Помоги проекту - поделись книгой:
Варткес Тевекелян
За Москвою-рекой
Книга первая
Славному отряду рабочего класса Советского Союза — текстильщикам посвящается эта книга
Глава первая
Второй день на даче Толстяковых в Софрино шли приготовления ко дню рождения Милочки. Ей исполнялось двадцать два года. Празднество устраивали в субботу, чтобы можно было повеселиться и потанцевать вволю.
Мать Милочки, Лариса Михайловна, сумела настоять на том, чтобы муж предоставил в ее распоряжение легковую машину. «Хотя бы на эти два дня», — с видом мученицы сказала она, подчеркивая тем самым и скромность своих притязаний, и обычную незаинтересованность мужа в домашних делах. И вот шофер Ваня, загорелый молодой человек, весельчак и балагур, уже не раз курсировал между Москвой и дачей, исполняя многочисленные поручения хозяйки.
— Не забудьте, пожалуйста, купить хрену и две банки майонеза, — наставляла Лариса Михайловна, отправляя его рано утром в субботу в очередной рейс. — Подождите. Больше ничего не надо? — Она сжала пальцами виски. — Просто голова разламывается!
— Вроде больше ничего… А впрочем, пока обернусь, вы, может, и еще чего надумаете, — с усмешкой ответил Ваня и добавил: — Что ж, для стального коня семьдесят километров не крюк, съездим еще раз!
Любаша, пожилая, рыхлая, добродушно-ворчливая домработница, шлепая босыми ногами по крашеному полу, принялась за генеральную уборку. На кухне жарились пироги. Чуть не каждую минуту с криком: «Ой, батюшки, не сгорели бы!» — она бежала взглянуть на них.
В одиннадцатом часу в столовую спустилась заспанная Милочка, в длинном шелковом халате, в мягких домашних туфельках на босу ногу. Сегодня она не поехала в институт.
— Милая моя соня! Разве можно так долго спать в такой день? — с ласковой укоризной сказала Лариса Михайловна, целуя дочь.
— До рассвета читала. Этот «Лунный камень»… не оторвешься.
— Ну, умывайся скорее и давай завтракать. Я с утра на ногах и еще ничего не ела.
Милочка распахнула дверь на террасу.
— Холодно, сыро! — Она зябко поежилась, прикрыла дверь и повернулась к матери. — А Леня где?
— Поехал в институт.
— Противный! Ведь обещал сегодня быть дома…
— У него комсомольское собрание.
— Подумаешь, собрание!
Во время завтрака, задумчиво глядя на мокрые листья сирени за слегка запотевшим окном, Милочка обсуждала предстоящую вечеринку.
— Надеюсь, будет весело. Ленка замечательно поет цыганские романсы, шикарно танцует. Саша принесет аккордеон. Надо, чтобы Вадим почитал свои стихи. По-моему, у него проблески гениальности.
Хорошо, правда?
— Ешь, Милочка! Остынет. И потом — у меня еще столько дел!
— Ну, и Борис, конечно, придет. И непременно — Сережа. Вот кто никогда не забывает о дне моего рождения!
— Не понимаю твоей нетребовательности: зачем тебе этот Сережа? — Лариса Михайловна досадливо поморщилась.
— Что значит зачем? Сережа очень хороший парень!
— Ничего особенного в нем не нахожу, самый обыкновенный рабочий, хотя и называется помощником мастера. Дружба — это и общность духовных интересов, и сходство характеров. А что у тебя с ним общего? Разве ты не понимаешь, что, следуя своей детской привязанности, ты только поддерживаешь в парне надежды, которым никогда не суждено сбыться, ставишь его в неловкое положение перед нашими друзьями? Мало ли с кем случается дружить в школе… Ты же не маленькая, пора смотреть на жизнь серьезнее. Хоть его пожалей. Ну что он рядом с тем же Борисом? Борис — культурный человек, у него и манеры и тон воспитанного юноши… Или — Николай Николаевич: инженер, образованный, остроумный, кончает аспирантуру, человек с будущим…
— Мамочка, милая, сколько страсти, какой проникновенный монолог! Только ты опоздала со своими рассуждениями минимум на полстолетия, так что не трать пыл понапрасну!
— Жизнь остается жизнью, и каждому хочется устроить ее как можно лучше.
— Вечно одно и то же: мудрость отцов и неразумие детей!
— Хорошо, хорошо, не сердись, не буду! — Лариса Михайловна горестно вздохнула. — Когда-нибудь вспомнишь мои слова и поймешь, как я была права.
Желая прекратить этот неприятный ей и за последнее время часто повторявшийся разговор, Милочка демонстративно раскрыла книгу, которую принесла с собой, и, отодвинув недопитый кофе, стала читать.
Мать, обиженно поджав губы, взглянула на дочь.
— Хоть бы толком сказала, кого ты пригласила. Должна же я знать, на сколько человек накрывать стол!
Милочка подняла голову от книги и, загибая длинные, тонкие пальцы, принялась считать вслух:
— Вадим, Лена, Борис, Саша, Лиза, Сережа… В общем, моих друзей наберется человек десять…
— Да нас четверо — четырнадцать, — продолжала счет Лариса Михайловна. — Инженер Никитин с сестрой — шестнадцать. Ну, и, конечно, Юлий Борисович… Вот по-настоящему воспитанный человек! Такие, как он, в наше время редкость! Накроем стол на двадцать персон, — хватит?
— По-моему, вполне, — согласилась Милочка.
Накинув на плечи пальто и взяв у Любаши ножницы, она вышла в сад — нарезать цветов для стола.
Хорошо спланированный и отлично обработанный участок вокруг двухэтажной дачи с застекленной террасой и балконом имел форму правильного квадрата. И чего только не было на этом участке! Клен, старые липы, березы, голубые елки, в тени которых летом развешивали гамаки. Дикий виноград, оплетавший террасу, уже заметно покрасневший, поднимался до самой крыши. Десятка полтора раскидистых яблонь хотя и требовали от сторожа немалой заботы, но плодоносили почему-то плохо. Вдоль забора тянулись кусты малины, крыжовника, смородины. Грядки клубники начинались у небольшого огорода за летней кухней. Особой гордостью хозяина дачи, Василия Петровича Толстякова, были цветы. Их было множество — и под окнами, и на клумбах возле террасы, и по обеим сторонам посыпанной красным песком дорожки, ведущей к калитке. Но сейчас одни только георгины и астры на большой клумбе перед домом радовали глаз яркостью красок, и Милочка направилась к ним…
К шести часам вечера все было готово к встрече гостей. Комнаты прибраны по-праздничному, полы натерты до блеска. В саксонских вазах, стоявших на маленьких полированных столиках по углам столовой, красовались георгины самых причудливых расцветок. Большой стол, покрытый белоснежной скатертью, ломился под тяжестью вин и снеди. На длинных блюдах заливная рыба, на других — разнообразные закуски: икра, шпроты, крабы, сардины, маринованные белые грибы, ветчина, всевозможные колбасы, сыр на фарфоровых дощечках — словом, всего было вдоволь. Водка, настоянная на вишне и на апельсиновых корках, разлита была в пузатые хрустальные графинчики, отделанные серебром. Коньяк и дорогие десертные вина стояли в бутылках, что, по мнению хозяйки дома, должно было еще раз подчеркнуть ее утонченный вкус и знание «света».
Лариса Михайловна питала особую слабость к дорогому, старинному фарфору и хрусталю. Она не в силах была пройти мимо комиссионного магазина и не заглянуть в него. Часами могла она простаивать возле прилавка, выбирая копенгагенскую тарелку. В буфете и горках хранились коллекции фарфора, хрусталя, отряды причудливых безделушек выстроились на пианино, стены комнат были увешаны тарелочками.
Сегодня Ларисе Михайловне представился удобный случай продемонстрировать дорогие ее сердцу сокровища, и она, десятки раз передвигая бокалы, графинчики, переставляя блюда с закусками, долго хлопотала у стола. Наконец, подобно художнику, сделавшему последний взмах кистью и взирающему на свое законченное творение, она в последний раз окинула стол критическим взглядом. Найдя, что все великолепно, поднялась к себе переодеться: на это тоже требовалось немало времени.
День выдался серый, скучный. Непрерывно моросил мелкий дождь. Милочка сидела в столовой с открытой книгой на коленях. Охваченная неясным, тревожным и одновременно удивительно приятным чувством ожидания чего-то радостного, она бездумно смотрела на калитку и с нетерпением ждала запаздывавших гостей. Она была уже одета, причесана — готова к их приему. Узкое, модное платье с разрезами по бокам плотно облегало ее гибкую фигурку. Бледно-розовая тонкая шерсть красиво оттеняла матовую белизну кожи, золотистые волосы светящимся ореолом окружали продолговатое нежное лицо с чуть вздернутым носиком. Лакированные туфли без каблуков изготовлены были по особому заказу. Тоненькие, как паутинка, чулки с черной пяткой, еще только входившие в моду, плотно обтягивали ее стройные ноги.
Скрипнула калитка, и на садовой дорожке показалась плотная, коренастая фигура Леонида в синем плаще. Он шел, широко шагая, размахивая чемоданчиком.
Скинув плащ и тщательно вытерев ноги, Леонид подошел к сестре.
— Драгоценная сестрица, — начал он торжественно — шутливым тоном, — в столь знаменательный день, каким, несомненно, является сегодняшний, прошу в знак моей беспредельной любви принять сей скромный дар и снизойти до понимания того немаловажного факта, что стипендию я получу только двадцать третьего числа! — Он достал из чемодана книгу и протянул ее сестре.
— Спасибо. — Милочка, улыбаясь, взглянула на заголовок: «Станиславский. Моя жизнь в искусстве», отложила книгу в сторону.
— Как?! Ни капли восторга? Да знаешь ли ты, что за этим сокровищем мне пришлось тащиться на Кузнецкий мост и вырвать его, что называется, с боем в Лавке писателей!
— По-видимому, твоя самоотверженность так велика, что такой ничтожный человек, как я, не сумеет оценить ее по достоинству, — съязвила Милочка. Внимательно осмотрев поношенный костюм брата и съехавший набок галстук, она недовольно сказала: — Ты бы переоделся, скоро гости приедут!
— Понимаю: кавалеры во фраках, дамы в вечерних туалетах… Как ты думаешь, что мне больше к лицу — фрак или смокинг?
— Хватит дурачиться! Иди переодевайся, да не забудь сменить рубашку.
— Слушаю и повинуюсь! — Щелкнув каблуками, Леонид по-военному зашагал к двери. Тут взгляд его упал на стол. — Ух ты! Здесь действительно пахнет пиршеством! Сколько вкусной еды, а я хожу голодный… Где мама?
— Наверху, переодевается.
— Ясно!.. Мам, а мам, нельзя ли чего-нибудь поесть? — крикнул Леонид, подойдя к лестнице, ведущей из столовой на второй этаж.
— Какой ты нетерпеливый, Леня! — послышался недовольный голос Ларисы Михайловны. — Пойди в кухню, попроси Любашу накормить тебя. Смотри не наедайся, скоро сядем за стол.
— На кухню так на кухню. Мы народ не гордый, было бы что поесть.
Гости съезжались.
Послышался шум мотора, и к садовой калитке подкатила новенькая машина. Из нее вышли трое юношей и девушка.
Один из гостей, высокий молодой человек, толкнул ногой калитку и первым вошел в сад. Это был Борис, сын заместителя министра, непосредственного начальника Василия Петровича Толстякова. Он вразвалку дошел до большой клумбы, остановился, поправил шелковый шарф, выглядывавший из-под воротника широкого драпового пальто, сдвинул назад велюровую шляпу и огляделся по сторонам.
— Милочка, можно тебя на минутку?
— Наконец-то! — Милочка вышла на террасу. — Что же вы стоите? Заходите в дом.
— Нам нужно выяснить один вопрос. — Борис подошел к террасе. — Как ты думаешь, Василий Петрович подкинет нас обратно в город или сказать шоферу, чтобы он приехал за нами?
— Ну, конечно, Ваня отвезет вас, — ответила Милочка.
Борис махнул рукой шоферу.
За ним шел Вадим, однокурсник Бориса и его близкий друг. Он держал под руку худенькую, бледную девушку — подругу Милочки Лену. Последним, согнувшись под тяжестью большого аккордеона в футляре, неуклюже шагал Саша. Правой рукой он оттягивал ремень, врезавшийся ему в плечо, в левой держал большой букет.
Поднявшись на террасу, толстенький Саша скинул с плеча ношу. Вытянувшись во весь свой маленький рост, он протянул букет Милочке.
— Поздравляю… вернее, поздравляем, — поправился Саша. — Расти, Милочка, большая, на радость родителям и не забывай своих друзей, — сказал он. Голос у него был тоненький, немного писклявый.
— Спасибо… — Милочка взяла цветы и поднесла их к лицу.
— Я говорил, что на дачу цветы не возят — этого добра здесь хоть отбавляй! Но Саша у нас чудак, — насмешливо сказал Борис.
— Отчего же, он прав. Что может быть лучше цветов? — Милочка ласково улыбнулась Саше.
Лена подошла к подруге и, поцеловав ее в щеку, что-то шепнула.
— Ну, мальчики, будьте как дома, раздевайтесь и заходите в столовую. Мы скоро вернемся. — Милочка взяла Лену под руку, и они ушли.
В столовой Борис, понизив голос, раздраженно сказал:
— Терпеть не могу семейные сборища с бабушками да с тетушками!
— Чепуху ты мелешь. Сам знаешь, что здесь никаких бабушек не бывает и обстановка, я бы сказал, самая подходящая, — сказал Вадим.
— Это смотря на чей вкус.
— Ничем тебе не угодишь! — рассердился Саша. — Не успел войти в дом, как начал ворчать. Смотри, как здесь хорошо! И, конечно, будут девушки. Ешь, пей, танцуй сколько твоей душе угодно. Не понимаю — что тебе еще нужно?
— Все это не то… не то!..
Борис задумался и вдруг, словно его осенила какая-то блестящая идея, обратился к друзьям:
— Послушайте, ребята, вот что я вам скажу: а не собраться ли нам на той неделе у нас на даче? Старики уже переехали в город, на даче никого нет, и нам никто не помешает… Можно отправиться попозже и остаться там на ночь…
— Мысль неплохая, только вряд ли девушки согласятся ночевать на даче, — усомнился Вадим.
— Чепуха! Из приличия немного поломаются, придется уговаривать, а потом выдумают тысячу причин для оправдания перед родителями и останутся. Я, например, беру на себя Милу, а ты, Вадим, займись Леной. Насколько я понимаю, она влюблена в тебя, как кошка, и ни в чем тебе не откажет. Можно пригласить еще Володю Сорокина — у него шикарные девушки из медицинского!
— Насчет Лены ты напрасно. И вообще… я попросил бы…
Вадим хотел еще что-то сказать, но Борис не дал ему закончить:
— Брось ломаться, Вадька! Не ссориться же нам из-за девчонки? Ближе к делу! Как вы насчет моего предложения?
— Тс-с… кто-то идет, — предупредил Саша, и разговор прекратился.
Пришли две скромно одетые, гладко причесанные студентки, школьные подруги Милочки, и Володя Сорокин.
— Вот и Володя. Легок на помине! А мы только что говорили о тебе, — приветствовал приятеля Борис.
— Что же вы говорили? — спросил тот и, сняв очки, принялся усердно протирать вспотевшие стекла.
— Что тебе чертовски везет, — ответил Борис, взглянув на девушек.
— Не понимаю. — Володя пожал плечами, а девушки удивленно уставились на слишком, как им показалось, развязного молодого франта.
Борис действительно выглядел франтом в модном костюме бутылочного цвета. Из верхнего кармана длинного пиджака торчал шелковый платочек, подобранный в тон узенькому галстуку, свисавшему ниже пояса и закрепленному на груди золотой цепочкой.
Поделиться книгой: