно надеялся выбраться из ящика, что готов был поверить во что угодно.
Жак улыбнулся.
– Продержись до конца срока, – сказал он. – И гонгси увезет тебя отсюда навсегда. Уж ты-то можешь на это надеяться!
Внутри Лами 306 всё ещё было холодно, и процесс гниения сильно замедлился, но возле синтез-ячейки и поблизости от светошеста кровь свернулась и через какое-то время начала вонять. Марит приказал Гордию и Жаку избавиться от зловонной субстанции, но с запахом они ничего не смогли поделать.
Время почти пришло, да, время почти пришло, и Жак как будто застыл на острие иглы. Почти. В этом слове забавным образом сочетались незавершенность и наставление чтить ближних своих, но, в сущности, ни то ни другое не являлось обязательным.
А потом, вполне естественным образом, время и в самом деле пришло. Оно явилось без принуждения, без спешки: деталь в механизме встала на своё место. Головоломка сложилась, её решение стало вдруг простым и понятным.
Всему своё время.
Давиде и Марит бурили в дальнем конце коридора. Мо был в своей комнате, Жак и Гордий – в главной пещере. Когда появился Мо, Жак сразу понял, что ему нужен секс.
– Давай, Бегунок, – приказал он. – В мою комнату. Не хочу, чтобы божонок смотрел.
Внутри у Жака не то щёлкнуло, не то хрустнуло: последнюю соломинку долой. Он не сломался. Просто что-то встало на своё место. Он ведь, в конце концов, так долго ждал. Не одиннадцать лет, конечно, и всё-таки прошло довольно много времени. Направляясь следом за Мо в камеру, высеченную в скале, он выудил один из стеклянных осколков, спрятанных в волосах. Собственная шевелюра, всклокоченная и грязная, казалась скользкой и отвратительной, будто клубок щупальцев.
Что в ящике?
Сомнение.
Есть ли у сомнения другое имя?
Смерть – вот другое имя для сомнения. Смерть модулирует вечную самоуверенную Вселенную, прибавляя к протекающим в ней процессам сомнение.
Когда они оба оказались в маленькой комнате, Мо сказал:
– Я закрою глаза и притворюсь, что ты моя жена. Не вздумай всё испортить и следи за своими кривыми зубищами, ладно?
– Ладно, – сказал Жак.
Крышка ящика распахнулась. Ящик исчез. Он растворился в волнах жара и света. Жак всё понял. Свет – это форма тепла. Всё, что движется, – форма тепла. Даже невесомый бег протонов.
Кровь, что много месяцев еле-еле текла по его жилам, теперь бежала легко и проворно.
Он взял член Мо в левую руку. Потом поднялся, прильнув к телу мужчины, и прижался лицом к его лицу.
– Любимый мой, – прошептал он и поцеловал его.
Это застало Мо врасплох. Он сердито сказал: «Да что ты творишь?» Но Жак умел целоваться, он целовал крепко, и его губы, прижатые к чужим губам, не дали словам вырваться на волю.
Осколок стекла был у Жака в правой руке. Одним движением он отсёк этим осколком член Мо. Почувствовал волну пульсирующей горячей крови. Мо закричал, но Жак крепче прижал свой рот к его потрескавшимся губам. Жак поднял обе руки, держа в одной ампутированный кусок плоти, а в другой – осколок стекла, и дождался, пока сдавленный крик затихнет.
Мо, корчась и извиваясь от боли, втянул воздух и хотел снова закричать. В этот момент, наконец-то прервав поцелуй, Жак запихнул отрезанный пенис в открытый рот Мо, засунул поглубже. Второго крика так и не случилось, хотя Мо дёргался и метался, пытаясь вырваться. Но в комнате было слишком мало места, чтобы сбросить с себя противника.
Жак держал Мо, пока тот не истёк кровью. Его тело обмякло и в конце концов затихло. Комнату наполняла кровь, Жак был покрыт ею полностью. Он отрезал длинный лоскут от туники Мо и завязал рот, чтобы не задохнуться, вдыхая капли крови. Теперь он согрелся, и внутри его черепа было светло. Он прислушался к своему сердцу. Оно по-прежнему танцевало четырёхтактную павану[12] и ничуть не ускорилось. Он сосредоточился. Так и следует продолжать. Никакой паники, никакой эйфории. Спокойствие. Спокойствие.
Жак выскользнул в туннель и плавно двинулся к дальнему концу, где двое мужчин бурили. Марит продвинулся к самому краю туннеля и углублял его. Давиде расширял проход, и сейчас его спина была обращена к Жаку. Гудение двух буров, двойная вибрация. Прикасаясь руками к камню, Жак чувствовал дрожь, исходящую из самой сердцевины астероида. Далеко позади сияла главная пещера, но здесь главными источниками света были небольшие фонари на бурах. Пыль и мелкий мусор; беспокойные чёрные тени бурильщиков. Жак перемещался во мраке с такой легкостью, словно это была его естественная среда обитания. Он появился, словно из ниоткуда, с головы до ног вымазанный в крови, и всадил два осколка стекла в шею Давиде со спины, один на четыре часа, другой – на восемь. Они вошли довольно легко, хотя от нажима, без которого их было не загнать так глубоко, Жак порезал собственные ладони. Влажными руками он оттащил трепыхающееся тело Давиде в сторону и схватился за рычаги бура. Марит понял, что происходит, лишь в последний миг, когда ненасытная пасть бурильной машины надвинулась на него.
Потом Жак некоторое время парил в туннеле, восстанавливая своё внутреннее спокойствие. Он заглянул внутрь себя. Вот его сердце, бьётся в прежнем ритме. Всё в порядке. Лоскут ткани, прикрывавший рот, забился кровью, и его пришлось почистить. Но он всё ещё мог дышать. И тут из света в конце туннеля, из главной пещеры, раздался голос Гордия, вкрадчивый и нетерпеливый:
– Ребята? Ребята! Что происходит? Я слышал крики.
– Всё в порядке, Гордий, – отозвался он сильным, чётким и громким голосом. – Теперь я могу заняться тобой.
И двинулся к свету.
Когда всё закончилось, он перенёс буры из туннеля в главную пещеру. И разложил всё нужное.
Труднее всего было удержать осколки стекла в окровавленных руках. Без рукояти лезвия оказались слишком скользкими и, конечно же, постоянно резали его ладони. Но это была лишь очередная проблема, требующая решения, и он применил свой практичный разум. Из кости получались отличные рукояти, а костей у его жертв было предостаточно.
Он не торопился.
Он работал аккуратно, методично рассекая тело Гордия, делая как можно меньше разрезов и стараясь, чтобы те были небольшими. Он извлёк немалое количество внутренностей. Он рассёк позвоночник и зрительные нервы и запустил скользкие пальцы с длинными ногтями в открывшуюся полость, после чего удалось вытащить череп.
– Что тебе сказать? – спросил он у черепа, не переставая трудиться. – Такова истина, стоящая за покорением космоса. Энергия стоит дорого, а сырьё драгоценно, и только люди – это обычные ресурсы, которые надо использовать.
Он запомнил всё, что слышал, пока был в тюрьме.
Рёбра, окутанные жесткими кожистыми мембранами, он оставил вместе со слоем подкожного жира. Но позвоночник вытащил, как и кости рук и мышцы, большие берцовые кости и малые берцовые кости, желто-красные в неутомимом сиянии светошеста. С тазовыми костями пришлось повозиться, но он и с этим в конечном итоге справился.
Он заснул, когда одолела усталость, и съел столько ганка, сколько смог, а потом переключил внимание на ноги. Стеклянные ножи приходилось постоянно точить.
Но он был терпелив и осторожен, он привык работать со стеклом.
Вскоре дело было сделано.
Он обдумал следующий ход. Он понимал, конечно, что избыток холода какое-то время будет проблемой, а потом его место займёт избыток
Поэтому Жак сосредоточился на задачах практического свойства. Он соорудил толстую швейную иглу из кости и украсил большой разрез в основании спины Гордия кружевами из сухожилий. Большое тело Гордия, лишенное большей части костей, в невесомости походило на полуразобранную палатку.
Затем Жак утрамбовал одну из пустых рук Гордия льдом. После проделал то же самое с одной из ног – запихивал в неё лёд, пока она не превратилась в конечность больного элефантиазом [14]. Другую ногу он заполнил льдом только до середины голени, а потом осторожно засунул внутрь скруббер. Кожа растянулась, словно боа-констриктор, поглощающий добычу.
Почти всё.
Он пришил синтез-ячейку к лопаткам, как рюкзак. Тепловая отдушина располагалась снизу, и, если бы бескостная рука Гордия сохранила способность двигаться по собственной воле, она бы могла дотянуться к этому отверстию.
Ещё три вещи.
Он собрал одежду со всех трупов, соорудил из неё вещмешок. Туда пошел весь оставшийся лёд. Разрабатывать жилу дальше не было необходимости. Имевшихся кусков как раз хватило, чтобы наполнить мешок. Жак с двух сторон приметал его края к коже живота Гордия.
Он направился к телу Давиде и забрал свой кусок стекла. Давиде отдал его без возражений, поскольку был мёртв. Теперь Жаку предстояло как следует повозиться, потому что эта часть предприятия имела решающее значение. Веки над повреждённым глазом Гордия довольно прочно склеились, но Жак, вытащив глазное яблоко, заполнил полость замазкой из жира, воды и нечистот. Второе глазное яблоко он тоже вытащил, разумеется. Жак полагал (работая на ощупь, с простейшими инструментами), что сумеет вставить стеклянный круг так, чтобы по краям всё было герметично. Потихоньку-полегоньку. Наконец-то всё было сделано, и он очистил стекло как мог.
Почти готово. Он оставил бур под искусственной преградой, которая в самом начале запечатала их здесь. Казалось, что это было очень давно.
В последнюю очередь он вытащил трупы Луона и Э-дю-Ка из их временного мавзолея и оставил в главной пещере. Когда мембрана будет разрушена и воздух выйдет наружу, они вместе с бывшими сокамерниками уплывут в глубокий космос. Блюстители, вернувшись, обнаружат темницу пустой. Он не мог уничтожить все следы, конечно: крови было слишком много на стенах и в туннеле, и для ДНК-полицейских не составит особого труда определить, кому она принадлежит. Но у Жака не осталось других возможностей запутать следы.
Жак был весь в крови; его волосы, пропитанные соком человеческих внутренностей, слиплись и затвердели. Он хотел их обрезать, но все его стеклянные скальпели – кроме одного – непоправимо затупились или сломались, и у него не осталось времени, чтобы сделать новые. Он сохранил один острый скальпель и одну из железных дубин и нашел им место внутри своего нового костюма. Потом приготовился. Даже в невесомости трудновато было забраться внутрь этого костюма, и последний этап шитья с использованием части лёгочной мембраны, чтобы обеспечить герметичность, занял у него немало времени. И снова нашлось применение для его кустарной замазки.
Внутри было холодно; конечно, к окружающей температуре добавлялся лёд в ноге и руке, и всё-таки он мог это вынести.
Что ж, Жак был готов. Он сунул правую руку в новый рукав и включил бур. Мгновение пустоты – внешние звуки были полностью заглушены, и нужно было ещё привыкнуть смотреть через единственный стеклянный иллюминатор. Потом он почувствовал сильный рывок, и пещера наполнилась мельтешащим мусором. Бур рванул через дыру, которую сам же проделал, и Жака потянуло следом.
Он был снаружи.
Первым делом новый костюм Жака чудовищно надулся, словно воздушный шар, который накачали сверх меры. Он этого ждал, хотя и понимал, что швы могут разойтись, и тогда всё закончится, так и не начавшись. Но обошлось. Костюм сделался в два раза просторнее внутри, и это было хорошо. Плохо было то, что, сунув руку в правый рукав, он уже не мог шевелить пальцами или даже просто прижать её к боку. Это была настоящая проблема, требующая безотлагательных действий, потому что без возможности двигать рукой он был обречен просто дрейфовать в космосе до самой смерти. Но Жак обнаружил, что если развернуться и вложить обе руки в правый рукав, то мышечного усилия как раз хватало, чтобы, преодолевая жесткость высокого давления, шевелить рукой и сжимать раздувшиеся пальцы.
Он вертелся вокруг своей оси. За холодом, исходившим от набитого льдом костюма, Жак ощущал холод снаружи – лютый, первобытный, устрашающий. Это была абсолютная стужа. Имя ей было Смерть. У Смерти много имён. В этой среде люди существовать не могли. Она неумолимо, чудовищно противоречила всякой искре, что обитает в живом теле. Но он увидел Солнце, яркую светящуюся монету, что плавно перемещалась из верхнего правого в левый нижний угол его маленького глаза-окна. Не без труда и с нескольких попыток Жаку удалось засунуть лёд в тепловую отдушину синтез-ячейки и за счет последовавшего выброса притормозить своё хаотическое вращение.
Раздалось шипение, означавшее потерю воздуха. Но Жак нашел утечку и запечатал при помощи замазки, размяв ту пальцами.
Лами 306, вращаясь, ушел вниз и покинул его поле зрения. Астероид казался на удивление крошечным, словно его уменьшили при помощи волшебства. Ну-ну. Он появился опять, сверху, и снова ушел вниз, исчез. Вкладывая лёд в тепловую отдушину и располагая синтез-ячейку под разными углами, Жак в значительной степени погасил своё осевое вращение. Потом, победив в последней битве с жестким костюмом, выпустил достаточное количество газа, чтобы полностью компенсировать и оставшийся импульс.
Он висел посреди открытого космоса. У него были ориентиры: Солнце, звёзды. Он ждал. Он дрожал от холода, но был счастлив. Он ждал и смотрел – и в том и в другом он знал толк. Скруббер жужжал в ноге, и у него был воздух. Он вдыхал и выдыхал.
Через несколько часов его терпение было вознаграждено. Он увидел мерцание: другой астероид, на расстоянии черт-знает-скольких-миллионов миль. Сгодится. Он скормил синтез-ячейке немного льда и начал двигаться. Движение было медленным, но природа ускорения такова, что постепенно оно нарастает. Взяв курс на мерцающий огонёк и трудясь над выбросами газа, словно кочегар перед топкой, он поначалу ускорялся медленно. Однако ему ничто не преграждало дорогу, и он потихоньку подталкивал себя дальше. Путь предстоял долгий, но у него было много времени. Не вечность, конечно, и всё-таки достаточно. Достаточно. Или слишком много!
Часть II. БСС-преступления
Dramatis personae[15]
Диана Аржан
Ева Аржан
Яго
Берфезен
Доминико Деньо
Чен Ир
Д’Арч
Карна
Лерон
Мантолини
Олдорандо
Пун Си
Сафо
Сон-гиль
Тапанат
Тигрис
Поделиться книгой: