Помоги проекту - поделись книгой:
█
Шторм длился три дня, и большую часть времени Ройс занимался тем, что кормил беспомощного русского. Затем ветер переменился на южный, утих, и ледяное поле застлал туман, густой и белый, как молоко. Ройс все время прислушивался и подавал дымовые сигналы. Дважды ему казалось, что он слышит самолет, но он не был уверен, что ему это не померещилось.
«Ну и влопался, — сказал он себе. — Нас никогда не найдут».
Прошло еще шесть дней, а в небе не было и намека на просвет. Ледяные поля по-прежнему ломались с оглушительным грохотом и, видимо, дрейфовали; день убывал так быстро, что рассвет почти незаметно переходил в голубоватый полдень, а тот — так же быстро в ранние сумерки. Начиналась арктическая зима.
Ройс уже перестал с надеждой смотреть в тяжелое небо, и если не кормил русского, то торопливо собирал все, что уцелело после катастрофы самолета, или разыскивал среди торосов сброшенные на парашютах мешки со снаряжением. Нашел он очень немного. Он набрел на два небольших ящика с комплексными концентратами — новинкой, которую лишь недавно стали включать в аварийный рацион, — и решил оставить их про запас. Нашел русский примус и бачки с керосином. Он занимался по-исками, наводил в фюзеляже порядок, и дни мелькали так быстро, что он едва их запоминал. Он отчаянно торопился, стараясь не потерять ни минуты, и каждую ночь ложился спать с таким чувством, будто совершает преступление и не имеет права на сон.
Наконец в последний раз показалось позднее октябрьское солнце. Он увидит его снова не раньше, чем через четыре месяца, если ему посчастливится прожить так долго. Теперь за ними уже наверняка никто не прилетит, оставалось только надеяться, что он сможет продержаться долгую темную зиму на льдине и не даст умереть русскому.
В общем, картина была безотрадная. За эти несколько дней жизнь превратилась в полуживотное существование. Но когда он совсем уже упал духом, русский (до сих пор он лежал в забытьи и бормотал что-то бессвязное) вдруг пришел в себя, произнес несколько слов на своем языке, а потом, запинаясь, фразу или две по-английски: Ройс — американец?
У Ройса словно гора свалилась с плеч. Он радостно улыбнулся. Теперь, по крайней мере, у него будет товарищ, с которым можно разговаривать…
Русский сказал, что он летчик и зовут его Алексеем Алексеевичем Водопьяновым. Он слабо тряс руку англичанина, снова и снова благодаря его за спасение.
— Я думал, что умираю и мне только привиделось, будто спускаются парашюты. Разве я мог в это поверить?
В глазах у него стояли слезы, но он еще не сознавал всей тяжести своего положения. Он просто радовался, что был хоть как-то цел, хотя бы едва жив и хоть в какой-то безопасности.
В первые недели Ройса беспокоило будущее, поэтому, стараясь уйти от тревожных мыслей и чем-нибудь занять мозг, он заставлял себя внимательно приглядываться к русскому.
Он никогда еще не встречал русского коммунисте, и даже такой беспомощный человек, как Водопьянов, мог ему открыть много нового. Россия была для Ройса белым пятном. Ему не нравился коммунизм: по его мнению, он стеснял духовный мир человека и угрожал свободе личности; это было ясно как божий день, и Ройс считал, что русской угрозе надо противостоять твердо и ежечасно.
Нельзя сказать, что он не любил русских — он никогда с этим народом не сталкивался. Ему казалось, что Водопьянов — типичный русский крестьянин. Почему он решил, что Водопьянов крестьянин, он и сам не знал — разве что из-за темных волос, коренастой фигуры и открытого, простодушного и волевого лица, какое можно встретить у любого крестьянина, если он родом не из Германии или Северной Франции. Итак, Водопьянов казался ему обычным смертным, но безусловно толковым, может быть чересчур поглощенным собой, несколько неуклюжим, медлительным, — словом, малым скрытным и, может, даже опасным, хотя едва ли было справедливо применять такой эпитет к раненому, который, страдая от боли и лихорадки, лежал, обливаясь потом в темной и тесной конуре, и поддерживал присутствие духа добродушными русскими шутками.
«Железный человек», — думал Ройс, предчувствуя, что вскоре от него самого потребуется не меньшая выдержка.
Арктика уже отгородила их от остального мира. Небо почти все время было темное и лишь ненадолго, в полдень или когда появлялась тусклая луна, болезненно бледнело. Порою разгоралось северное сияние, словно занавес из зыбких, текучих холодных огней, но это было еще хуже, чем темнота. Ройс ненавидел северное сияние.
За эти несколько недель заточения жизнь их мало-помалу вошла в колею. Минутами у Руперта было ощущение, будто с ними проводят какой-то заранее обдуманный эксперимент: «Оставить Ройса и Водопьянова на восемьдесят седьмом меридиане, а дальше пусть управляются, как знают».
Пока они кое-как управлялись, и, хотя парализованный Водопьянов уже давно пришел в себя и настойчиво предлагал Ройсу бросить его и уйти (захватив достаточно провианта, чтобы достигнуть ближайшего человеческого жилья, от которого их отделяло не меньше трехсот километров), Ройс продолжал готовить пищу, отапливать их убежище и старательно избегал всяких напоминаний об опасности их положения.
— Давайте не будем об этом, — сказал Ройс Водопьянову, когда тот снова предложил ему уйти. — Бросьте этот разговор.
— Зачем же его бросать? — добродушно ответил Водопьянов. — Вы лучше подумайте как следует. Ну зачем вам жалеть меня? Я как-нибудь обойдусь.
— А я и не думаю вас жалеть, — отрезал Ройс.
— Тем лучше, — сказал Водопьянов. — Значит, вам надо уходить.
— Я не могу оставить вас одного, — сердился Ройс. — Не будьте ребенком…
Водопьянов невесело смеялся и говорил Ройсу, что тот напоминает ему жену:
— Она тоже говорит, когда не согласна со мной: Не будь ребенком! А все равно в конце концов соглашается, что я прав.
Пытаясь развлечь Ройса, Алексей рассказал ему, что он, как и большинство студентов в России, пять лет учил английский, а американское произношение у него оттого, что на острове Рудольфа он часто слушал передачи американской радиостанции из Германии.
Порой он говорил:
— Ничего, Руперт. Вот пройдет месяца два, а там и солнце покажется. Ноги у меня заживут, и тронемся в путь…
Но нередко после этого он начинал мучительно стонать, замолкал и целые дни проводил наедине с болью — лишь изредка бормотал что-то в свой спальный мешок, прикрыв рот рукою. Он был не в состоянии даже сесть.
Ройс слушал и ничем не мог ему помочь.
— Ну, как ноги? — спрашивал он у русского.
— Нет у меня ног, Руперт, — отвечал тот, беспомощно пожимая плечами. — Отнялись. Ниже пояса ничего не чувствую. Никакого от меня толку…
— Ничего, — успокаивал Ройс. — Заживет.
Водопьянов грустно усмехался.
— Вы точь-в-точь как моя жена. Как-то раз я разбился на самолете. Сломал обе руки и ногу. Жена пришла ко мне в госпиталь, смотрит на меня и думает, что я умираю. А мне все равно твердит: «Ничего, Алексей Заживет!» — И он опять усмехнулся.
— А что еще я могу сказать? — начинал раздражаться Ройс.
— Знаю! Знаю! Не обращайте на меня внимания, — соглашался Водопьянов.— Говорите, что вам вздумается. Я— ничего. Я просто пошутил, Руперт. Конечно, все у нас будет в порядке. Наверно, знаменитый капитан Скотт был похож на вас. Такой же неистребимый джентльмен.
— Чепуха, — отмахивался Ройс, удивляясь, что русский слышал о Скотте, и отгоняя суеверные мысли о том, что им уготована та же участь. — Надо мне научиться охотиться в темноте. Вы знаете что-нибудь о зимней охоте в Арктике?
— Все знаю, — ответил Алексей. — Зимой здесь охотиться почти невозможно.
— На льду должны быть тюлени и медведи, вопрос в том, как их увидеть.
Но Алексей уже совсем обессилел и откинулся на своей раскладушке, которую Ройс нашел среди обломков и починил.
Распорядок жизни Руперта был однообразным и очень напряженным. Он аккуратно разделил запасы русских и английских концентратов так, чтобы хватило на четыре месяца. Английские комплексные концентраты он оставил на крайний случай или до того времени, когда наконец можно будет двинуться р путь. Он по расписанию готовил, заливал в примус керосин, зажигал лампу, затыкал дыры и щели в стенах, чтобы не дуло, растапливал снег, натаскивал его в снежный тоннель, который он прорыл у входа, чтобы их совсем не занесло и в то же время чтобы чистый снег был всегда под рукой, потому что вода у них кипела целыми днями.
— Ну и стужа, — жаловался он Водопьянову.
Он выходил наружу, и каждый раз его пугала синяя ночь, нависшая над белой пустыней, и где-то на краю ее — струящаяся завеса цветных огней и тишина, такая мертвая, что, казалось, сама темнота оглохла и не ель. шит бешеной игры этих радуг.
Больше всего он боялся заблудиться. Он с трудов отыскивал дорогу в этом безмолвном пространстве, где не было других ориентиров, кроме торосов; он ходил по ним, спотыкался, падал, отмораживал голые руки,
— В следующий раз придется вынести фонарь, — сказал он как-то, вернувшись.
Он снова собирался на охоту и решил прицепить «летучую мышь» к обломку металла, который воткнул в снег на крыше их убежища. Русскую винтовку он повесил на грудь так, чтобы не потерять ее, если он провалится под наст в незаметную полынью, даже если провалится на дно океана.
— Где тюлени, там медведи, — крикнул ему вдогонку Водопьянов. — А медведи ходят без шума Нюх у них острый. Берегитесь! Зимой тюлени проделывают лунки во льду для дыхания, но такие маленькие, что их только с собаками найдешь. Не ищите тюленей, Руперт…
Удачная охота была для них вопросом жизни и смерти — консервов и пакетов с концентратами им явно не хватит. Но Ройс вскоре вынужден был признаться, что не очень-то умеет охотиться в Арктике. Да и кто разглядит в темноте тюленя, если он высунет нос из лунки? Никто! Ройс и сам понимал, что искать надо медведя; медведь — это двухнедельный запас мяса, который сбережет на весну концентраты.
— Не посейте ружье, — крикнул ему вслед Водопьянов.
Это была одна из шуток, которыми он пытался вселить в англичанина бодрость.
Но смотрел он на Ройса так, будто тот уже никогда не вернется. Руперт закрыл за собою занавес у входа в тоннель, а русский остался один в темноте и начал проделывать в своем двойном спальном мешке мучительные упражнения: он пытался сесть ворочался с боку на бок, пока не почувствовал, что его мускулы либо вот-вот разорвутся, либо начнут работать. Что стало с его телом? Он должен научиться сидеть, он должен научиться разгибать свою перебитую, парализованную спину, он должен самостоятельно вылезать из мешка — нельзя, чтобы и дальше за ним ходили, как за ребенком. Он стыдился этого, да и англичанину, несмотря на его заботливость и терпение, приходилось несладко.
Водопьянов делал отчаянные попытки подняться: глаза его вылезали из орбит, шея мучительно напрягалась и нализалась кровью. Он заставлял работать мускулы спины и бедер, по щекам у него текли слезы и холодный пот. Если бы только он мог дотянуться до своих ног…
█
Каждая минута, прожитая в таких условиях, была чудом. Зимой их не станут искать. Это невозможно. А шторм может унести их в океан. Да и летом кто их отыщет, если льдина будет уже
Мрак, грязь, стужа и все убывающие запасы еды заставляли их забывать о других опасностях. Во время ураганов, которые бушевали
Руперт выбирался наружу при малейшей возможности (далеко он не уходил, боясь потерять из виду фонарь) и вглядывался в причудливые ледяные глыбы, принимая чуть не каждую из них за медведя. Иногда он отправлялся на поиски сброшенных с самолета мешков с продовольствием, которые не успел подобрать вначале. А когда разыгрывалась пурга, долгие дни безвылазно сидел в их холодном убежище.
Руперт рассказывал Водопьянову о своей молодости, но даже в этих условиях не мог раскрыть ему смысла того, что е- нем произошло. Человек живет двумя жизнями — внешней и внутренней, и единственный способ рассказать о своей жизни — это передать ее внутренний смысл. А внешние события едва ли о чем-нибудь говорят.
Поэтому он предпочитал слушать Алексея, который рассказывал ему о своем детстве, прошедшем под Тулой, о том, как он пас гусей и как ему доставалось от взрослых. Он убежал из дому, решив стать героем только потому, что был однофамильцем знаменитого полярного летчика Михаила Васильевича Водопьянова.
— Поэтому я и пошел в авиацию, — весело сказал он Ройсу, — понимаете, та же фамилия! А что за человек Михаип Васильевич! Он, Громов, Данилин, Чкалов, Головин были для нас, ребят, богами. Та же фамилия — я считал, что мне очень повезло.
Водопьянов вздохнул, его переполняли воспоминания.
И Руперт слушал его, а он пытался дать ему ключ к русскому языку, потому что, говорил он, к любому языку можно подобрать ключ, да и не только к языку, а ко всему на свете.
— Прежде всего вы должны запомнить, — твердо сказал Водопьянов, — что в русском у всякой вещи есть род. И никаких артиклей. Мы никогда не тычем пальцем ни в вещь, ни в слово. Не так, как вы, англичане. The man, the world. Зачем вам это нужно? В русском все возникает внезапно. Человек! Мир!
И он вдруг засмеялся, восхищенный образной выразительностью своего языка.
Обязанностей у Руперта была прорва, и он всегда чего-нибудь не успевал. Он устранил течь в керосиновом баке, забил один конец фюзеляжа снегом, чтобы его легче было отапливать, а для большей теплоты обтянул стены и потолок парашютным нейлоном. Капать сверху перестало. Он попытался усовершенствовать вентиляцию, боясь угореть насмерть от лампы и примуса, и начал строить из кусков обшивки сани, на тот случай, если льдина треснет и им придется перебираться на другую.
Руперт старался организовать свою жизнь как можно рациональнее: продуманно строил день, берег силы, регулярно занимался русским (в котором быстро преуспел, потому что у него были способности к языкам), педантично ухаживал за Водопьяновым. Он старался оставлять Водопьянову больше еды, чем себе, но Алексей быстро раскусил его хитрость и яростно воспротивился.
— Так не годится, Руперт. Добра от этого не будет. Посудите сами, если вы ослабеете, я же вам помочь не смогу и сам останусь без помощи. Вот из чего надо исходить. Вы должны есть больше, потому что вы работаете, а я нет.
«Когда-нибудь, — решил Ройс, — мы с ним поговорим поподробнее о том, что он считает добром, а что — злом».
Он не стал спорить, но настаивал, чтобы Водопьянов ел побольше калорийной пищи, такой, как шоколад, и поменьше — объемной, потому что за ним действительно надо было ухаживать, как
Кроме того, Руперту приходилось массировать ему ноги, чтобы хоть немного разогнать кровь, ибо теперь ясно было, что ноги не переломаны, а парализованы из-за повреждений позвоночника.
Ясно было и то, что Водопьянов никогда не уйдет отсюда на собственных ногах.
И он все время твердил об этом Ройсу.
— Весной вам надо уходить. Потому что мне отсюда не выбраться.
— Я вас потащу, — неожиданно для себя сказал Ройс.
Он отчетливо понимал, что иного выхода у них нет. Но пока что Руперт гнал от себя эту мысль. А скоро им обоим стало не до разговоров о будущем — зиме не видно было конца, и они все больше дичали. Часто они спали целыми сутками или проводили дни в полном оцепенении и жевали свою пищу, как звери, почти не замечая друг друга, лишь изредка перебрасываясь двумя-тремя словами. А порою просто молчали в тупой отрешенности.
█
При всей своей апатии они чувствовали себя в относительной безопасности до тех пор, пока однажды утром у Водопьянова не началось ухудшение: его лихорадило, и он отказывался от еды. Ройс поднялся и стал варить овсянку с глюкозой, сердито бормоча себе под нос:
— Этот чертов русский опять торопится на тот свет…
Водопьянову стало хуже после целой недели особенно тяжелого шторма. На шестой день в полночь ветер задул с такой силой, что фюзеляж внезапно сдвинулся с места. Когда он качнулся, Ройс открыл глаза, а Водопьянов закричал:
— Смотрите, Руперт, как тряхнуло!
Налетел новый порыв ветра, фюзеляж приподнялся, накренился, потом встал на место, но при следующем рывке отошел от снежного тоннеля, зияя дырами, в которые ворвался снег и ветер. Лампа погасла — внутри бушевала вьюга. Их мгновенно засыпало снегом.
Ройс выскочил из спального мешка и заметался в потемках, пытаясь заткнуть дыры, но ветер был такой сильный, что его попытки ни к чему не привели. Ему пришлось выбраться наружу и, лежа на ветру, долго забивать снегом отверстия в подветренной стене. Потом он вполз внутрь, чтобы в темноте продолжать борьбу с ураганом. Его лицо и руки в варежках были отморожены, мороз прихватил и веки — глаза болели так, что ему стоило большого труда держать их открытыми. Он бился два часа, три часа — ему казалось, что еще дольше, — но в конце концов дыры были закрыты, тоннель восстановлен и доступ ветру прегражден.
Когда ему удалось зажечь лампу, он увидел, что Водопьянов лежит в своем мешке под толстым слоем снега и не в силах его сбросить. Руперт стал его откапывать и, видно, задел, потому что Алексей вдруг вышел из себя и крикнул что-то по-русски. Ройсу показалось, что он кричит о самоубийстве.
— Бросьте, и без того тошно, — устало огрызнулся Руперт.
Но измученный Водопьянов и сам затих. Руперт разжег примус, перекидал весь снег в тоннель и, дожидаясь, чтобы фюзеляж более или менее согрелся, залез в мешок, усталый, дрожащий от холода. В их убежище царил хаос, но после восьми часов борьбы со стихией Руперт совсем выбился из сил и понимал, что ему надо отдохнуть.
— Спите! — крикнул ему Водопьянов. — Шторм скоро кончится.
Ройс был так измучен, что сразу уснул. Однако, едва проснувшись, он повернулся к Водопьянову, желая убедиться, что тот ничего с собой не сделал. Водопьянов спокойно лежал на своем месте, но видно было, что у него сильный жар.
Он тяжело дышал, щеки его ввалились, глаза закрывались сами собой. Казалось, даже повернуть голову ему стоило огромных усилий. Но Ройс все же решил с ним поговорить.
— Нельзя сдаваться, Алексей, — сказал он, усаживаясь около русского на корточки и стараясь говорить как можно более бодрым тоном. — Ведь сейчас это только вопрос времени, осталось терпеть месяца два, не больше. Все, что от нас требуется, — это постараться раздобыть к весне немного продовольствия. Я займусь этим, как только станет светлее и можно будет подстеречь тюленя. Тогда мы двинемся в путь, пока лед не начал ломаться.
— Вы так думаете? — тихо отозвался русский и покачал головой. — Вряд ли, Руперт.
— Если вы не сможете идти, — продолжал Ройс, — я повезу вас на санях, которые сейчас строю. Наша льдина, наверно, дрейфует на восток или на юго-восток, так что мы с каждым днем приближаемся к Гренландии или к Земле Пири! Вы уж держитесь, пожалуйста.
Ветер ударил в фюзеляж с такой силой, что все внутри покачнулось и съехало с места.
— Керосин!.. — крикнул Водопьянов.
Керосиновый бак покачнулся, упал набок и тяжело покатился на Ройса, который сидел на корточках возле Водопьянова. Он ударил его в спину, бросил на русского, и тот свалился с кровати.
Снег снова ринулся внутрь, словно разъяренный циклоп, жаждущий истребить людей, которые пробрались в его пещеру. Бак откатился назад. Ройс пытался поймать его и поставить. Снежный тоннель опять обвалился, а го, что осталось от занавеса у входа, мигом превратилось в клочья. Фонарь со стуком упал на пол и погас. Следующий порыв ветра чуть не поднял их в воздух. Фюзеляж подскочил и снова осел.
Превозмогая отчаяние и усталость, Ройс снова принялся за работу.
Поделиться книгой: