– Возле гроба стоит муж покойной. С ним вы уже знакомы. Надо сказать, что, несмотря на все ее грехи, Федор Горобец очень любил свою жену. Пожалуй, он единственный среди всей компании, кто не участвует в любовных вертепах творческого коллектива. Молчалив, застенчив и демократичен.

– Что это значит?

– Не взирает свысока на обслуживающий персонал. Рабочие сцены вечно у него стреляют деньги на водку. Попробуй подойди к Ольшанскому! Видите, стоит брюнет, самый высокий и представительный.

– Я видел его. Он репетировал роль Драгилева, когда того посадили за решетку. Мне он не очень понравился.

– Нет, вы не правы. Ольшанский – талантливый человек. Вам надо посмотреть его в «Клеопатре». Он играет Цезаря. А в жизни Веня переигрывает. Знаете, есть такое понятие – Актер Актерыч.

– Вроде масла масляного?

– Похоже.

– Герой-любовник по жизни?

– Женщинам он, безусловно, нравится. Они ему не очень. Ольшанский предпочитает мальчиков. Но это дело вкуса. А вообще он человек веселый, заводной. И что важно, независтливый. Редкая черта.

– А кто стоит рядом с режиссером Грановским? Невысокий, лысоватый, щуплый. Он как-то выбивается из общего натюрморта. Слишком невзрачен. Лицо мне его знакомо.

– Еще бы! Это наш папа, хозяин всего и вся, меценат, серый кардинал, его пальчики двигают марионетками. Олигарх Грановский, старший брат нашего художественного руководителя, истинный владелец театра. Короче говоря, мистер Твистер, бывший министр, владелец заводов, газет, пароходов. Один из самых богатейших людей страны. Не приемлет слово «олигарх», предпочитает, чтобы его называли магнатом, а также не любит слово «спонсор», называя себя меценатом. Ведет себя очень скромно. Часто присутствует на наших тусовках, поднимая их престиж. С таким человеком все хотят водить дружбу. Рядом стоит его жена, на полголовы выше. Очень умная дама, когда-то была красавицей. Григорию Грановскому пятьдесят пять, а ей пятьдесят три. Мне она очень нравится. Зовут ее Марина Сергеевна. Обладает невероятным чутьем, вкусом, незаурядным умом и очень женственна. Не понимаю, как можно изменять такой женщине!

– Значит, олигархи подвержены тем же слабостям? Ничто земное им не чуждо?

– Смотрите, Александр Иваныч, за спиной олигарха стоит высокий красавец. Безукоризненно одет. На нем ботинки по тысяче долларов каждый. Голубые глаза, седина на висках, мужественное лицо, но не актер. Верзин Игорь Павлович – личный адвокат Грановского. Когда-то он был прокурором Краснодарского края. Как он попал в услужение к Грановскому, никто не знает. Тоже не молод, около пятидесяти. А возле адвоката стоит рыжеволосая красавица, Соня Кантимирова, бывшая топ-модель. Глупа как пробка, но красива до безобразия. Ее всегда сопровождает Верзин, но ни для кого не секрет, что Соня – любовница Грановского-старшего. Жена все знает, разумеется. Марина Сергеевна, как я уже говорил, очень умна. Но что ей делать? Приходится мириться. Грановский сколачивал свой капитал не без ее помощи, они прожили двадцать лет, не разводиться же.

– Теперь мне понятно, что за группа головорезов стоит в стороне. Телохранители олигарха?

– Вряд ли кто станет на него покушаться, но по статусу положено иметь команду секьюрити.

– Давай, Дима, вернемся к артистам. Они меня больше интересуют. С Хмельницкой я уже знаком. Это она принесла револьвер в театр. А что за дама стоит с ней рядом?

– Вряд ли ее можно назвать дамой. Выглядит старше своих лет. Потаскуха не в меру. Анна Железняк, двадцать семь лет, моя ровесница и сокурсница. Мы вместе кончали «Щуку». Способная девица, четвертый раз замужем, но, кажется, опять свободна. Три главные роли в театре, только благодаря тому, что спит с Грановским-младшим. Правда, он спал со всеми. Двое мужчин, стоящих сбоку, это Кирилл Константинович Костенко и Сергей Владимирович Птицын. Костенко – монополист. Все роли отцов и дедов неизменно достаются ему. Очень серьезный дяденька, шахматист, коллекционирует ордена и медали, вдовец, шестьдесят лет. Птицыну сорок, и они дружат. Все время вместе, не разлей вода. Птицын ходячий кладезь анекдотов, очень остроумен и беззаботен. Что их связывает, понять не могу.

– А что скажешь, Дима, о Галине Леско, которая сменила покойную Фартышеву на сцене?

– Пожалуй, самая талантливая актриса. Ей за сорок пять, но выглядит шикарно. Талант от Бога, но по жизни – кошмарная интриганка и сплетница. Муж – летчик, полковник, она живет неплохо, но завидует всем и вся. Разговаривая с вами, она обольет меня грязью, стоит вам отойти, как такой же ушат нечистот выльется на вашу голову.

– Исчерпывающая характеристика. А тот молодой человек кто? В сером пальто, курчавый блондин.

– Я думал, вы его знаете. Это наш новый автор, майор милиции Петр Александрович Колодяжный, один из самых читаемых авторов на сегодняшний день. Не понятно, как его угораздило попасть в милицию. Он скорее похож на дельца. Очень расчетлив, находчив, за словом в карман не лезет, в полемике убедителен и доволен собой. Скажет фразу – и тут же смотрит, кто как на нее среагировал. Для милиционера в нем слишком много позерства. Правда, он не понимает, что театр не милиция, тут ему найдутся достойные соперники, и над ним немного посмеиваются. В сравнении с нашими китами он желторотый птенец. Но ему кажется, будто он мэтр и может поучать стреляных воробьев. Это мои личные наблюдения. Ведь Колодяжный присутствовал на всех репетициях своей пьесы. Непонятно, когда он жуликов ловит.

– Он их не ловит, Дима. Колодяжный работает в аналитическом отделе. Это нечто другое. Там изучают психологию преступников, а не ловят их. Но твоя оценка очень любопытная. Ты наблюдательный молодой человек.

– У нас в институте был предмет «Наблюдения». Мы целый семестр показывали этюды по собственным наблюдениям. Вот глаз и пристрелялся. А потом, я говорил в основном о недостатках, которые бросаются в глаза. Куда трудней замечать достоинства людей.

– Однако ты, Дима, самокритичен.

– Возможно, болото по имени «театр» меня еще не до конца засосало.

Заиграл оркестр. Гроб с телом опустили в могилу. Женщины плакали, мужчины скорбно стояли, склонив головы. Белые платочки аккуратно промакивали тонированные щечки, стараясь не повредить макияж. Начал накрапывать дождь. Раскрылись зонты, и похоронная процессия потянулась к воротам.

Трифонов нагнал Колодяжного и присоединился к нему, пользуясь тем, что автор шел один.

– Здравствуйте, Петр Александрович. Меня зовут Александр Иваныч. Я из следственной бригады. Могу я задать вам пару вопросов?

– Разумеется, мой долг помогать следствию. Я это очень хорошо понимаю.

– Скажите, пожалуйста, когда вы принесли пьесу в театр?

– В середине мая, пятнадцатого или шестнадцатого. Двадцатого мне позвонил Антон Грановский и сказал, что пьеса утверждена, осталось только формальное согласование. Я не понял, о чем идет речь, и только потом мне разъяснили, что весь репертуар согласовывается с Григорием Грановским. Ведь это он финансирует все постановки. Меня пригласили в театр на чтение. Двадцать третьего я приехал в «Триумф» и читал пьесу вслух труппе. Потом главный режиссер объявил имена актеров, которые будут заняты в спектакле, и мы заключили договор. Репетировали полтора месяца, а затем театр закрыл сезон и все ушли в отпуск. Репетиции возобновились в сентябре, и первого октября сыграли премьеру.

– А когда вы закончили писать пьесу?

– Второго апреля.

– Кто-нибудь ее читал до того, как она попала в руки Грановского?

– Нет, в издательство я ее не относил. Она специально писалась для театра. Я хотел предложить ее «Современнику», но не смог пробиться к ним. А в «Триумфе» меня тут же приняли.

– Вы остались довольны постановкой?

– Трудно сказать. Автор видит по-своему, режиссер по-своему. У театра свои законы, у литературы свои, а у кино – третьи. Найти консенсус между автором, режиссером и продюсером удается крайне редко. Тут все строится на компромиссах.

– К сожалению, я не видел спектакля. Пойду завтра, но, забегая вперед, хотел бы спросить вас, сколько героев погибает в вашей пьесе?

Майор рассмеялся, но тут же осекся, заметив на себе укоризненные взгляды окружающих. Кладбище есть кладбище.

– Я вам так скажу, Александр Иваныч, из шести героев в живых останется один. Но кто, я говорить не буду, сами все увидите. Это же детектив. Жанр, строящийся на загадках, ловушках и психологии. Читать детектив, после того как вы заглянули на последнюю страницу, – пустая трата времени. Слава Богу, в театре вы лишены такой возможности.

– Согласен, один день погоды не сделает. Мы еще увидимся.

– К вашим услугам.

За воротами Трифонова ждала машина, где сидели капитан Забелин и следователь Судаков. Он присоединился к своим, и они поехали на Петровку.

– Удивительное дело, Александр Иваныч. – Забелин потряс в воздухе кипой газет. – Я был на сто процентов уверен, что магнат Грановский предпримет меры, чтобы не раздувать скандал. А тут все наоборот. Убийство в «Триумфе» размусолено во всех газетах, и даже в тех, что принадлежат Грановскому. Он распугает всех зрителей.

– Это мы завтра увидим, Костя, – равнодушно заметил Трифонов.

– А по-моему, «Триумф» получил очередную рекламную кампанию, да еще бесплатно, – убежденно сказал Судаков, сидевший за рулем. – Смерть на сцене подогревает интерес. Народ обожает душераздирающие зрелища, если они касаются кого-то другого.

– Зачем им реклама? – удивился Забелин. – Билеты на месяц вперед распроданы. Будет хуже, если зрители начнут сдавать их в кассу. Неоправданный риск.

Трифонов не слушал их спора, а думал о своем. Внезапно он очнулся и спросил:

– Скажи, Костя, какого числа была арендована квартира на Сивцевом Вражке?

Забелин достал свой блокнот.

– Так, минуточку… Вот. Двадцатого мая.

– Понятно. Но некий Бражников не взял первую попавшуюся квартиру, а выбирал. Значит, поиски начались раньше. Хорошо бы установить, когда он впервые обратился в агентство по найму жилплощади.

– Я спрашивал. Никто не помнит. Через агентство проходят тысячи клиентов. То, что зафиксировано на бумаге, они знают. Вот и все.

– Если предположить, что убийство готовилось заранее, а это можно считать фактом, квартира подбиралась под определенную сцену, где должно разыгрываться действие. Тут все рассчитано до мелочей. И мы знаем, что расчеты себя оправдали, спектакль на Сивцевом Вражке состоялся, револьвер попал на подмостки и выстрелил.

А теперь кто из вас ответит мне на другой вопрос?

Преступник, сочиняя план убийства, должен быть досконально знаком с местом преступления и обстоятельствами, способными играть ему на руку. Что это означает? А то, что он отталкивался от пьесы. Она рождала план убийства, а не наоборот. И тут все наши версии упираются в тупик. Если верить автору «Тройного капкана», он закончил пьесу в начале апреля, а в театр принес ее в середине мая. За три дня до того, как была снята квартира на Сивцевом Вражке. Актерская труппа ознакомилась с содержанием лишь двадцать третьего мая. До этого, как утверждает Колодяжный, никто пьесу не читал. Кстати сказать, он собирался нести ее в «Современник». А мы уверены, что квартиру снимали для встречи некой Нелли Васильевны с актрисой театра «Триумф» Ириной Хмельницкой. Как, где и каким образом преступник сумел познакомиться с содержанием пьесы и откуда он мог знать, что братья Грановские примут ее к постановке?

После долгой паузы Судаков протянул:

– Да… Вопросик на засыпку.

– Не такой уж он сложный, – бойко начал Забелин. – Тут очевидна связь автора с убийцей. Либо Колодяжный сам убийца.

– Тихо-тихо, Костя, – остановил его Трифонов. – Разве можно так слету вешать на людей ярлыки. Речь идет об офицере милиции, популярном писателе.

– Мало преступников среди ментов? А то вы не знаете, Александр Иваныч, что творится в наших рядах! Коррупцию уже не вытравишь каленым железом. Связь с преступным миром очевидна, чего притворяться. А нижние чины в отделениях просто занимаются разбоем среди бела дня. Народ обирают по-черному.

– Только не надо всех грести под одну гребенку, Костя. Дерьма везде хватает, и в милиции тоже, и в прокуратуре, и ФСБ, – старался охладить пыл капитана Судаков. – Но не об этом речь. Хочешь выставить Колодяжного убийцей? Ради Бога! Мотивируй, зачем ему убивать актрису Фартышеву. Он ее отродясь не видел и не знал.

– А вот ради чего! – капитан вновь начал размахивать газетами. – Это же реклама! Его имя на каждой странице склоняется. Еще один скандал, и все его книжки сметут с прилавков. Может быть, его рейтинг как автора начал падать? Я выясню этот вопрос у его издателя. Парень начал повторяться из книги в книгу, и читатели воротят нос от одного и того же. Я специально прочитал за два дня три его книжки. И что? Первая интересная, следующая терпимая, а третью я не дочитал, потому что уже знал, чем все кончится. Герои одни и те же, слова повторяются, описание быта уже в глотке сидит. Но нельзя же в каждой книге на трех страницах описывать диван героя, который так любит на нем валяться, задрав ноги на стену. Хорошо еще не на потолок. Занудство. Он наштамповал уже двенадцать книг и выдохся. Ему нужна встряска либо толчок, а шумный скандал играет только на пользу.

– Не увлекайся, Костя, – продолжал успокаивать капитана следователь. – Не торопись. Займись Колодяжным. Узнай о нем побольше. Вы ведь в одной конторе сидите, только на разных этажах. Тебе и карты в руки. Но делать это надо спокойно и методично, а не пристрастно с наручниками в руках. А вы что скажете, Александр Иваныч?

– Скажу, что перед следствиями всегда стоят причины. Для убийства нужны веские причины, а для продуманного в деталях, запланированного и расчетливого нужны сверхвеские причины. Меня другое смущает. Такая женщина, как погибшая Фартышева, вряд ли имела такого изощренного врага, каким является наш убийца. В одном Костя прав: выстрел на сцене – часть спектакля. Чтобы убить Фартышеву, не нужно готовить сверхсложный план. Я не думаю, что жертвой должна стать только эта актриса. Боюсь, у убийцы далеко идущие планы. Мы, как в театре, видели только начало спектакля, оборванного смертью одной героини. А там, как я знаю, три акта.

Все умолкли, и до Петровки никто не проронил ни слова.

Глава II

Спектакль шел при аншлаге. Зрители сидели даже в проходе, притащив стулья из буфета. Все с напряжением ждали рокового выстрела, потрясшего Москву убийством актрисы прямо на сцене. Публика волновалась, чего не скажешь о зрителях пятого ряда.

Сегодня на спектакль пришла вся следственная бригада. Мало того, за кулисами поставили капитана Забелина. Театр не успел достать эффектного пистолета для кульминационной сцены, и Петровка пошла навстречу режиссеру. Из музея МВД взяли браунинг и лично Забелин зарядил в ствол холостой патрон. Он же положил его в шкатулку и вынес на сцену за несколько секунд до открытия занавеса. С того же мгновения он не отрывал взгляда от шкатулки, стоя между второй и третьей кулисой. Вот почему пистолет не вызывал у зрителей пятого ряда ни малейшего беспокойства.

Уж если кто и нервничал по-настоящему, так это актеры, которым предстояло пережить весь ужас предыдущего представления по второму кругу. Однако это пошло им на пользу. Играли они с полной отдачей. Напряжение артистов передавалось в зал.

Драгилев, игравший роль Германа, покачнулся и выронил из рук телефонную трубку.

– У тебя осталось мало времени, дорогой, – холодно продолжила жена. – Спасай свою жизнь, пока это возможно.

Она достала маленький блестящий пузырек. Адвокат раскрыл папку, где лежали документы, и положил сверху ручку с золотым пером.

– Не дожидайся судорог, Герман. Тебе необходимо поставить двенадцать подписей, и ты получишь пузырек с противоядием. Время пошло на секунды.

Герман медленно, шаг за шагом, с трудом подошел к столу, взял ручку и начал подписывать документы. Каждый подписанный лист тут же убирался со стола и клался в папку. Все документы были подписаны непрочитанными. Как только папка попала в руки адвоката, жена протянула ему пузырек с противоядием. Он судорожно открыл крышку и выпил содержимое.

На несколько мгновений все замерли в ожидании. Ничего не происходило.

– Чертовщина какая-то! – глянул на пузырек Герман и сжал его в ладони. – Это же вода!

– А ты что думал! Глупец! – женщина громко засмеялась, встала из-за стола и взяла полные рюмки с коньяком. – Теперь и мы, Витенька, можем выпить за успешное завершение спектакля!

Адвокат принял у нее рюмку, они чокнулись и выпили коньяк. Она повернулась к мужу.

– Неужели…, ты думаешь…, что мы…, бы…

Актриса замолкла. Драгилев с ужасом смотрел на пустой пузырек, лицо его побледнело. Он хотел что-то сказать, но изо рта пошла кровавая пена. Он сделал два шага назад, вознес руки к небу и рухнул на сцену, как срубленное дерево.

Кто-то из зрителей громко зааплодировал.

Галина Леско подбежала к Драгилеву и, встав на колени, склонилась над бездыханным телом. Кровь стекала ручейками по его щекам.

– Он мертв! – крикнула она в ужасе.

Аплодисменты стали еще громче. Занавес закрылся.

Несколько мужчин, сидевших в пятом ряду, вскочили со своих мест и быстро прошли за кулисы. Забелин уже стоял возле трупа.

– Прошу актеров оставаться на месте! – приказал подполковник Крюков. – Костя, вызови экспертов и «скорую»!

Трифонов с усилием разжал руку покойника, достал платок и взял пузырек. Ладонь Драгилева была испачкана коричневой краской.

– Что там, Александр Иваныч? – спросил Судаков.

– Пузырек, как мне кажется, серебряный, но покрашен в коричневый цвет и покрыт лаком. На первый взгляд, похож на стеклянный. – Он поднялся на ноги и подошел к актрисе. – Вы и раньше давали ему этот пузырек?

– Мне трудно сказать. Я ведь первый раз играю в этом спектакле. Но, мне кажется, на репетициях был другой. Ваня его легко открывал, пил воду и отбрасывал в сторону, а сейчас он замешкался с крышкой и оставил его в руках. И потом мне показалось, что он поморщился, после того как выпил содержимое.

Трифонов обратился к помощнику режиссера:

– Прошу вас, Нина Сергеевна, попросите сюда заведующую реквизитом.

На сцене появился Антон Грановский со своим режущим голосом. На сей раз его вовремя остановили.

– Антон Викторович, займитесь зрителями, – жестко произнес Судаков. – Они могут и сцену разнести, а нам еще работать здесь.

– Что значит «вам»? А артистам?

– Мы должны дать им такую возможность, но не сегодня. Иван Драгилев мертв. Постарайтесь договориться с залом.

На сцене появилась заведующая реквизиторским цехом.

– Вам знаком этот пузырек? – спросил Трифонов, держа на ладони платок, на котором лежал пузырек. – Обратите внимание, с некоторых мест слезла краска и проглядывает металл.

– Нет, у нас таких нет.