Рандеву и другие рассказы (сборник)

Может статься, он заболел какой-то смертельной болезнью и боялся умереть в любую минуту?.. Нет, загадка оказалась бы явно не по зубам членам клуба. Ведь управляющий банком взялся за устройство не только своих денежных дел. Он занялся и делами некоего Сэма Коллинза, ловца крабов. Да-да, как раз сейчас Фергюсон составил распоряжение, по которому Марта Коллинз, жена вышеупомянутого Сэма Коллинза, а также все прочие, кто находился на его иждивении, должны ежеквартально получать определенную сумму денег.

Ну и ну! Молтби, что за мрачные тайны завелись у твоих жителей? Джентльмены из яхт-клуба, что творится прямо у вас под носом?

Вечером в среду Фергюсон наконец вздохнул с облегчением и, оторвавшись от бумаг, откинулся на спинку кресла. Документы лежали перед ним на столе, аккуратно разложенные и снабженные ярлычками. Работа окончена. Все приведено в порядок. Ничего больше делать не нужно. Он оглядел знакомые стены. Бюро с поднимающейся цилиндрической крышкой, справочники, однотонно-коричневые обои, висящая в углу карта. Странно, что после стольких лет он не чувствовал никакой привязанности к этим вещам. Никаких сожалений.

Фергюсон встал и потянулся. Потом поправил галстук и поглядел на себя в маленькое зеркало на каминной полке.

– Тебе шестьдесят лет, – сказал он себе, – почти шестьдесят один. А что ты затеял? Старый ты олух!

И рассмеялся.

Двадцать минут спустя Фергюсон стоял возле своей яхты на илистой отмели у выхода из бухты. Прошло всего три недели, а яхту было не узнать. Мачта отчищена и отполирована, корпус покрашен, палуба отдраена. Такелаж на месте, грот натянут. Парус, конечно, неказист, цвет его скорее коричневый, местами видны заплатки, но он еще крепок. И внизу, в трюме, все в полном порядке. Подушки в каюте, и настенные часы, и примус. Даже шкафчики в камбузе теперь не пусты. И в кладовке полно посуды. Фергюсон оглядел все закутки яхты. Нет, ничего не забыл.

– Сэм, – позвал он негромко. – Сэм, ты где?

Из-за дверцы рубки показалась знакомая борода.

– Тут я, сэр, – отозвался сиплый голос. – Смотрю, значит, все ли устроено по бристольской моде.

Жена Сэма обреченно вздохнула бы, увидев, как выглядит ее муж. Свитер в пятнах мазута, резиновые сапоги заляпаны грязью и присыпаны угольной пылью. Подозрительного вида старая клеенчатая шляпа сдвинута на затылок. А в углу рта торчит окурок.

– Где же твой воскресный костюм, Сэм? – подмигнул ему Фергюсон.

– Да боже правый! Вот уж нашли что спросить! – Сэм даже в лице переменился. – Я, сударь, загнал его по-тихому в Молтби. А что, не пропадать же добру? Парень, которому я продал, и так взял костюмчик считай что даром.

– Ну и ладно, Сэм. Больше нам с тобой тугих воротничков не носить. Пропади они пропадом, эти костюмы!

Они поднялись на палубу.

– Когда прилив?

– Да через полчаса, я думаю, сэр. А завтра к утру будет еще на два фута повыше.

– Думаешь, поплывет?

– А то! Как миленькая. Нет, с ней хлопот не будет.

– Ну и отлично, Сэм. Полагаю, в таком случае у нас все готово. Завтра буду здесь как штык. Ну что, не жалеешь, а?

Сэм только сплюнул в воду.

– А какую обещают погоду?

– Ветер попутный. Будет сильно задувать юго-восточный, вот увидите. Но она выдержит. Чтобы ее потопить, надо что-нибудь пострашнее, чем летний бриз.

– Надеюсь, ты прав, Сэм.

Фергюсон забрался в лодку Сэма. Буквы на корме яхты были уже не выцветшими, а четкими, они гордо и смело глядели в лицо миру: «Adieu Sagesse»!

Фергюсон и Сэм с улыбкой переглянулись и немного помолчали.

– Ну, до завтра, Сэм!

– До завтра, сэр!

Фергюсон поднимался по крутой лестнице, которая вела к его дому – «Каштанам». Вдали за холмами уже садилось солнце. Темно-оранжевое, грозное. Сгущались серые тучи. У выхода из бухты равномерно шумел прибой.

Дождь, ветер – какая разница? Внизу, прямо под ним, лежал Молтби, уютный и безопасный. Как он ненавидел навеки поселившийся тут дух лицемерия! Чопорные, аккуратные дома, узенькие садики, помпезные цветы, посыпанные галькой дорожки. Старые девы вечно подглядывают из-за закрытых ставень. Отставные офицеры вышагивают по эспланаде. Прихожане, клубное общество, любопытные лавочники, угодливые портовые власти… – все они растоптали живую душу Молтби и навеки запечатали ее клеймом с черепом мертвеца и убийственными словами: «Приморский город».

Ох, как он их всех ненавидел!

Только чайки здесь живые и настоящие, чайки и безмолвные, тяжелые воды бухты. Дух, который все еще таится под булыжниками рыночной площади. Дым, который курится из труб сбившихся в кучу домов. Крики грачей по вечерам. Высокие молчаливые деревья на склоне холма. Спокойная красота моря после заката. Нежные белые туманы после летних дождей. Вот и все, что останется в памяти.

Куда бы он ни поплыл, он унесет в душе любовь к этим вещам – но не к Молтби; Молтби мертв, так что ему нечего жалеть и бояться нечего. Его ждало неведомое – прекрасное, пьянящее, бесконечное. И зов в душе звучал все сильнее, все неотвратимее. Зов самой жизни. В свои шестьдесят один он стоял на пороге осуществления мечты.

Фергюсон откинул голову назад и засмеялся. Да, он стар, стар, но это не важно. Кому какое дело? Мир принадлежит ему.

Его последний вечер. Вечер, как многие другие. Он вспомнил, что на ужин приглашен Трэверс, и представил себе сцену в столовой. Новое платье Хелен. Шумное дыхание прислуживающей за столом горничной, когда она усердно раскладывает овощи. Лучший дом в Молтби.

– Ну и забирайте его! Все забирайте! – выкрикнул он вслух.

Adieu, sagesse! Едва войдя в дом, он услышал громкий смех жены, доносившийся из гостиной. Кто-то из дочерей завел граммофон. На столике в прихожей лежала шляпа достопочтенного Трэверса. Фергюсон глянул на нее искоса, и в глазах у него сверкнул огонек. Он намеревался повеселиться – в первый и последний раз повеселиться в Молтби.

– Ричард, ради бога, где ты пропадал? – набросилась на мужа недовольная миссис Фергюсон. – Через минуту ударят в гонг. Ты же прекрасно знаешь, что мистер Трэверс приглашен к нам на ужин.

– Знаю, знаю. Потому и припозднился. Нарочно тянул до последнего момента, – весело ответил Фергюсон.

Миссис Фергюсон в изумлении открыла рот. Девочки оторвались от граммофона и уставились на отца. Что же касается достопочтенного Трэверса, то он вытащил из кармана большой носовой платок и шумно прочистил нос: какой ужас, какой стыд – бедолага уже успел напиться.

– Как поживаете, Фергюсон? – спросил гость, делая вид, будто не заметил несчастную ремарку хозяина. – Что-то я вас в последнее время нигде не вижу. Кроме как в церкви по воскресеньям, разумеется.

– Не знаю уж, в чем дело, может, осень так действует, – провозгласил Фергюсон с самой невинной улыбкой, – но только в последние недели я сплю в церкви гораздо крепче, чем обычно. Да ведь и ты тоже, дорогая! – обратился он к жене. – Я заметил, что в прошлое воскресенье ты проснулась после проповеди, только когда миссис Дрюс запела «Мир небесный, мир благой!».

Миссис Фергюсон побагровела, как пион. Дочери закашлялись. А преподобный Трэверс наклонился пониже – якобы погладить спаниеля.

Раздался удар гонга, и раскрасневшаяся хозяйка повела всех в столовую.

Прямо с порога преподобный незаметно скосил глаза на буфет. Увы! Все именно так, как он опасался. Графин с виски наполовину пуст. Плохо дело: хозяин дома уже на полпути к белой горячке. Скорее всего, прячет спиртное у себя в спальне.

Все расселись, всем было не по себе – всем, кроме хозяина дома, который никогда в жизни не чувствовал себя лучше.

Суп съели в молчании. Никто не решался заговорить. Время шло. Звук жующих челюстей, казалось, становится все громче.

Ближе к концу трапезы пастор припомнил обещание, данное членам клуба: вывести Фергюсона на чистую воду.

– Удивительно, как у нас в Молтби переменилась молодежь, – начал он, старательно очищая грушу. – Похоже, они не способны думать ни о чем, кроме своей внешности. Сегодня днем я прогуливался по Хай-стрит и не мог надивиться: некоторые молоденькие продавщицы одеты так, словно собрались в театр. Платья без рукавов, шелковые чулки, лица напудрены и накрашены. Порой у меня поневоле возникают сомнения в их добропорядочности.

– Ну полно, мистер Трэверс, не надо преувеличивать! – воскликнула миссис Фергюсон. – Им просто нравится, чтобы кожа дышала. Короткие рукава – еще не вызов обществу. Хотя, должна заметить, я терпеть не могу, когда девицы из низов начинают обезьянничать, подражать вышестоящим. Если их вовремя не поставить на место, то скоро мы увидим их в гольф-клубе, в теннисном клубе!

– И что с того? – спросил ее муж.

– Что? Мой дорогой Ричард, да как же так можно рассуждать? Лично я никогда в жизни не стану играть ни в одну игру в таком окружении.

– Признаюсь, я не одобряю всех этих новомодных причуд, – заметил мистер Трэверс. (Когда наконец предложат портвейн? Нет, что ни говори, манеры хозяина дома самые ужасающие!) – Да, – продолжил он, – во времена моей юности в жизни было больше романтики. Не знаю, действительно ли спортивные игры улучшают внешний вид, как многие склонны думать. По мне, женственная женщина куда милее, чем нынешние крепкие и жилистые создания. Вот, к слову, крошка Мэй Коллинз, младшая дочь старого Сэма Коллинза, – не правда ли, прелестная девушка?

И он украдкой покосился на хозяина дома.

– Я ее хорошо знаю, – ответил Фергюсон. – Очаровательная девушка. Давеча подыскал ей отличную работу в Пенлите. Думаю даже оставить ей некоторую сумму по завещанию.

Священник от замешательства покраснел как рак. Глаза его блеснули за стеклами очков. Право, Фергюсон заходит слишком далеко!

– Ричард, разумеется, шутит, мистер Трэверс, – ледяным тоном заметила миссис Фергюсон. – Не хотите ли винограда? Из нашего собственного виноградника.

– Нет, моя дорогая леди, благодарю.

Дочки оцепенели, испуганно глядя в пространство прямо перед собой. Да что в самом деле случилось с их отцом?

– Так вот я и говорю, – неуверенно продолжил гость, – что наше время едва ли можно назвать романтическим…

– Не могу не согласиться, мистер Трэверс, – мрачно выпалила старшая, Хелен. – Взять хотя бы мужчин: они стали совершенно несносны. Раньше, насколько я могу судить, если мужчину привлекала некая девушка, то он посылал ей цветы и подарки. А теперь он даже не помнит своего обещания сыграть с ней в гольф! – И, презрительно рассмеявшись, она заключила: – Презираю мужчин!

– Если на то пошло, девицам тоже не мешало бы приложить усилия, – возразила ей мать. – Да, в старые годы все было совсем иначе.

– Наверное, мужчинам весело наблюдать, когда девушки за них соревнуются, – пробормотала одна из младших.

Хелен сердито поглядела на сестру.

– Гм-гм! Все это весьма прискорбно, – вздохнул достопочтенный Трэверс, вытирая салфеткой рот. – Нынешний век далек от идеала. Вы согласны, Фергюсон?

– Нет, Трэверс, совершенно не согласен. Я полагаю, что это великий век.

Семейство посмотрело на него в изумлении. Услышать такое от отца было в высшей степени неожиданно.

– А можно спросить, отчего это так, Ричард? – подняла брови его супруга.

Фергюсон помедлил, прежде чем ответить, а потом обратился к пастору с любезной улыбкой:

– Я нахожу необыкновенно приятным общее падение нравов, – объявил он.

Повисло минутное молчание. Всех сковал ужас.

Достопочтенный Трэверс совсем потерял дар речи. Он мог только таращить глаза и моргать. Миссис Фергюсон величественно поднялась из-за стола и поплыла к двери, за ней послушно семенили дочки.

– Погодите! – окликнул их Фергюсон. – Я хочу вам всем кое-что сказать. Вы решили, что я сошел с ума. Что ж, возможно, вы и правы. Но я этим горжусь. И раз уж я сумасшедший, то намерен совершить самую грандиозную глупость, которая когда-либо приходила в голову безумцу.

Я пускаюсь в колоссальную авантюру. Шестьдесят лет я ждал этого момента, но ничего, еще не поздно. Что у меня получится, я и сам не знаю, да и знать не хочу. В неизвестности больше прекрасного, чем в вечном покое. Я только одно знаю твердо: когда я исчезну, Молтби никуда не денется. Вы будете жить тут год за годом, самодовольные, уверенные в своей непогрешимости. По воскресеньям паства будет привычно дремать в церкви, а по будням рассуждать о долге перед ближним. Вы, девочки, выйдете замуж, если ваша матушка расстарается, и в свой черед, к присносущей славе города Молтби, произведете на свет сыновей и дочерей.

Ваши отпрыски будут в погожие летние дни кататься на прогулочных яхтах, а зимой бить баклуши на поле для гольфа. Я искренне надеюсь, что ежегодный городской бал будет неизменно проходить с большим успехом. Я не сомневаюсь, что мечты муниципалитета сбудутся и в городе появится «прекрасный променад для привлечения туристов». Я был бы весьма расстроен, если бы моя жена перестала играть в бридж, ведь это занятие принесло ей завидную популярность, а заодно и немалый доход.

Если бы мои дочери вдруг бросили похвальную привычку гоняться за никчемными молодыми людьми, то я как отец ощутил бы свою полнейшую несостоятельность. Так пусть же сплетни, злословие и клевета вовек остаются основой жизни молтбийского яхт-клуба, и пусть его члены оттачивают мастерство в словесных баталиях, а не в технике управления яхтой. Что же до почтенных отставных служителей Англиканской церкви, то я молюсь, чтобы их истовая спиритуозная страсть, их беззаветная преданность Господу Виски была столь же негасимой, как и ныне.

Он направился к выходу, по пути сняв с вешалки в коридоре свой старый твидовый пиджак и кепи. В дверях он на минуту задержался, разжигая трубку. Затем улыбнулся, подмигнул своим светло-голубым глазом и поклонился всей честной компании в столовой:

– Доброй вам ночи!

Стукнула входная дверь, и он пропал в темноте.

Семь часов утра, серое утро. Сильный ветер задувает с юго-запада, того и гляди нагонит дождь. Однако пока ничто не предвещает беды: штормовой сигнал еще не поднят на верхушке Замковой горы.

Деревья трепещут и гнутся, в бухте высокая вода лижет ступени домов. Раскачиваются пришвартованные у берега лодки. Серые тучи низко стелются по расчерченному полосами небу, а на востоке чуть брезжит промокшее солнце.

Небольшая яхта с заплатанными коричневыми парусами борется с волнами, пробираясь к выходу из гавани. Ее подветренный планширь скользит у самой воды, но она не сдается и прорывается сквозь валы, как привычная к ветру чайка.

На палубе, держась за мачту, стоит человек в слишком широком для него желтом клеенчатом плаще, в клеенчатой шляпе на голове. Он улыбается блаженной улыбкой. У руля сидит другой – в выцветшей синей рубашке и старом твидовом пиджаке. Его седые волосы намокли от брызг, и он со смехом стряхивает с них воду.

– Ну что, попрощаешься с Молтби, Сэм?

Человек в желтом плаще только сплевывает в воду. Это получается у него даже величественно.

Мачта скрипит, ветер свистит и взвизгивает в такелаже. Поднимаясь и падая на волнах, яхта тяжко вздыхает.

За кормой у нее – окутанный утренним туманом Молтби.

Человек у руля ни разу не оглянулся назад. Перед ним расстилается открытое море: скорбное, страшное, загадочное. Призыв звучит внутри него: отныне этот зов слился с ним навсегда.

Серые воды – серые небеса.

Adieu, sagesse!

Сказка

Комната была едва ли больше чердачной каморки. Она и располагалась на самом верху здания, от неба ее отделяла лишь тонкая крыша; все стены внешней стороной выходили на улицу, и в комнате вечно гуляли сквозняки. Через единственное большое окно слева виднелись уродливые колпаки дымовых труб и черепичные крыши других домов, тянувшиеся до горизонта, насколько видел глаз; ни одно деревце не нарушало этого однообразия, лишь струйки дыма беспрестанно поднимались из труб в свинцовое небо.

Летом здесь, под крышей, жара была невыносимой, но сейчас стояла зима, и даже при плотно закрытом окне в комнату проникал снаружи ледяной воздух. Все в ней промерзло насквозь – и стены, и голые доски пола: казалось, тепла не жди, пока вновь не придет весна и не засияет солнце.

Напротив окна, рядом с дверью, ведущей в маленькую спальню, был камин, в котором давно не разводили огонь. Там лежала, ожидая своего часа, небольшая вязанка хвороста – ее бережно хранили до той поры, когда холод уже совсем невозможно будет терпеть; тогда хворост начнут понемногу жечь, и тощее пламя создаст впечатление тепла.

Стены в комнате были коричневые, с огромными бесцветными пятнами под потолком в местах, куда с крыши просочилась влага.

Мебели было немного: посреди комнаты – шаткий трехногий стол и два стула, у камина – протертый матрац и рядом скамья, грубая имитация дивана, покрытая старым ковром, а на ковре предмет особой гордости – линялая бархатная подушка. Ближе к двери, ведущей на лестницу, стоял буфет. На полке за приоткрытой буфетной дверцей виднелась буханка хлеба.

Из смежной спальни доносился женский кашель, раздражающе неуемный, громкий, сухой кашель, который повторялся через равные промежутки времени, а за ним следовал тяжелый вздох, как будто больная вконец измучилась и уже ни на что не надеется. Один раз женщина попробовала докричаться до кого-то в комнате:

– Ты уже вернулся? Есть там кто-нибудь?

Поскольку никто не ответил, она поняла, что никого нет. И снова зашлась кашлем. Поэтому она не услышала тихого стука в дверь, и только когда дверь открылась и кто-то вошел в комнату, она догадалась, что не одна.