Помоги проекту - поделись книгой:
Единственный, кто принимал к сердцу эти слухи и тяжело переживал их, был главный инженер комбината Александр Васильевич Баранов. Дело в том, что, возлагая на него временное исполнение обязанностей директора, Василий Петрович заверил его, что в самое ближайшее время он будет утвержден директором. Баранов видел своими глазами представление на имя министра, сделанное главком, больше того — читал даже проект приказа и окончательно уверился в реальности своего назначения. А теперь все рушилось. Беда заключалась в том, что и на комбинате многие знали о предполагавшемся назначении. Знали об этом, по его собственной вине, и на других шерстяных фабриках. Желая подобрать себе хорошего главного инженера, он имел неосторожность вести переговоры с некоторыми знакомыми специалистами.
Самолюбие Александра Васильевича было сильно уязвлено, и в последние дни он не находил себе места, представляя ехидные улыбки на лицах завистников и недругов. «Позор, ах, какой позор», — повторял он мысленно…
Власова ждали, и поэтому его появление на комбинате в сопровождении представителя главка никого не удивило. Знакомство с ним прошло в деловой обстановке. Секретарша вызвала по телефону человек тридцать руководителей, и когда они чинно расселись в кабинете директора, Никонов встал, откашлялся и медленно, с соблюдением всех знаков препинания, зачитал приказ министра о назначении Власова Алексея Федоровича директором комбината. Затем от имени начальника главка, «уважаемого Василия Петровича, не сумевшего приехать лично по причине срочного вызова к министру», пожелал инженерно-техническим работникам, всему коллективу успехов и дружной работы с новым директором. Сославшись на неотложные дела, он тут же уехал.
— Итак, товарищи, будем работать, — просто сказал Власов и отпустил людей. Он попросил остаться только главного инженера Баранова и начальника планово-производственного отдела, Шустрицкого.
— Расскажите, пожалуйста, почему комбинат очутился в прорыве, что мешает цехам нормально работать, — попросил Власов, когда они остались втроем.
— План у нас нереальный, — начал Шустрицкий. — На этот год главк осложнил ассортимент и увеличил план на целых семь процентов — и, конечно, без всякого учета наших возможностей. Сейчас я вам все покажу. — Шустрицкий приоткрыл дверь и попросил секретаршу принести папку с планом. — Вот, смотрите. — Он разложил перед Власовым бумажные простыни, заполненные цифрами. — Как видите, рост запланирован исключительно за счет увеличения производительности труда и оборудования…
— По-моему, семь процентов роста в год — это не так уж много, — мягко заметил Власов.
У Шустрицкого словно захватило дыхание. Маленький, суетливый человек с рассеянными, а сейчас испуганными глазами удивленно уставился поверх очков на нового директора. Весь его облик говорил: «Ну, знаете!..» Заметив растерянность плановика, в разговор вмешался Баранов, сидевший в кресле со скучающим видом человека, которому все это давно известно и смертельно надоело.
— Дело в том, что оборудование у нас старое, допотопное, в цехах много узких мест, — сказал он и после короткой паузы добавил: — Наш приготовительный отдел не в состоянии обеспечить ткацкий цех основами, а в отделочном цехе не хватает промывных машин и красильных барок. Да и сушилки у нас малопроизводительны…
— Какой же выход?
— Единственно, что может нас выручить, — это переход на облегченный ассортимент, — ответил Баранов невозмутимо.
— Ну что вы! На это никто не пойдет! Кому нужен плохой товар? — Власов в упор посмотрел на главного инженера.
— В таком случае я ничего другого посоветовать не могу. — Баранов явно был обижен резким тоном Власова. Он сдвинул брови и, вытащив из кармана пачку папирос, закурил. — Вы производственник и хорошо знаете, что чудес не бывает. Или нужно ставить новое оборудование и расшивать узкие места, или облегчить ассортимент. Ясно, что в конце года оборудования никто не даст, да и денег для этого у нас нет. Главк на этот год ни одной копейки не запланировал на капитальные вложения, так что хочешь не хочешь, а приходится вариться в собственном соку.
— Не обратиться ли нам в министерство с просьбой прокорректировать годовой план? — предложил Шустрицкий, собирая бумаги и кладя их в папку. — С вашим назначением это даже очень удобно, Алексей Федорович. Никто не вправе требовать от вас ответа за старые грехи. Ведь там, наверху, тоже несут ответственность за выполнение плана и обязаны помочь новому директору.
Власов промолчал и предложил пойти осмотреть фабрику.
Комбинат, куда назначили Власова, был крупнейшим в стране по производству шерстяных тканей. Он состоял из трех самостоятельных производств. Прядильная фабрика находилась на отлете и располагала своим независимым хозяйством — котельной, электроподстанцией и ремонтными мастерскими. Ткацкая и отделочная фабрики хотя и помещались под одной крышей, но тесной связи не имели, и каждую из них мало интересовала работа другой.
Большие коробки-корпуса с низкими потолками из рифленого Железа, узкими коридорами и крутыми, неудобными лестницами, построенные когда-то капиталистом-немцем, стали со временем тесными для разрастающегося с каждым годом производства. Поэтому к каменным корпусам по мере надобности начали беспорядочно добавлять небольшие пристройки. Это постепенно нарушило последовательность технологического цикла, породило множество производственных неудобств, и в конце концов отдельные цехи превратились в запутанные лабиринты.
Чтобы попасть из конторы на ткацкую фабрику или в постоянно окутанную паром отделочную, надо было пройти двором, где размещалась центральная котельная с шестью мощными паровыми котлами и силовой станцией. Двор был тесный, захламленный. Всюду валялись разбитые ящики из-под красителей, бутыли кислоты в корзинах, мешки, набитые отходами, и железный лом. Около котельной, посреди двора, — горы шлака и мусора. Тут же рабочие, поднимая облака черной пыли, разгружали уголь с автомашин, а рядом подвозчики, вооруженные совковыми лопатами, загружали вагонетки и, напрягаясь, как в былое время бурлаки, катили их по рельсам в котельную, откуда доносился гул мощных вентиляторов.
Власов остановился около угольной площадки и долго наблюдал за работой подвозчиков.
— Скажите, Александр Васильевич, много рабочих занято такого рода работой? — спросил он главного инженера.
— Порядочно. Двенадцать грузчиков, шесть трехтонок, следовательно, столько же шоферов и восемнадцать подвозчиков, по шесть в смену. У нас ведь нет своей железнодорожной ветки, а угля потребляем много — шестьдесят — семьдесят тонн в сутки. В общем грузоподъемность комбината достигает более двухсот тонн. Это без учета внутренних перевозок.
— Действительно, много, — негромко произнес Власов и, достав записную книжку, сделал в ней какие-то заметки.
В большом зале во втором этаже главного ткацкого корпуса, куда они вошли, грохотали сотни две станков, приводимых в движение ремнями от трансмиссионных валов, беспрерывно вертевшихся у самого потолка. Ткачихи в косынках, напудренные шлихтовальной пылью, отчего они были похожи на мельников, двигались между станками по строго намеченному маршруту. Они меняли челноки, на ходу запускали станки или, навалившись грудью на батан, проворными движениями послушных пальцев заводили оборвавшиеся на основе нитки. Помощники мастера с ящиками необходимых инструментов переходили от станка к станку и быстро ликвидировали мелкие неполадки. Здесь знали цену минутам и подчинялись строгому ритму.
Власов родился и вырос на фабрике, долгие годы сам налаживал станки и давно проникся уважением к тяжелой и вместе с тем виртуозной работе ткачих. И все же каждый раз, очутившись в ткацком цехе, он не мог оторвать глаз от ловких, рассчитанных на доли секунды движений их рук. Вот и сейчас, стоя возле стены в узком проходе, Власов любовался, наблюдая, как умело молоденькая ткачиха обслуживала четыре станка. Ни одного промаха, точно и расчетливо делала она свое дело!
Раздался свисток, извещавший о наступлении обеденного перерыва. Электрики остановили групповые моторы, натянутые ремни замедлили ход и безжизненно повисли над станками. Грохот прекратился, воцарилась непривычная тишина.
— Товарищи! — крикнула на весь зал одна из мастериц. — Давайте в красный уголок, на десятиминутку!
Неуютная комната, называемая красным уголком, была до отказа набита людьми. Ткачихи не торопясь занимали места на некрашеных скамьях. Мужчины — поммастера, шорники, монтеры, ремонтировщики, — вытирая на ходу запачканные машинным маслом руки и закуривая, толпились у дверей.
За длинным столом, покрытым зеленой скатертью, появилась Агафонова — председатель цехового комитета, — полная, с одутловатым лицом женщина лет сорока. По старой привычке ткачих она туго повязывала голову платком. Постучав карандашом о графин, Агафонова попросила соблюдать тишину и, когда разговоры умолкли, сказала, ни на кого не глядя:
— Мы с вами работаем плохо, товарищи! Плана декады опять не выполнили, хотя по сравнению с прошлой декадой сдвиг есть — дали на три процента больше… Давайте, товарищи, работать лучше. Нам нужно развернуть соцсоревнование и добиться лучших результатов… Про сбор членских взносов тоже забывать нельзя, наш цех задолжал триста двадцать рублей… Кто хочет выступить?
Желающих не оказалось. Даже так называемые штатные ораторы, заметив сидящих в последнем ряду главного инженера, плановика и незнакомого человека, не решились попросить слова.
После небольшой паузы заговорила опять Агафонова:
— Вот видите, товарищи, как у нас получается: по углам, в курилке — везде шепчемся, говорим о недостатках, а когда собираемся на десятиминутке, все молчат. Так не годится, товарищи. Нам нужно во всю ширь развернуть критику и самокритику, исправить недостатки и работать лучше…
— Говори, не говори — толк один: все равно к нашему голосу никто не прислушивается! — крикнула с места пожилая ткачиха.
— Чего зря говорить, словами работу не наладишь! Дайте нам основы и утка вдоволь, тогда и план будет, — сказала другая.
— Товарищи, товарищи! — Агафонова снова поступала карандашом по графину. — Давайте организованно: кто хочет слова, поднимите руки.
Никто руки не поднял.
— Что же это получается? Неужели так и разойдемся, не открыв прений? — Агафонова растерянно посмотрела на собравшихся.
— Мы только и знаем, что прения открываем и разговоры разговариваем, — громко сказал поммастера в рваной спецовке, — а вот насчет деталей думать некому. Дело до того дошло, что простых шестеренок не стало. Я спрашиваю: чем ремонтировать станки?
— Правильно! — Все на соплях держится! Посмотришь — и диву даешься, как еще работаем. Хозяина нет на фабрике, вот что я вам скажу! — добавил усатый ремонтник.
Ткачихи, сидящие в задних рядах, поднялись с мест и, ворча, что «зря у людей отнимают время», направились к выходу, за ними последовали остальные. Главный инженер украдкой поглядывал на нахмуренное лицо Власова. Ему было неловко. «Нужно же было именно сегодня собрать такое бестолковое совещание!..» Шустрицкий, привыкший к подобным сценам, равнодушно вертел в руке нанизанные друг на друга скрепки…
Когда красный уголок опустел, Агафонова достала из ящика стола толстую тетрадь и сделала запись: «19 сентября 1949 года в обеденный перерыв во второй смене проведена десятиминутка на производственные темы».
Конец длинного подвала, где в ряд стояли вечно кипящие красильные барки, рабочие в шутку называли «Африкой», а мокрую отделку, занимающую остальную часть подвала, — «Северным полюсом». Действительно, около красильных барок, над которыми постоянно клубился пар, было нестерпимо жарко, в мокрой же отделке холодно и сыро. Пар стлался по обширному помещению, превращаясь в густой туман, который обволакивал все кругом. Даже свет сильных электрических лампочек, висящих под потолком, не мог пробиться сквозь эту плотную завесу. Люди ходили по цеху, словно слепые, вытянув вперед руки.
Спустившись в подвал, Власов почувствовал, что сразу вспотел, рубашка намокла, неприятно прилипала к телу. Медленно продвигаясь вперед, он то и дело вытирал платком капли воды, падавшие с потолка ему на голову. «Черт возьми! И в этаком аду люди работают целую смену!.. Но почему же не включают вентилятор?» — подумал он и вдруг наскочил на тележку, нагруженную доверху мокрым товаром.
Увидев около тележки рабочего, Власов спросил, почему тот остановился.
— Колесо попало в выемку, напарник пошел звать людей на помощь, — ответил рабочий и негромко, словно про себя добавил: — Хоть бы полы починили! На каждом шагу выбоины, — разве по такому полу, да еще в темноте, этакую махину прокатишь?
Подошло человек шесть. Напрягшись и покрикивая: «Взяли! Еще раз — взяли!», они сдвинули тележку с места и разошлись.
В кабинете красильного мастера Власов стал свидетелем крупного разговора между начальником цеха Забродиным и заведующим центральной лабораторией Никитиным.
— Поймите наконец, что при таких условиях, когда все делается на ощупь, добиться качественной работы невозможно, — горячо доказывал Никитин. — Одна видимость, что мы красим товар. Походит кто-нибудь два-три дня под солнцем в костюме из нашего материала — и костюм выгорит, человек становится похожим на полосатую зебру! Кого мы обманываем, вы об этом подумали? Нет, как хотите, я забракую всю партию и прикажу браковщикам не принимать ни одного куска непрочно окрашенного товара!
— Что я могу сделать? — Забродин беспомощно развел руками. — Сами видите, в какие условия мы поставлены. Мало того, что в цехе ни зги не видать, еще оборудование разваливается. Наши барки никуда не годятся, это знают все. В таких гробах, как у нас, красили еще при Петре Первом…
В спор вмешался главный, инженер.
— Зря вы все сваливаете на оборудование, Степан Григорьевич! Барки везде одинаковые! — сказал он. — Недавно я ездил в Англию, так сказать, на родину текстиля, — там до сих пор красят товар в самых обыкновенных чанах и выпускают отличный товар. Английский индиго и бостон славятся на весь мир.
— Возможно, потому, что англичане народ консервативный, — не знаю. Но вводном я убежден твердо: в данном случае это не может служить для нас примером, — ответил Никитин и отошел в сторону.
Сергей Полетов стоял у дверей, слушал спор инженеров и удивлялся: неужели Баранов верит тому, что сам говорит? Сергею очень хотелось возразить ему. Он даже открыл было рот, но передумал. Вряд ли ему, молодому, поммастера, удобно вмешиваться в разговор, когда здесь присутствует новый директор, а сам мастер Степанов, стоит в сторонке и молчит.
Власову понравилась горячность Никитина, его открытое лицо, манера высказывать свое мнение прямо и честно. «С таким можно работать», — подумал он и пошел осматривать красильные барки.
Походив еще часа два по цехам, Власов вернулся к себе в кабинет, усталый и удрученный. Ему стало теперь ясно, что между наставлениями начальника главка «выполнять план любой ценой» и положением дел на комбинате имеется прямая связь. Вечная спешка, штурмовщина постепенно сделались стилем работы. Когда на предприятии нет разумной технической политики, постоянной заботы об организации труда и продуманного перспективного плана, надеяться на успех не приходится. Этой элементарной истины, однако, многие не понимают или не хотят понимать. На новом месте для руководителя очень важен первый шаг. Не идти по проторенной дорожке, не завязнуть в мелочах, всегда иметь перед собой ясную перспективу. «Все это правильно, но хватит ли сил сломать укоренившиеся традиции, перевернуть все вверх дном и перестроить работу на новых началах?» — спросил себя Власов, медленно прохаживаясь по кабинету.
Он знал, что на предприятиях легкой и текстильной промышленности не достигнуто еще сколько-нибудь заметного технического прогресса, но то, что увидел здесь, превзошло все его ожидания. Цехи и комбинат в целом словно застыли в своем развитии — никакого новаторства, никаких попыток хоть немного усовершенствовать технологию. А главный инженер? Самодовольный, успокоившийся человек. Десяток фраз, сказанных им, выдавали его с головой. С таким нелегко будет работать…
Глубокий прорыв в выполнении плана, недоброжелательное отношение Толстякова, незнакомый коллектив… Тут есть над чем поломать голову! Прислонясь к оконному косяку, он долго прислушивался к гулу, доносившемуся из каменных корпусов, потом внимательно оглядел кабинет, где отныне ему предстояло трудиться. Что же делать? Неужели заранее расписаться в своем бессилии и потерять уважение к самому себе?
Власов подошел к столику, позвонил в партком, условился с секретарем о встрече и с тяжелым сердцем подписал первый приказ — приказ о том, что он приступил к исполнению обязанностей директора комбината.
Глава четвертая
Никонов вышел из метро на площадь Дзержинского и с удовольствием глубоко вдохнул влажный осенний воздух. Дождь перестал. В разрывах туч на короткий миг проглядывало солнце. Пешеходы, свертывая на ходу дождевики и закрывая зонтики, опять заполнили улицы, толпились у светофоров на перекрестках, сновали у дверей магазинов.
В отлично сшитом светлом габардиновом пальто, в мягкой бежевой шляпе, Никонов шагал медленно, оглядываясь на хорошеньких женщин. Ему вдруг захотелось бесцельно побродить по улицам, пройтись пешком хотя бы до министерства. Спешить было некуда — дела могли подождать. В главке все знали об особом к нему расположении начальника, и это обстоятельство обеспечивало Юлию Борисовичу полную свободу.
Сегодня настроение у него было приподнятое: он удачно и, главное, без всяких затрат выполнил поручение Василия Петровича, убив при этом не двух, как говорится, а даже трех зайцев. Под видом образцов, якобы нужных товарному кабинету, он взял на фабрике отрез на костюм Егору — сыну начальника, белый бостон Ларисе Михайловне и, рассудив, что и себя забывать не следует, выпросил три метра «люкса». Белый бостон — это такая редкость, что Лариса Михайловна придет в восторг. Ему, Юлию Борисовичу, тоже не мешает иметь еще один лишний летний костюм.
Никонов всегда с особым удовольствием думал о себе и о своей жизни. Какие-либо сомнения, недовольство собой, своей судьбой были ему органически чужды. Если рассуждать объективно, думал он, у него нет никаких оснований сетовать на судьбу: он преодолел десятки препятствий и твердо стал на ноги, хотя обстоятельства сильно мешали ему. Что же, он сравнительно молод, здоров, пользуется успехом у женщин. Недаром вот и сейчас встречные девушки поглядывают на него… Живет он вполне прилично: занимает видное положение в союзном главке, получает персональный оклад. Многие товарищи по институту до сих пор прозябают простыми механиками где-то на провинциальных фабриках и никак не могут выбиться в люди. Без сомнения, они завидуют его успехам. Ну что же, зависть — удел неудачников, стоит ли на нее обращать внимание? Глупцы, неужели они не понимают, что на одной работе далеко не уедешь? Надо шевелить мозгами и уметь устраивать свою жизнь! По окончании института он тоже мог бы «проявить сознательность» — уехать в провинцию, обзавестись там семьей и наслаждаться так называемым домашним уютом. Раз в неделю ходить с женой в кино, смотреть старые фильмы, считать каждую копейку, экономить во всем, чтобы иметь возможность изредка собирать у себя «друзей» из местной интеллигенции — фабричного бухгалтера, кассира, двух-трех инженеров и мастеров с женами. Пить с ними водку, слушать пошлые анекдоты, сплетни, играть в преферанс… У него хватило смекалки предвидеть такую перспективу и сделать все возможное, чтобы остаться в Москве и сохранить свою свободу.
Да, он абсолютно свободен и никакой ответственности ни перед кем не несет. Притязания стареющей Ларисы не в счет — в случае надобности он сумеет поставить и ее на место!..
На улице Кирова, около магазина «Детский мир», Никонов столкнулся в толпе со старухой и чуть было не сбил ее с ног. Палка, на которую она опиралась, покатилась по тротуару… Он поднял палку и, протягивая ее старухе, извинился.
— Спасибо, милый! Сама я виновата. Разве в мои годы таскаться по магазинам? — прошепелявила она и, сгорбившись, поплелась дальше.
Никонов невольно вспомнил мать, живущую на родине, в Воронеже. «Вот и моя, наверное, такая же немощная», — подумал он. Но это нисколько не омрачило его настроения: в отношении к матери он честно выполняет свой сыновний долг — каждый месяц аккуратно посылает ей двести рублей… Правда, в последнее время старуха что-то загрустила и, жалуясь на одиночество, стала проситься в Москву. Нет, это невозможно — у него одна комната, хоть и большая, тридцать два квадратных метра, но одна. Впрочем, если бы у него была даже отдельная квартира, он все равно не взял бы мать к себе. Зачем? Что ни говори, но одинокая холостяцкая жизнь имеет ряд преимуществ. Годы уходят, незаметно подкрадывается старость — нужно же, черт возьми, жить человеку в свое удовольствие, пока не поздно!..
На углу Армянского переулка в толпе промелькнула знакомая фигурка. Милочка! Никонов ускорил шаги и догнал ее.
— Какой сюрприз! — радостно воскликнул он, целуя ручку смущенной девушки. — Какими судьбами вы очутились в наших краях?
— Я ведь на вечернем, занятия у нас начнутся с первого октября. Свободного времени хоть отбавляй, а на даче отчаянная скука. Вот я и решила прогуляться, навестить друзей…
— Такой интересной девушке, как вы, грешно жаловаться на скуку. Вам в самую пору наслаждаться жизнью!..
Шагая рядом с Милочкой, Юлий Борисович не отрываясь смотрел на свою спутницу. В маленькой черной шляпке с вуалеткой, оттенявшей белизну ее кожи, она сегодня казалась ему особенно привлекательной.
— Куда же вы направляетесь сейчас, если, конечно, не секрет? — спросил он, беря Милочку под руку.
— Сама не знаю. Поеду, пожалуй, на дачу…
— Вы только что сказали, что там отчаянная скука.
— Что поделаешь!
— Постойте, а не лучше ли нам пообедать вместе? — Юлий Борисович оживился, у него даже глаза заблестели.
— Ну, что вы… Право, не знаю…
Милочка покраснела. И возвращаться на дачу ей не хотелось, и перспектива провести несколько часов в обществе Никонова тоже не сулила большого удовольствия.
— Я вас прошу, — проговорил он, чуть прижимая локоть девушки к себе и наклоняясь к ее маленькому розовому уху. — Я только позвоню заместителю и предупрежу его, что не вернусь…
Он почти силком затащил Милочку в магазин, где был телефон-автомат.
Потом они медленно спустились на площадь Свердлова. В сквере было многолюдно: москвичи, пользуясь коротким теплым днем, прогуливались по дорожкам, не рискуя сесть на еще влажные скамейки.
Никонов остановился и спросил:
— Куда лучше — в «Арагви» или в «Националь»? Милочка не ответила, раскаиваясь, что как-то невольно подчинилась его настойчивости.
— В таком случае — в «Националь»! Там всегда собирается приличная публика, много иностранцев, да и кормят недурно!
Ведя Милочку к свободному столику, Никонов сразу заметил, что обедающие с интересом разглядывают его спутницу. Какой-то пожилой человек в больших роговых очках, по виду иностранец, нагнулся и, не спуская взгляда с Милочки что-то шепнул соседу. Другой, брюнет средних лет, с блестящими от бриллиантина волосами, увидев ее, так и застыл, держа в руке вилку. Внимание мужчин польстило самолюбию Юлия Борисовича. Он подобрал живот, приосанился, высоко поднял голову и гордо посмотрел по сторонам.
За столиком, заказывая холодные закуски, Никонов предложил Милочке выбрать вино.
— Вы же знаете, я не пью. Разве лимонад… — Она почему-то смутилась.
— Что вы, мой друг! — Он легко коснулся ее руки. — Как можно не выпить хоть немножко? Мы с вами не каждый день бываем в ресторане! — И Юлий Борисович заказал бутылку «Алиготэ» и графинчик коньяку.
В большом зале обедающих было мало. Было тепло, уютно. От бокала выпитого вина у Милочки слегка закружилась голова и приятное тепло разлилось по телу. Тоскливое настроение последних дней как-то незаметно улетучилось. Сейчас она чувствовала себя превосходно, и даже Никонов не казался таким противным, как прежде. Он держал себя корректно, предупредительно. Слегка наклонившись вперед, он рассказывал забавные истории. Постепенно переведя разговор на себя, пожаловался на одиночество. Юлий Борисович утверждал, что внешность людей обманчива. Глубоко ошибаются те, которые составляют мнение о человеке только по его внешнему облику. «Чужая душа — потемки, никто не знает, что Делается там, внутри», — заключил он избитой сентенцией.
Милочка рассмеялась и спросила:
— И это говорите вы, всегда такой веселый, жизнерадостный! Неужели и вы способны на какие-то переживания?
Юлий Борисович меланхолически вздохнул.
— Странно, — продолжала Милочка, — мне почему-то казалось, что вы вполне довольны жизнью!
— Ах, дитя мое, что толку в жалобах!.. На судьбу обычно сетуют неудачники, я не из их числа! — Юлий Борисович налил себе коньяку и на минуту задумался. После четвертой рюмки он заметно побледнел, на лбу выступили капельки пота, серые глаза подернулись поволокой. — Если хотите знать, у меня больше оснований для жалоб, чем у кого бы то ни было, — снова заговорил он. — Обстоятельства сложились так неблагоприятно, что общество с раннего детства отвергало меня, не давало возможности развиться моим способностям, а у меня они были, уверяю вас!.. Тогда я решил, что глупо делать из всего трагедию, и начал жить для себя. А люди сочли, что Никонов всем доволен, что ему ничего не нужно. Пусть! Это меня вполне устраивает!
Он торопливо выпил, закусил ломтиком лимона и, раскатывая на скатерти хлебные шарики, продолжал развивать свои мысли:
Поделиться книгой: