Последняя гавань Белого флота. От Севастополя до Бизерты

Идешь по строгим линиям Васильевского острова или бродишь мимо фасадов с лепными якорями, масками, кирасами, скользишь взглядом по узким окнам в старомодных переплетах и невольно веришь, что там, за этими оплывшими от времени стеклами, чего только не перевидавшими на своем беспокойном веку, там, в ветхих книжных шкафах, ящичках дедовских секретеров, в шкатулках с пожухлыми письмами, в чьих-то допотопных семейных альбомах, в связках бумаг и фотографий, погребенных в еще пока не выброшенных сундуках и в запыленных антресолях, там-то и таятся разгадки многих морских тайн... Да что бумаги!.. Сколько драгоценного угасает в сотах памяти нерасспрошенных стариков — последних петроградцев и петербуржанок...

В квартире отставного капитана 2-го ранга Быховского не было ни сундуков, ни антресолей. Его кабинет занимала картотека — мощная машина систематизированной памяти. На мой вопрос о судьбе подводной лодки № 3 Дмитрий Адольфович, выдвинув один из каталожных ящичков, дал точный и исчерпывающий ответ:

— Флагманская лодка дивизиона особого назначения была переброшена в 1916 году на Дунай. Там, базируясь на русский порт Рени, она охраняла стратегический мост от мониторов австро-венгерской флотилии. Как видите, Ризничу выпала честь войти в историю подводного плавания еще и как первому командиру подлодки, действовавшей в речных условиях. Вы бывали на Дунае?

Я бывал на Дунае, и даже заносило меня в зеленый уютный городок Рени на высоком левобережье. Живо вспомнилась быстрая мутная вода в крутящихся воронках и спутанных струях. Там и большому современному теплоходу нелегко, а уж карликовой субмарине и подавно...

— Из Рени, — продолжал Быховский, — Ризнич был направлен в Италию принимать «Святой Георгий». Добирался он туда со своей командой через Персию, Египет, Тунис Видимо, французы переправили его из Бизерты в Специю... Подводная лодка № 3, или «Бычок», как она еще называлась, осталась в Рени, при оккупации Бессарабии ее захватили румыны. Пытались ввести ее в строй, но ничего у них не вышло, разрезали «тройку» на лом.

Обо всем этом Быховский узнал почти из первых уст — от боцмана Грязнова, служившего с Ризничем на подводной лодке № 3.

Как-то на заседание историко-литературной секции при Центральном военно-морском музее, которую возглавлял Быховский, пришел лысоватый старичок с аккуратной бородкой, в старом флотском кителе. Он внимательно и почтительно слушал доклады и сообщения. Вряд ли кто-нибудь из присутствующих догадался тогда, что с этим невзрачным человеком под своды музея вошла живая история российского подплава.

Грязнов начал службу на лодках еще в Русско-японскую войну, то есть с красной строки боевой летописи нашего подводного флота Был инструктором в учебном отряде Щенсновича После Дуная боцманил на большой подводной лодке «Леопард», на ней же выходил в легендарный Ледовый поход, когда в марте 1918 года из Гельсингфорса в Кронштадт, раздвигая метровый лед, ушли от немцев 250 кораблей, ставших ядром советского флота на Балтике. После Гражданской Василий Михайлович обучал краснофлотцев-подводников. Последняя должность — лаборант одной из кафедр высшего инженерного мореходного училища.

Уж Грязнов-то мог многое рассказать и о Ризниче, и о Щенсновиче... У него наверняка могла быть и фотография командира «Святого Георгия»... Быховский отыскал адрес старого боцмана — 14-я линия Васильевского острова, дом № 73, но тут же предупредил:

— Грязнова я не видел давно. Может быть, его уже и нет...

Вскакиваю в такси и мчусь на Васильевский остров, как будто с помощью четырех колес можно обогнать время... Старый доходный дом с лепной осоавиахимовской эмблемой над упраздненным парадным входом. На этажи вела «черная» лестница. Воистину это была черная лестница.

— Опоздали вы годом, — встретила меня вздохом сожаления пожилая женщина, — умер он... в прошлую Пасху... Поехал за тортом и... прямо в трамвае.

— Вы жена Василия Михайловича?

— И жена померла... Мы-то уж новые жильцы.

— Бумаги какие-нибудь остались? Документы, фотографии, письма?

— Да были бумаги. Во двор все выбросили... Жена Грязнова тихо померла, никто не слышал. Она тут с неделю пролежала... запах пошел. Ну и выбросили все перед ремонтом.

Я спустился в каменный колодец двора, раскаленный июльским солнцем. Из распахнутых окон во двор вливались шумы большого дома: надрывались младенцы и магнитофоны, грохотала пальба с телевизионных экранов, на шестой этаж звали Витьку-паршивца, и сыпались с какого-то подоконника «миллион, миллион алых роз»...

Дом жил своей жизнью, и не было ему никакого дела до старого боцмана, игравшего со смертью в глубинах Балтики и Тихого океана... Через этот двор-колодец протекала Лета — река забвения, и мне вдруг стало до боли жаль лысоватого человека в старом флотском кителе, канувшего в ее мертвую воду почти бесследно...

Вместе с ним исчезли в ее черных омутах и все его потаенные суда, умевшие счастливо всплывать, но только не из глубин реки забвения; исчезли и его годки-товарищи, и те фотографии, где они запечатлены рука об руку с ним, боцманом «Леопарда» и подводной лодки № 3, сгинула и общая тетрадь, которой Грязнов поверял свои воспоминания...

Дом № 73 украшала лепная осоавиахимовская эмблема с девизом «Крепи оборону Родины!», и мне захотелось, чтобы рядом были выбиты слова, продолжающие надпись: «...как крепил ее военный моряк Василий Грязнов, живший в этом доме».

СУДЬБА КОРАБЛЯ. Подводную лодку № 3 распропагандированный большевиками экипаж бросил 9 декабря 1917 года в румынском порту Галац. В марте 1918 года корабли австро-венгерской дунайской флотилии, продвигаясь к Измаилу, наткнулись на ее притопленный корпус на участке реки между Галацем и Рени. В октябре субмарину, переименованную в UB-3 и зачисленную в состав австро-венгерского флота, подняли с помощью двух барж и провели по Дунаю до самых Железных Ворот. Затем ее доставили в Будапешт. Весной 1919 года, когда возникшая на обломкам империи Габсбургов Венгерская советская республика пыталась отстоять свою независимость, трофейную подводную лодку из дивизиона Ризнича привели в боевую готовность. К тому времени отчаянный «Бычок» еще раз сменил свой номер и стал подводной лодкой венгерского флота U-63. Ею командовал подводник бывшего австро-венгерского флота капитан-лейтенант Андор Хертеленди. Он провел серию пробных погружений на Дунае против военно-морских казарм в Обуде. Сведений об участии U-63 в боях за Будапешт не имеется. Последнее упоминание о ней в документах относится к 1921 году, когда многострадальный «Бычок», он же подлодка № 3, UB-3 и U-63, был разобран на металл в месте своей последней стоянке в Уйпеште (район Будапешта).

ОНА УТОНУЛА...

Наверное, столичные штабисты, которые подбирали командира на «Святой Георгий», понимали, что подводник, совершивший самый дальний свой лодочный переход одиннадцать лет назад по прибрежному маршруту Либава — Кронштадт и волею судеб всю войну проторчавший у причальных стенок Пернова и Рени, — не слишком удачная кандидатура для столь рискового дела, как перегон подлодки-малютки вокруг Европы из Средиземного моря в Белое. Но назначению Ризнича в этот опаснейший поход предшествовало одно чрезвычайное происшествие, о котором бы мы никогда не узнали, если бы в 2000 году в Россию не вернулось из американского города Лейквуда огромное архивное сокровище, переданное потомками русских моряков-эмигрантов на свою историческую родину. Это был контейнер с письмами, фотоальбомами, дневниками, журналами, издававшимися морскими офицерами на чужбине, рукописями воспоминаний и неизданных книг. Разбирать это сокровище, поступившее в Российский фонд культуры, было поручено историку старого русского флота Владимиру Викторовичу Лобыцыну.

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Владимир Викторович Лобыцын, капитан 2-го ранга в отставке, сотрудник Института океанологии и океанографии, служил родному флоту на ниве исторических разысканий до последнего дня жизни. Благодаря его огромному подвижническому труду были спасены от забвения сотни достойнейших моряков-офицеров, не поступившихся честью и не предавших свое Отечество. Книга «Мартиролог русской военно-морской эмиграции», кропотливо составленный и образцово изданный Лобыцыным, стала, пожалуй, главным трудом его жизни. И если в ней нет имени капитана 2-го ранга Ивана Ризнича, значит, можно уверенно полагать: погиб он вовсе не за рубежом...

Именно Владимир Лобыцын, который тоже увлекся судьбой командира «Святого Георгия», и показал мне найденную в эмигрантском архиве пожелтевшую телеграмму морского министра адмирала А. Русина. Она была адресована в Ставку Верховного главнокомандующего, находившуюся тогда в Могилеве, — графу Капнисту, представителю военно-морского флота, и датирована 11 сентября 1916 года:

«Адмирал Веселкин телеграфирует: “Старший лейтенант Ризнич отказался исполнять мое приказание руководить работами по изготовлению донных мин, что я ему предложил как водолазному офицеру. Он мотивировал свой отказ невозможностью покинуть на время подводную лодку и в присутствии офицеров вел себя возмутительно вызывающе со мной. Я временно его отстранил от командования и прошу срочного распоряжения об экстренной его замене и немедленного отправления его из Рени, а также об отрешении его от должности командира и начальника дивизиона с оставлением на время войны без назначения на суда Действующего Флота, как протестованного мной.

Основание: пункт 5-й ст. 75, книга 17-я.

Адмирал. Веселкин[8]».

Телеграмма от графа Капниста 16 сентября 1916 года:

«Адмиралу Веселкину.

Подводник лейтенант Шмидт выехал в Рени 16 сентября. Капнист».

По сути дела, старший лейтенант Ризнич был прав: изготавливать донные мины должны минеры, а не водолазные офицеры. Беда, коль пироги начнет печи сапожник... Другое дело, в какой форме выразил он свой отказ. Вообще-то, дисциплина на Дунайской флотилии была аховой, на Дунай ссылали из Севастополя штрафованных матросов, да и офицеров тоже.

Судьба Ивана Ризнича отчасти напоминает судьбу Александра Маринеско — тот же своенравный независимый характер, то же бесстрашие, когда дело касается великого риска, и вечное недовольство начальства. Один совершил поход века, другой — атаку века. И оба получили свое признание, свои награды — посмертно, спустя многие десятилетия.

Итак, из Рени строптивого командира дивизиона особого назначения старшего лейтенанта Ризнича отозвали на Север. Возможно даже, не столько для тою, чтобы убрать с глаз обиженного им адмирала, сколько препоручить ему, знатоку подводных лодок уникального проекта 27-в, подъем затонувшей осенью 1915 года подводной лодки № 2.

Дело заключалось вот в чем. Ввиду того, что навигация на Белом море недолгая, решено было отбуксировать субмарины в незамерзающую Екатерининскую гавань Кольского залива — в Александровск-на-Мурмане. Однако в пути случилась беда.

«11 октября обе подводные лодки, — доносил старший лейтенант Ризнич, — вышли на буксире парохода “Сергей Витте” под конвоем вспомогательного крейсера “Василий Великий”. 15 октября при сильном западном ветре и крупной волне при переходе от острова Сосновец к Йокоганьскому рейду ПЛ № 2 сорвалась с буксира и затонула. Личный состав находился на “Витте”. Точное место гибели установить не удалось».

Спустя девяносто лет в том же Баренцевом море, следуя во все ту же Екатерининскую гавань, и тоже осенью, затонула шедшая на буксире списанная атомная подводная лодка К-159. Ее экипаж в отличие от ПЛ № 2 шел не на буксире, а в прочном корпусе атомарины, и потому погиб, когда оборвались понтоны...

Лейтенант Ризнич, зная невысокие мореходные качества своих карликовых субмарин, возражал против буксировки их в осенние шторма, но командующий флотилией Северного ледовитого океана контр-адмирал Ивановский настоял на этой операции.

Весной 1916 года злополучную субмарину удалось обнаружить, о чем и было доложено в морской штаб Верховной Ставки:

«Мортшаверху. 16 апреля 1916 г. Из Иоканьги начальник телеграфа сообщил, что у берега в заливе усмотрена наша потерянная подводная лодка. Главная телеграфировал Кроткову послать туда судно. “Вайгач” прошел Святой Нос. А “Беллавенчер” пришел в Александровск-на-Мурмане. Штенгер». Была сформирована команда водолазов с опытнейшими водолазными офицерами лейтенантами Н. Павлиновым и Китаевым. Вскоре командующий флотилией Северного океана контр-адмирал Угрюмов доносил из Архангельска в Генмор: «Для спасения подводной лодки, найденной в Святоносской бухте, из Александровска послан тральщик “Восток” со старшим офицером заградителя “Уссури” Чуть позже адмирал докладывал начальнику Морского Генерального штаба:

«...Лодка закреплена двумя тросами, караул поставили. При осмотре проломов корпуса не замечается. На рубке с обеих сторон стоит цифра “2” Крен на правый борт. Укрепления двумя тросами считаю надежными. Угрюмов».

Однако судоподъемные работы затянулись из-за плохой погоды и других причин. На смену лейтенанту Шмидту, руководившему подъемом, был направлен старший лейтенант Ризнич. Он прибыл к месту работ в начале октября. Но подводной лодке № 2 суждено было навсегда остаться на дне морском Морской министр адмирал Григорович наложил резолюцию: «Лодку надо исключить из списков. Не стоит тратить деньги».

Так или иначе, но Ризнича хоть и отрешили от командования дивизионом, но все же оставили на «судах Действующего флота», назначив его командиром малой подводной лодки № 1, стоявшей в Александровске-на-Мурмане (ныне город Полярный), лейтенанта Вячеслава Шмидта 3-го отправили на Дунай командовать подводной лодкой № 3.

Обоих офицеров связывала добрая дружба и совместная эпопея по переброске субмарин из Ладоги на Север. На память о крутом повороте судьбы они сфотографировались в Архангельске. Этот уникальный снимок с автографом старшего лейтенанта Ризнича тоже попал в Россию с лейквудским архивом, и его тоже разыскал среди многих прочих Владимир Лобыцын.

СТАРОЕ ФОТО. В резном кресле студийного мастера сидит гологоловый морской офицер в кителе. Рядом стоит его товарищ — лейтенант Вячеслав Шмидт. На лицах — ни тени печали, хотя оба понимали: возможно, расставались навсегда. Война есть война.

Ризнич не долго пробыл в опале. В начале декабря 1916 года морской министр адмирал А. Русин утвердил решение генмора о назначении старшего лейтенанта Ризнича командиром подводной лодки, построенной итальянцами по российскому заказу. Остается гадать, что это было — особое доверие известному ратоборцу за подводный флот или своего рода почетная ссылка с непредсказуемым исходом. Ведь шанс был не столько отличиться, сколько сгинуть в коварном Бискае или угодить под торпеду германского подводного рейдера... Ризнич после многих лет вынужденного бездействия принял это назначение с радостью. Он верил в себя, верил в стойкость и храбрость русского матроса, верил в свою счастливую звезду.

«Найти себе команду дружную и которой можно вполне довериться, — писал он еще до войны, — не так трудно, если принять во внимание громадный контингент желающих плавать на подводных судах».

Именно такую — дружную — команду и подобрал себе старший лейтенант Ризнич. Ее костяк составили матросы и унтер-офицеры с подводной лодки № 1. А для покидаемой субмарины Ризнич сформировал и подготовил другую команду, которую возглавил лейтенант Николай фон Дрейер. Тот самый Дрейер, выведенный Валентином Пикулем в качестве одного из героев романа «Из тупика».

И тут самым неожиданным образом перед Иваном Ризничем возникла еще раз тень Александра Пушкина. Дело в том, что в семье Дрейеров хранился портрет Пушкина, написанный с него в раннем детстве. Этот портрет был передан Надеждой Осиповной, матерью поэта, дочери домашнего врача в подарок и передавался потом из поколения в поколение, как драгоценнейшая реликвия. Разумеется, Ризнич о том и знать не знал, поскольку все разговоры с лейтенантом Дрейером шли вокруг подводной лодки № 2, комплектации нового экипажа и прочих служебных дел. Но дух Пушкина витал над ними под северным небом, и сегодня, кажется, пушкинская строка про моря и про «гад подводных ход» была тоже провидческой, как и многое из того, что он сумел предсказать. Могли бы они подумать тогда, Ризнич и Дрейер, что через несколько лет примут почти одну и ту же судьбу, здесь же, в Архангельске.

Лейтенант фон Дрейер после октябрьского переворота служил штурманом на ледоколе «Святогор» (потом «Красин»), который ходил под красным флагом. В 1919 году заболел тифом и слег в гарнизонном госпитале Архангельска.

РУКОЮ ПИСАТЕЛЯ. «...Город весь во власти террора, гремел выстрелами — убивали, — писал Валентин Пикуль в “Легенде об одном портрете”. — И тогда в госпитале появился двоюродный брат штурмана — капитан 2-го ранга Георгий Ермолаевич Чаплин.

— Тащите его во двор! — повелел он.

Николай Дрейер был вынесен на носилках из больничной палаты, и брат расстрелял брата... Тут же, на дворе!

...Мне осталось сказать последнее. Память о лейтенанте Н.А. Дрейере была слишком дорога жителям Архангельска, и после изгнания с Севера интервентов ледокол “Иван Сусанин” получил новое имя — “Лейтенант Дрейер”! В самые трудные годы Советской власти он охранял наши полярные рубежи, а в 1922 году погиб в Чешской губе, затертый жестокими льдами...»

Над рубкой малой подлодки взвихрялась большая история... А экипажу ее предстояло большое и историческое плавание. Но сначала надо было попасть из Александровска-на-Мурмане в далекую Италию, на самый каблук ее «сапога» — в Специю.

Одно время ходила такая легенда, будто экипаж «Святого Георгия» сплошь состоял из младших офицеров, переодетых в матросское платье. Но это не более чем легенда. Все пятнадцать человек команды были натуральными матросами и унтер-офицерами, вызвавшимися идти в опасное плавание добровольно. Офицерские же погоны носили на лодке кроме Ризнича лишь двое: штурман лейтенант барон фон А. Ропп и подпоручик по адмиралтейству М. Мычелкин. Оба бывалые моряки, прошедшие в буквальном смысле и огонь, и воду...

Барона Александра Эдуардовича фон Роппа, потомка древнего рыцарского рода, Ризнич пригласил из «клуба самоубийц», как тогда называли дивизию траления Балтийского моря. Лейтенант фон Ропп командовал в ней тральщиком № 1 и весьма отличился при тралении Моонзунда. До того Ропп служил на крейсере «Аскольд», штурмовавшем вместе с английской эскадрой дарданелльские форты.

Еще раньше — в 1908 году—мичман Ропп вместе с другими моряками линейного корабля «Слава» и всей гардемаринской эскадры участвовал в спасении жителей Мессины, разрушенной мощным землетрясением. На мундире его рядом с орденом Станислава поблескивала серебряная итальянская медаль «За оказание помощи в 1908 году в Сицилии и Калабрии»...

На флоте служил и его родной брат фон Ропп 2-й, оставшийся после Гражданской войны в Бизерте.

Подводный стаж Александра фон Роппа был невелик: в январе 1915 года он был назначен в бригаду подводных лодок для прохождения краткосрочных офицерских курсов подплава. Затем стажировался на подводных лодках «Кайман» и «Крокодил». Однако полностью курс подготовки не прошел — был отчислен из бригады по состоянию здоровья и назначен на дивизион подводных лодок особого назначения.

Вахтенный начальник подпоручик по адмиралтейству Михаил Алексеевич Мычелкин прошел все ступени флотской службы: матрос, кондуктор, офицер. Немало морей избороздил он на своем веку. Воевал во время боксерского восстания в Китае на канонерской лодке «Сивуч». Участвовал в штурме крепости Таку в 1900 году. Первую мировую встретил на крейсере «Жемчуг», ходил на нем в Индийский океан и уцелел, когда в Пенанге немецкий рейдер «Эмден» торпедировал «Жемчуг» во время ночной стоянки. Однако опыта в подводном плавании почти не имел. В 1915 году занимал должность старшего баталера штаба командующего Сибирской флотилии. Затем перевод на Север. На дивизионе особого назначения он исполнял обязанности ревизора, то есть занимался хозяйственно-снабженческими делами. Так что из всех офицеров только один командир и был настоящим подводником. Его опыта должно было с лихвой хватить на весь экипаж.

Проблема сплоченности экипажа, психология взаимоотношений командира подводной лодки и членов команды волновали Ризнича не меньше, чем техническая сторона подводного плавания. «Что лучше, — задавался он вопросом, — будет ли командир отделен от команды и управлять лодкой отдельно или команда будет иметь возможность все время следить за командиром? Мне кажется, что где бы то ни было и что бы ни делалось, но если от действий другого зависит наше благосостояние, а тем более жизнь, то удивительно хочется быть в курсе дела и кажется очень тяжелым не иметь возможности следить за всеми действиями лица, в руках которого находится наша жизнь».

Команде «Святого Георгия» повезло: у нее был не просто отважный командир, но командир-психолог...

Командир был назначен, подобран был экипаж, а между тем вопрос о передаче лодки России все еще висел в воздухе. Истощенная затянувшейся войной царская казна не могла выплатить заводу те миллионы, которые оговаривались в контракте. Союзники-англичане обещали кредит, но не очень торопились.

Тем временем, ничего не зная о закулисной борьбе дипломатов и финансистов, экипаж подводников под командованием старшего лейтенанта Ризнича начал свою военную одиссею...

Дмитрий Быховский ошибался, прокладывая маршрут Ризнича в Италию через Персию, Египет, Тунис. Путь русских моряков пролегал через Англию, Францию, а затем — Средиземным морем — в Италию. Он известен с точность до каждого дня, благодаря чудом сохранившимся письмам старшины машинной команды унтер-офицера Кузьмы Александровича Ильяшенко.

СКРИПКА СТРАДИВАРИ НА БОРТУ «СВЯТОГО ГЕОРГИЯ»

Февральская революция грянула в разгар последних приготовлений к поездке в Италию. Ризнич полагал, что теперь все отменят дробь походу, но, несмотря на эйфорию «великой и бескровной», его небольшой экипаж, облаченный в бушлаты первого срока и новенькие ботинки (выдали для заграничного вояжа все новенькое), сел в Романове-на-Мурмане на борт английского парохода и 1 марта 1917 отбыли в Англию. В Ливерпуль прибыли ровно через неделю. А на следующий день — 10 марта — русских моряков отвезли в Лондон, где российские эмигранты и сочувствующие им англичане устроили митинг в поддержку революции в Петрограде. Русских моряков, только что прибывших из эпицентра событий, встретили в Альберт-холле восторженно. Унтера-офицера Ильяшенко, как имевшего революционный опыт в мятежах 1905 года, посадили в президиум, и он сидел рядом с Максимом Литвиновым, будущим министром иностранных дел СССР.

А старший лейтенант Ризнич, пока шел митинг, прогуливался со своими офицерами по Пикадилли. Они еще не догадывались, чем обернутся для них все эти революционные восторги.

Однако война продолжалась, и Россия под эгидой Керенского продолжала вести бои на суше и на море.

«14 марта 1917 года из Лондона в Генмор.

Старший лейтенант Ризнич прибыл в Лондон в пятницу вечером Просит перевести из команды “Пересвета” на подводную лодку одного телеграфиста и двух минных машинистов.

Морской агент контр-адмирал Волков».

15 марта русские подводники пересекли Ла-Манш и через Амьен прибыли в Париж, затем в Лион, а оттуда поездом — в Милан и далее электропоездом прибыли ночью 22 марта в Специю, где их поджидала новая подводная лодка.

Итальянские власти встретили моряков из мятежной России настороженно. Только что за революционные выступления им пришлось удалить из Специи экипаж ремонтирующегося русского парохода «Млада». Но подводники дружно занялись делом—изучением механизмов нового корабля и доводкой их до рабочего состояния. Старшина машинной команды унтер-офицер Ильяшенко уехал вместе с Ризничем в Турин принимать на заводе «Фиат» двигатели для своей субмарины, которая пока еще носила итальянское имя «Сцилла». Ризнич доверял толковому 32-летнему старшине-машинисту. Два года назад он вручил ему в Вологде серебряные именные часы с дарственной надписью: «За спускъ лодокъ въ Вологде. От Старш. Лейтен. Ризнич и Лейт. Шмидт». С этими часами Ильяшенко не расставался до конца жизни.

Была у унтер-офицера Ильяшенко одна страсть — скрипка. Он захватил с собой в Италию свой простецкий инструмент и скрашивал часы досуга команды весьма неплохой игрой. Слушали русского скрипача в морской форме и итальянцы. Однажды один из них, отозвав старшину в сторонку, предложил «маэстро» приобрести скрипку работы самого Страдивари. По случаю и по сходной цене Ильяшенко не поверил в такой подарок судьбы. Но под потемневшим лаком явно старинной скрипки проступал фирменный знак — «Antonius Stradiuarius. Cremonsis. Faciebat Anno 1723».

И сердце у Ильяшенко дрогнуло, отдал за драгоценный инструмент все свое заграничное жалованье за все месяцы вперед.

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Кузьма Александрович Ильяшенко родился в 1885 году в Курской губернии, селе Глушково Рыльского уезда. Работал в Николаевском военном порту. Рассчитан в 1905 году за участие в забастовках. В 1907 году безработный Ильяшенко поступил на военную службу в Балтийский флот. Служил в Учебном отряде подводного плавания мотористом Совершил поход на подводной лодке «Святой Георгий» из Специи в Архангельск. В 1918 году вернулся в родной Николаев, откуда вскоре ушел с отрядом моряков-черноморцев воевать с белыми. После Гражданской работал на Черноморском судостроительном заводе. Попал под немецкую оккупацию. Был сбит немецким мотоциклистом, тяжело повредил ногу, долго болел. Скончался в послевоенные годы.

Все это открылось самым неожиданным образом. В начале 90-х грянула так называемая «перестройка» с приватизацией, ваучеризацией и прочей чертовщиной. И без того небогатый российский народ обнищал враз и надолго. Люди, как после «перестройки» 1917 года, понесли продавать вещи, чтобы свести концы с концами. У ворот того же Преображенского рынка, где когда-то на складе макулатуры я наткнулся на старые газеты с заметкой об угоне «русской подводной лодки», вытянулись предлинные шпалеры торговцев поневоле. Слезы наворачивались на глаза при виде бабулек, которые выставляли на продажу кто горшочек с геранью и пузырек валокордина, кто давно вышедшие из моды дочкины туфли, пластмассовые расчески, чашки, ложки, поварешки... Ложки отнюдь не серебряные, как в послецарские времена, а из нержавейки, а то и вовсе алюминиевые. Деды продавали старые армейские ремни, стираные гимнастерки, болты, гвозди, молотки, долота и прочий «струмент». На меня, как, впрочем, наверное, и на других москвичей, которые слыли состоятельными, как-никак, писатель, обрушился поток самых неожиданных предложений.

Мне предлагали купить лунный глобус и старинный фотоаппарат с пневматическим спуском — от резиновой груши, собрание сочинений Гарина-Михайловского и коллекцию армейских пуговиц времен Крымской войны, дозиметр и действующий полевой телефон... На такой волне всплыла передо мной и скрипка Страдивари, та самая, которую доставил из Италии в Россию унтер-офицер Ильяшенко на подводной лодке «Святой Георгий». Привез ее в Москву на продажу кто-то из потомков старшины машинной команды и вышел на меня. Денег на приобретение столь дорогого и к тому же не нужного мне инструмента (разве что как реликвию, связанную со «Святым Георгием») у меня не было. К тому же накануне знакомства с продавцом шедевра Страдивари в газете «Советская Россия» вышла статья «Фальшивый автограф», где директор государственной коллекции уникальных музыкальных инструментов В. Куликов рассказывал:

«...После показа телевизионного фильма “Визит к Минотавру” к нам в госколлекцию ежедневно приходят по 10—15 писем с сообщениями о находках ценных инструментов. Без преувеличения могу сказать, что за это время мы осмотрели не менее тысячи скрипок, но, увы, подлинных изделий Страдивари не обнаружили... Массовое, поточное производство подделок было налажено, кроме Италии, во Франции, Англии, Польше, в ряде других стран. Причем некоторые фирмы даже не стремились нарочно ввести в заблуждение потомков, для них клееная этикетка с именем Страдивари — знак признания и уважения к мастерству великого мастера из Кремоны. Но вместе с тем было немало фирм, которые, копируя автографы, хотели подороже сбыть свою продукцию...»

... Во время нашей беседы Владимир Михайлович несколько раз брал телефонную трубку. Звонили из разных городов страны, сообщали: «Найдена скрипка Страдивари!»

Короче, я так и не стал счастливым владельцем раритетной скрипки, но зато познакомился с родственниками бывшего механика «Святого Георгия» (по существу, Ильяшенко выполнял на лодке обязанности инженера-механика) и узнал, во-первых, точный маршрут и точную хронологию командировки Ризнича с экипажем из Мурмана в Италию, а во-вторых, познакомился с замечательными потомками машинною старшины. Его сын стал видным конструктором подводных лодок в питерском бюро «Малахит», а дочь Ирина Кузьминична служила военным врачом в медсанбате той самой 150-й Идрицкой стрелковой дивизии, чей флаг был водружен над поверженным Рейхстагом в победном мае 1945 года. Но это уже другая история.

Ирина Кузьминична написала мне несколько писем, куда включила и отрывки и из писем отца времен Первой мировой войны. В них — живые штрихи быта российских перводподводников в Либаве:

«...Вот сейчас пишу, а рядом в комнате граммофон вовсю орет, а братва в домино на квас, колбасу и конфеты очки зажимает, шары по биллиарду катает да друг над другом подтрунивают — кому уши приделают или лопухи (они же уши) обобьют. А как обобьют, тогда и запевают: “Ой, вы уши, мои уши, уши длинные мои на мотив “Солнце всходит”.

...Сегодня был в городе в театре, смотрел “Фауста”, хотя опера и на итальянском языке, но все-таки понял...

Новостей особенных нет, разве что у нас в отряде теперь живет медведь, а имя ему Машка. Это “Сигу” (подводной лодке. — Н.Ч.) подарок.

В четверг мы ходили в море, и в тот же день как раз пришло одно судно из-за границы, а на нем есть и бывшие подводники-офицеры. И вот они в Норвегии купили медведицу “Сигу” в подарок. И когда вели ее с “Сига” в отряд, она как испугалась музыки да бежать в лес. А мы за ней и никак не возьмем ее в руки, все выворачивалась, если удавалось схватить. А мне палец порядочно укусила. И теперь Машка ходит ночью по роте — то одеяло с кого-нибудь стащит, то одежду посбрасывает, то по шкафчикам лазает. А наш командир оставил ее ночевать в своей каюте, так за ночь она у него все там побила и по полу раскидала. А днем по роте целая толпа матросов за ней ходит, борются с ней, валяют ее, перекидывают, покамест не удерет...»

Из письма от 5.09.1914 года:

«...У нас задержали шведские и германские коммерческие суда, за которыми мы смотрим, и вот на одном из шведских пароходов пишу это письмо... У нас в Либаве вокзал переполнен выезжающими жителями и запасными.

...Теперь вот опишу, как я уходил из Либавы на войну. В последние часы перед уходом вышли мы все во двор, составили ружья и ожидаем приказаний. Между тем я все придумывал, как захватить с собой скрипку. В последний раз сыграли кто на чем. Потом приказали строиться и уходить. Гармонии и гитары так и оставили во дворе, старьевщики еще при нас собирали их в свои мешки. Был слух, что мы уходим на передовые сухопутные позиции. И вот сверх прочего всего вооружения прицепил я и скрипку свою за спину. Ребята тоже говорят: “Бери!” Нашли в отряде кусок канифоли и вышли. Васе (это Шершову) я говорил дорогой к вокзалу: “Буду нести, пока не надоест, а потом брошу или отдам кому- нибудь”. А он говорит: “Неси, неси, если тяжело будет нести, я буду подсменять!” В вагоне, конечно, скрипка послужила. И Сережа Косолапов даже про свою молодую жинку забыл на время. Все “Псковскую” под скрипку напевал. Приехали в Петроград, и там меня один нечаянно штыком под глазом оцарапнул. Фельдшер постарался и всю голову мне забинтовал. От строя отстал и поехал с лазаретом на подводе с ружьем. Бабы как увидали: “Раненый, раненый!” А с другой стороны посмотрели, увидели скрипку — смеются. И на самом деле смешно: несмотря на то, что за пазухой патроны, табак, трубка, сверху тоже патроны, сумка с сухарями, ружье, шинель и... скрипка со смычком. Только вот не знаю, как улажусь с нею (со скрипкой. — Н.Ч.) на подводной лодке...

Теперь две наших лодки заканчивают, и скоро уйдем в Ладожское озеро на пробное погружение».

Ирина Кузьминична писала: «К сожалению, здесь мало о Святом Георгии , но это все равно из морской жизни... А из Италии было только одно письмо — из Турина. Может быть, где-нибудь осталось в Ленинграде? Но, кажется, взяла все. Из писем узнала, что папа за 10 лет службы плавал на учебном судне “Океан”, на подлодках № 1, № 2, № 3, на “Сиге” (наверное, там была очень дружная команда, так как в письмах — “наш «Сиг»”, наш Сиговский ) и закончил службу на “Святом Георгии”.

Цыганка в Специи нагадала ему долгую жизнь и избавление от смертельной опасности. “Святой Георгий” был послан на боевое задание, но был отозван, вместо него погибла другая (итальянская) лодка. Отец жил, не веря, что доживет до 70 лет. Но дожил.

Остались у нас: 1. Папины карманные часы “За спускъ подводныхъ лодокъ в Вологде от ст. лт. Ризнич”. 2. Медаль “За храбрость” 3 ст. (кажется, за спасение итальянского судна). 3. Ленточка с бескозырки “Сигъ” 4. Портсигар с надписью “Лучшему стахановцу завода Марти т. Ильяшенко К.А. в день трехлетия стахановского движения. 29 авг. 1938 г.”. (Папа все время работал на судостроительном заводе, теперь он называется ЧСЗ — Черноморский судостроительный завод — машинистом на плавдоке.)

Остались и путеводители тех лет по Лондону, Лиону, Турину, Генуе, а также по кладбищу Стальено (Staglieno) в Генуе, где был потом во Вторую мировую войну похоронен Федор Полетаев.

Папин младший брат (моложе папы почти на 20 лет) 35 лет прослужил на Тихоокеанском флоте на гражданских судах механиком. Он плавал на т/х “Смоленск”, когда они ходили за челюскинцами. Запомнился мне один его рассказ. Во время Великой отечественной войны пришли они в Сан-Франциско. Дядя Петя с товарищами зашел в ресторан, и сели они за столик, где сидели два негра. К ним подошел официант и сказал, что есть свободные столики, почему сели с неграми? Наши, конечно, не пересели. А когда официант ушел, негры под столом пожимали им руки. Я это иногда студентам своим рассказывала.

Всего доброю! Ирина Кузьминична Ильяшенко».

Такая вот история со скрипкой Страдивари, и не только с ней.

Но вернемся в Италию 1917 года, на подводную лодку под Андреевским флагом.