Русская история

В делах внутренних законодательство Екатерины завершило собой тот исторический процесс, который начался при временщиках. Равновесие в положении главных сословий, во всей силе существовавшее при Петре Великом, начало разрушаться именно в эпоху временщиков (1725– 1741), когда дворянство, облегчая свои государственные повинности, стало достигать некоторых имущественных привилегий и большей власти над крестьянами по закону. Наращение дворянских прав наблюдали мы и во время Елизаветы и Петра III. При Екатерине же дворянство становится не только привилегированным классом, имеющим правильную внутреннюю организацию, но и классом, господствующим в уезде (в качестве землевладельческого класса) и в общем управлении (как бюрократия). Параллельно росту дворянских прав и в зависимости от него падают гражданские права владельческих крестьян. Расцвет дворянских привилегий в XVIII веке необходимо соединялся с расцветом крепостного права. Поэтому время Екатерины II было тем историческим моментом, когда крепостное право достигло полного и наибольшего своего развития. Таким образом, деятельность Екатерины II в отношении сословий (не забудем, что и административные меры Екатерины II носили характер сословных мер) была прямым продолжением и завершением тех уклонений от древнерусского строя, какие развивались в XVIII веке; Екатерина в своей внутренней политике действовала по традициям, завещанным ей от ряда ближайших ее предшественников, и довела до конца то, что они начали.

Напротив, в политике внешней Екатерина, как мы видели, была прямою последовательницею Петра Великого, а не мелких политиков XVIII века. Она сумела, как Петр Великий, понять коренные задачи русской внешней политики и умела завершить то, к чему стремились веками московские государи. И здесь, как в политике внутренней, она довела свое дело до конца, и после нее русская дипломатия должна была ставить себе новые задачи, потому что старые были исчерпаны и упразднены. Если бы в конце царствования Екатерины московский дипломат XVI или XVII века встал из гроба, то он бы почувствовал себя вполне удовлетворенным, так как увидел бы решенными удовлетворительно все вопросы внешней политики, которые так волновали его современников. Итак, Екатерина – традиционный деятель, несмотря на отрицательное ее отношение к русскому прошлому, несмотря, наконец, на то, что она внесла новые приемы в управление, новые идеи в общественный оборот. Двойственность тех традиций, которым она следовала, определяет и двоякое отношение к ней потомков. Если одни не без основания указывают на то, что внутренняя деятельность Екатерины узаконила ненормальные последствия темных эпох XVIII века, то другие преклоняются перед величием результатов ее внешней политики. Как бы то ни было, историческое значение екатерининской эпохи чрезвычайно велико именно потому, что в эту эпоху были подведены итоги предыдущей истории, завершились исторические процессы, раньше развившиеся. Эта способность Екатерины доводить до конца, до полного разрешения те вопросы, какие ей ставила история, заставляет всех признать в ней первостепенного исторического деятеля независимо от ее личных ошибок и слабостей.

Время императора Павла I (1796-1801)

Лишь с недавнего времени личность и судьба императора Павла получили надлежащее освещение в исторической литературе. Кроме старого, но не стареющего труда Д.Ф. Кобеко «Цесаревич Павел Петрович», мы имеем теперь для общего ознакомления с царствованием Павла труды Е.С. Шумигорского, в которых господствует благожелательное отношение к Павлу, и затем монографии Н.К. Шильдера с тенденцией против Павла. Кроме того, ценны по материалам и по изложению отдельных сторон павловского времени: Панчулидзева «История кавалергардов», т. II; Брикнера «Смерть Павла» и сборник «Цареубийство 11 марта 1801 г.». С освобождением павловской эпохи от условий государственной тайны наука получит возможность не только изучить причины странностей этого государя и обстоятельства его смерти, но и понять его психологию и истинные мотивы возмущения против него.

Личность и внутренняя деятельность императора Павла I

Наследовавший императрице Екатерине ее сын Павел Петрович вступил на престол 6 ноября 1796 года, уже сорока двух лет от роду, пережив много тяжелых минут в своей жизни и испортив свой характер под влиянием холодных, неискренних и даже враждебных отношений, существовавших между ним и его матерью. Императрица Екатерина не только не любила своего сына, но даже подозрительно относилась к нему, так как не могла не видеть в нем претендента на власть, перешедшую к ней помимо Павла от его отца, Петра III. Конечно, благодаря этой подозрительности она держала Павла вдали от дел, не допуская его ни к участию в своем Совете и в администрации, ни к командованию войсками. Отсутствие любви к сыну вызывало в Екатерине небрежность в обращении с ним, и такая небрежность усвоена была и всеми любимцами императрицы. Павел был в открытой опале при дворе и не был гарантирован даже от дерзостей со стороны придворных его матери.

Понятно, как должно было это угнетать и раздражать самолюбивого Павла, который при всей своей вынужденной сдержанности не мог не понимать, что право на его стороне, что унижения и оскорбления, которым он подвергался, составляют не просто дерзость и невежливость, а преступление. Чувство личной обиды соединялось у Павла с чувством обиды за своего отца, Петра III; судьба Петра оставалась ему в точности неизвестна до самой смерти Екатерины (когда он узнал, что смерть Петра III была случайной и что Екатерина в ней нисколько не повинна); не был в точности известен ему и характер Петра III. Отношение Павла к матери поэтому было очень сложно и не могло быть беспристрастно.

Находясь в стороне от двора и политики, Павел искусственно ограничивал свои интересы семьей, личным хозяйством и командой над теми немногочисленными войсками, которые составляли гарнизон вновь устроенного Павлом городка Гатчины. На государственное управление и на придворную жизнь смотрел он со стороны, как чуждый зритель, и поэтому оценивал факты государственной жизни с полною свободой критики. Несовпадение его личных идеалов с тем, что совершалось на его глазах, вызывало в нем чувство глубокого недовольства ходом дел, осуждение и правящих лиц, и самой системы управления. Он рвался к деятельности, а возможности действовать у него не было никакой. Силы ума поневоле растрачивались на мелочи и не обогащались необходимым опытом государственной деятельности.

При таких условиях император Павел, вступая во власть, обнаруживал явную вражду к порядкам, существовавшим при дворе его матери, и людям, имевшим влияние на дела при Екатерине. С первых минут его царствования стало ясно, что новый государь будет действовать с помощью новых людей и совершенно в новом направлении. Властные фавориты Екатерины потеряли всякое значение; раньше унижаемый ими Павел теперь высказывал самое высокое представление о существе своей власти. Исполненный самых лучших намерений, он стремился всей душой к благу государства, но отсутствие правительственных навыков мешало ему действовать удачно. Недовольный системою управления, он не мог найти вокруг себя талантливых людей, чтобы заменить ими прежнюю администрацию. Желая водворить порядок при дворе и в администрации, он громко осуждал и искоренял старое, новое же насаждал с такою строгостью, что оно всем казалось горше старого. Неподготовленность к делам сказывалась на всем, что делал Павел, и, соединяясь с неровностью его характера, сообщала всем его мерам колорит чего-то случайного, болезненного и капризного. С годами горячность и впечатлительность Павла перешла в тяжелую способность терять самообладание из-за пустяков, любовь к порядку и законности заменялась пристрастием к внешним формам подчинения и благочиния, вспыльчивость обратилась в припадки жестокости. Если бы все эти черты Павла оставались в узких рамках его личной жизни, они были бы едва заметны для историка, но Павел свои случайные настроения переносил в законодательство и политику, и они стали неизбежным материалом для характеристики его как правителя.

А между тем какую симпатию будит в нас личность Павла в его детские годы! Он рос под руководством умного Н.И. Панина. Ни Панин, ни Порошин (один из младших наставников Павла, день за днем отмечавший в своем известном дневнике все поступки маленького Павла), решительно никто не замечал в мальчике ненормальных психических черт или несимпатичных сторон характера. Наоборот, читая дневник Порошина, мы видим перед собой Павла живым, способным мальчиком, интересующимся серьезными для его возраста вещами. Павел десяти-двенадцати лет охотно занимался с Порошиным математикой и любил читать. Во время обеда, когда обыкновенно приходил его воспитатель Н.И. Панин, за столом шел интересный и часто серьезный для лет Павла разговор, умело поддерживаемый Паниным; к сожалению, другие служебные обязанности отвлекали Панина от воспитательной должности, да и обращался он с Павлом сухо и несколько свысока, что в значительной степени парализовало влияние воспитателя на воспитанника. Но в более позднее время Павел ближе сошелся с Паниным, горячо его любил и горько оплакивал его кончину.

Важнейшие факты внутренней деятельности императора Павла не могут быть изложены в виде стройной и правильной системы управления именно потому, что в основе деятельности Павла лежали его личные чувства и взгляды, не всегда постоянные и определенные. Первым правительственным актом большой важности в царствование Павла был акт о престолонаследии, обнародованный при короновании императора 5 апреля 1797 года. Порядок наследования определялся «учреждением об императорской фамилии» очень подробно, по праву «естественному». Вместо прежнего, установленного Петром Великим в 1722 году порядка произвольного назначения наследника престола лицом царствующим, установлялся неизменный порядок перехода престола по прямой нисходящей линии от отца к старшему сыну, «дабы государство не было без наследника, дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать». Учреждение императора Павла, как нетрудно заметить, восстановляло и узаконяло старый, допетровский обычай перехода власти. Нарушение этого обычая Петром I дало горькие плоды в XVIII веке и на самом Павле отразилось тяжелым образом. Под влиянием холодных отношений к матери у него создалась мысль о возможности лишиться своего законного права; мысль эта угнетала Павла задолго до смерти Екатерины; самый акт о престолонаследии составлен был им и его супругой Марией Феодоровной (урожденная София Доротея вюртембергская, внучка сестры Фридриха II прусского) задолго до обнародования его, еще в 1788 году, в те дни, когда Павел думал ехать из Петербурга на театр войны.

Менее важны были мероприятия императора Павла в сфере управления и относительно сословий. Недовольный приемами екатерининской администрации и беспорядком в делах, Павел перенес свое недовольство от злоупотреблений на административную систему, при которой эти злоупотребления существовали. Он, можно сказать, пытался даже изменить эту систему: восстановил упраздненные при Екатерине коллегии, изменил административное деление России (уменьшив число губерний), возвратил прежние формы управления окраинам государства, тем областям, которые отошли к России от Швеции и Польши, отменил многое в том местном самоуправлении, на котором была построена при Екатерине местная администрация. Все эти меры императора Павла, нарушая стройность прежней системы, ничего нового, однако, не создавали взамен: они мало приносили пользы, иногда же клонились и ко вреду. Общие формы управления, действовавшие во всем государстве, были распространены Екатериной на недавно приобретенные провинции, западные и юго-западные, конечно, с целями скорейшего слияния их населения с основным населением государства; реформы Павла испортили это разумное дело. Восстановление коллегий не вдохнуло новой жизни в отжившие учреждения, и преемник Павла, император Александр, заменил коллегии министерствами.

В отношении сословий политика императора Павла проникнута была тем же духом противоречия политике Екатерины, какой заметен и в его административных мерах. Ряд привилегий, данных Екатериной дворянству и в меньшей степени горожанам, не согласовался с личными взглядами Павла на государственное положение русских сословий. Император не допускал возможности существования в государстве привилегированных лиц, а тем более целых групп и высказал это в очень резких выражениях. «В России велик только тот, с кем я говорю, и только пока я с ним говорю», – так выразился однажды Павел в беседе о русских аристократах. Ясно, что не только закрепления, но и соблюдения сословных прав, созданных Екатериною, от Павла ожидать было трудно. И действительно, Павел уничтожил некоторые привилегии высших классов (при нем дворяне и горожане снова подпали телесным наказаниям за уголовные преступления); Павел ограничил во многом действие жалованных грамот 1785 года, стеснил местное самоуправление. Он установил законом 1797 года высшую норму крестьянского труда в пользу помещиков (три дня барщины в неделю) и таким образом положил первое ограничение помещичьей власти. К тому же ограничению вело и запрещение продавать дворовых людей и крестьян без земли, с молотка. Такое направление мер Павла в защиту низшего класса и в ущерб интересам высших классов указывает на начало переворота в правительственной деятельности, который наступил яснее в эпоху Александра I и позднее повел к уничтожению крепостного права и исключительных сословных привилегий. Под влиянием распоряжений Павла крестьянство заговорило о свободе от помещиков, и уже в 1797 году начались крестьянские волнения во внутренних губерниях. Однако, отмечая противодворянские тенденции Павла, не следует придавать им характера сознательной и планомерной деятельности в пользу простонародья и против крепостничества. Твердо стоя на одном принципе самовластия, Павел в прочем не выдерживал своих настроений и, как во всем, далек был от строгой последовательности и в сословной политике. При нем в Новороссии был воспрещен существовавший там свободный переход крестьян, а в центральных местах масса казенных населенных земель была пожалована в частное владение, и тем самым крестьяне государственные обращались в частновладельческих, то есть крепостных. В четыре года царствования Павел роздал более полумиллиона крестьян, тогда как Екатерина за тридцать шесть лет своего царствования раздала их восемьсот тысяч (обоего пола).

Внешняя политика императора Павла I

В момент смерти Екатерины II Россия находилась в формальном союзе с Австрией, Англией и Пруссией против Франции. Суворов получил приказание сформировать армию в шестьдесят тысяч человек для совместного действия с австрийцами. Императрица Екатерина считала, таким образом, необходимым противодействовать французской революции и восстановить французскую монархию.

Император Павел сначала не признавал этой необходимости. Вступая на престол, он заявил, что остается в твердой связи с своими союзниками, но отказывается от прямой войны с Францией, ибо Россия, будучи в непрерывной войне с 1756 года, ныне нуждается в отдохновении. Итак, вопреки своей матери, Павел желал держаться политики невмешательства. Но это желание он не мог исполнить и почти все свое царствование провел или в войне с Францией, или в приготовлениях к войне с Англией, довольно случайно меняя свой политический фронт.

Сперва ряд произвольных действий французского правительства на западе обнаружил перед императором Павлом полное неуважение директории к международному праву и приличию. Загадочные приготовления Франции к какой-то войне (это была египетская экспедиция), арест русского консула на Ионических островах, покровительство польским эмигрантам, слухи о намерении французов напасть на северный берег Черного моря – все это заставило императора Павла примкнуть к коалиции, образовавшейся в 1799 году против Франции из Англии, Австрии, Турции и Неаполя. Русский флот действовал против французов в Средиземном море и посылал десанты в Италию на помощь неаполитанскому королю Фердинанду VI. Русская армия в соединении с австрийскими войсками под начальством Суворова действовала против французов в Северной Италии. Суворов, не только опытный и отважный боевой генерал, но и самостоятельный тактик, одаренный замечательным талантом военного творчества, быстро, всего в полтора месяца, очистил всю Северную Италию от французских войск, разбив французов на реке Адде. Когда же французские армии Моро и Макдональда устремились на Суворова с целью лишить его завоеваний и вытеснить из Италии, Суворов заставил Моро отступить без боя, а Макдональда разбил в трехдневной битве на берегах Требии. Назначение нового французского главнокомандующего (вместо Моро) Жубера не поправило дел: Жубер был разбит и убит в битве при городе Нови. С падением крепости Мантуи Северная Италия окончательно перешла во власть Суворова, но в это время Суворов был оттуда отозван для действий в Швейцарии. Вступив в Швейцарию после упорных битв с французами у Сен-Готарда, русские войска не были вовремя поддержаны австрийцами и попали в отчаянное положение, так как были лишены припасов и снарядов и окружены превосходными силами неприятеля в Мутенской долине. С громадными усилиями удалось, однако, Суворову, одержав несколько блестящих побед, пробиться к Гларису, а оттуда уйти в Южную Германию. Другой же русский корпус – Римского-Корсакова, – действовавший в Швейцарии, был разбит французами при Цюрихе. С полным основанием Суворов приписывал неудачи кампании плохим распоряжениям австрийского военного совета (гофкригсрата), желавшего из Вены руководить всеми движениями на театре войны. Император Павел разделял мнение Суворова и, обвиняя австрийцев в поражении отряда Римского-Корсакова, отозвал свои войска в Россию и разорвал союз с Австрией, отозвав своего посла из Вены в 1800 году. В том же году отозван был русский посол из Лондона по совершенно аналогичным причинам: император Павел был недоволен отношением англичан к вспомогательному русскому корпусу, действовавшему против французов в Голландии.

Так совершился разрыв Павла с его союзниками. В 1800 году вследствие этого разрыва Россия заключает мир с Францией и готовится к войне с прежними союзниками. Император Павел заключает союз с Пруссией против Австрии и союз с Пруссией же, Швецией и Данией против Англии. Особенно деятельно идут приготовления к военным действиям против Англии: донское казачье войско уже выступило в поход к Оренбургу с целью нападения на Индию. Но смерть Павла (11 марта 1801 года) прекратила эти приготовления.

Итак, принцип невмешательства не был выдержан императором Павлом. Отвлеченное чувство законности и страх подвергнуться нападениям со стороны Франции заставили Павла воевать с французами; личное чувство обиды заставило его отступить от этой войны и готовиться к другой. Элемент случайности так же силен был в политике внешней, как и в политике внутренней: и там и здесь император Павел руководился скорее чувством, чем идеей.

Смерть императора Павла

Рано нарушенное духовное равновесие Павла не восстановилось в пору его царствования; напротив, власть, доставшаяся ему поздно, кружила ему голову сильнее, чем страх перед матерью. Пока он жил в добрых отношениях с своею супругою Марией Феодоровной и продолжал свою платоническую дружбу с фрейлиной Нелидовой, эти обе женщины, дружные одна с другою, влияли благотворно на Павла, смягчали его настроение, тушили его гнев, сглаживали его бестактности. Но семейному миру Павла пришел конец в первой половине 1798 года. После рождения сына Михаила Павел отдалился от Марии Феодоровны и попал под иные влияния: он стал жертвою кружка, в центре которого находились его брадобрей Кутайсов и Лопухины. Его уверили в том, что жена желала держать его под своим игом, и побудили его порвать с нею сношения. Императрица и Нелидова «узнали свою беду» и подверглись гонению. В семье Павла началась драма, потому что Павел явно увлекся девицей Лопухиной, а к своей семье стал резко враждебен. Подчиненный внушениям низменных угодников и интриганов, Павел готов был видеть в жене своей недруга, желавшего будто бы повторить 28 июня 1762 года, а в старшем сыне Александре – своего соперника, готового захватить престол. Такое настроение государя сказывалось открыто и грубо и стало для него роковым. Император переносил опалы с подданных на родных, угрожал самой династии, и это придавало вид лояльности мятежному движению против Павла. Лица, желавшие свергнуть Павла, руководились разными побуждениями: и чувством личной мести и злобы, и сословными инстинктами, и видами чужой (говорят, английской) дипломатии, но снаружи у всех было желание избавить страну от тирана и спасти императорскую семью от больной жестокости невменяемого отца и мужа.

В первом периоде заговора самую видную роль играл вице-канцлер Никита Петрович Панин (племянник Никиты Ивановича Панина, нам известного). В дружбе с английским послом Витвортом и Зубовыми он создал круг заговорщиков, имевших целью ввиду душевной болезни Павла создать регентство и вручить его Александру, убедив Павла лечиться. В эти планы, как кажется, Панин вовлек и самого Александра, который никогда не мог этого простить Панину, считая его начальным виновником смерти отца. Раньше чем заговорщики приготовились действовать, император Павел начал гнать Панина и осенью 1800 года выслал его в подмосковную деревню. Дело замедлилось, но не надолго. Руководство заговором перешло в руки петербургского военного губернатора графа Палена, любимца Павла, который повел его к определенному и решительному концу – к совершенному устранению Павла от престола какою бы то ни было ценою. Заговор окреп к весне 1801 года. В нем принимало участие петербургское офицерство, опиравшееся на солдатскую массу, пассивно шедшую за своим начальством. 11 марта 1801 года заговорщики к полуночи проникли в новый дворец Павла, Михайловский замок, построенный на месте старого Летнего дворца. Из сорока или пятидесяти человек заговорщиков до комнат Павла дошло человек восемь, и в запальчивом объяснении с ними Павел был убит в отсутствии графа Палена. Неизвестно, насколько преднамеренно было совершено это грубое насилие, но рассказывали, что заговорщики имели смелость открыто величаться своим поступком в первые дни по кончине Павла.

Так окончилась жизнь императора Павла, первого из русских государей после Петра, не служившего дворянским интересам.

Время императора Александра I (1801–1825)

Вступление на престол

В момент смерти Павла два его старших сына – Александр и Константин – находились в Михайловском замке под домашним арестом и ждали грозы от отца, не ведая, за что. О движении против отца Александр знал, но он и мысли не допускал о возможности кровавой развязки. Поэтому, когда Пален сообщил ему, придя из спальни Павла, о происшедшем, Александр впал в обморок и потом обнаружил сильнейшее отчаяние. Пален не был в силах убедить Александра «начать царствовать» и, говорят, только окриком привел его в себя. Положение Александра было очень тяжело: он чувствовал, что, зная и попуская умыслы на власть отца, он рисковал подпасть обвинению и в том, что случилось. Он смотрел на себя как на невольного участника преступления и боялся, что на него так посмотрят и другие. Горше всего было то, что в первые минуты после кончины Павла его супруга и мать Александра отнеслась к Александру с подозрением и как бы ждала его оправданий. В отчаянии и гневе она требовала отчета в происшедшем, настаивала на наказании виновных, хваталась за власть, боясь, что Александр ее недостоин. Надобны были большие усилия, чтобы ее успокоить и уничтожить недоразумения между нею и сыном. Такова была обстановка воцарения Александра. Мучительные движения совести при воспоминании об отце, трудность положения между матерью и заговорщиками, которых не было возможности наказать, необходимость уживаться до времени с теми, кто, произведя один переворот, мог отважиться и на другой, – все это удручало Александра и делало его глубоко печальным и тоскующим безутешно. Таким явился он перед своими подданными, и его трогательное горе подкупало сердца тех, кто видел в нем любящего сына.

Характерен был манифест императора Александра I, обнародованный 12 марта: «Судьбам Вышнего угодно было прекратить жизнь любезнейшего родителя Нашего Государя Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11 на 12 число сего месяца. Мы, восприемля наследственный Императорский Всероссийский престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки нашей Государыни Императрицы Екатерины Великия, коя память нам и всему Отечеству вечно пребудет любезна, да по Ее премудрым намерениям шествуя, достигнем вознести Россию на верх славы». Новая власть свидетельствовала, что она не солидарна с только что прекратившеюся властью императора Павла и желает возвратить страну к порядкам, которые он осуждал и преследовал. Отсутствие опал и гонений на участников переворота и милостивое увольнение от дел в июне 1801 года графа Палена еще более утверждали в мысли, что новый государь очень далек от режима императора Павла. Казалось, воскресает «бабушкин век» (выражение самого Александра) дворянской царицы Екатерины II. Однако такое заключение было бы несправедливо: в лице Александра для государства явился не подражатель Екатерины, а руководитель совсем нового склада и необычного типа, уразуметь который было очень трудно. Не понимая Александра, современники звали его «очаровательным сфинксом» и догадывались, что его разгадку надобно искать в его воспитании.

Личность Александра действительно становится нам понятна лишь тогда, когда мы вдумаемся в обстоятельства его воспитания и в его семейную обстановку. Судьба поставила его между бабкою и отцом как предмет ревности и спора. Когда Александр родился, Екатерина взяла его у родителей на свое собственное попечение и сама его воспитывала, называя его «мой Александр», восхищаясь здоровьем, красотою и добрым характером ласкового и веселого ребенка. Выросши бабушкиным внуком, Александр не мог, разумеется, уйти и от влияния родителей и понял, какая бездна разделяет большой двор Екатерины и скромный гатчинский круг его отца. Чувствуя на себе любовь и бабки и Павла, Александр привык делать светлое лицо и там и здесь. У бабки, в большом дворце, он умел казаться любящим внуком, а переезжая в Гатчину, он умел принимать вид сочувствующего сына. Неизбежная привычка к двуличию и притворству была последствием этого трудного положения между молотом и наковальней. Но умение менять по произволу свое настроение и прятать свои мысли и чувства могло бы стать для Александра удобной привычкой общежития, если бы эта привычка выработалась не в столь тяжких условиях. В последнее десятилетие своей жизни Екатерина пришла к мысли о необходимости отстранить Павла от престола и воспользоваться законом 1722 года для того, чтобы передать престол мимо Павла Александру. В 1796 году она пыталась посвятить в это дело самого Александра, который и ранее, в 1793–1794 годы, мог уже ловить сторонние намеки на этот проект. На сообщение Екатерины Александр ответил ей ласковою благодарностью за доверие и благоволение; в то же время в письме к отцу именовал его пока не принадлежавшим ему титулом «величества», а за спинами их обоих говорил, что сумеет уклониться от передачи ему власти, и собирался даже «спастись в Америку». Надо вдуматься в дело, чтобы понять, какой ужас переживал Александр в своей душе за это время и как тяжела была для него необходимость двоиться между Екатериною и Павлом и уметь казаться своим для обеих сторон. Воспитанная семьей двойственность и двуличие остались навсегда свойством Александра; он отлично входил во всякую роль, какую хотел играть, и никогда не внушал уверенности, что он в данную минуту искренен и прям. Сперанский называл Александра сущим прельстителем за умение овладеть собеседником, но именно Сперанский на себе мог познать, как неожиданно исчезало благоволение прельстителя и как призрачно бывало его расположение.

Но если жизнь рано вытравила в характере Александра искренность и непосредственность и сделала его двуличным, то умственное его воспитание сообщило двойственность его мировоззрению. Екатерина стремилась поставить воспитание Александра на высоту современных ей педагогических требований и желала вести внука в уровень с умственным движением века. Поэтому она и вверила его передовому воспитателю, швейцарскому гражданину Лагарпу. В умственной обстановке, созданной Лагарпом, Александр действительно шел в уровень с веком и стал как бы жертвою того великого перелома, который произошел в духовной жизни человечества на рубеже XVIII и XIX столетий. Переход от рационализма к ранним фазам романтизма сказался на Александре сменою настроений, очень характерною. В его молодых письмах находим следы политических мечтаний крайнего оттенка: он желает свободных учреждений для страны и даже отмены династического преемства власти; свою задачу он видит в том, чтобы привести государство к идеальному порядку силою законной власти и затем от этой власти отказаться добровольно. Мечтая о таком «лучшем образце революции», Александр обличает в себе последователя рационалистических утопий XVIII столетия. Когда же он предполагает по отказе от власти уйти в сентиментальное счастье частной жизни «на берегах Рейна» или меланхолически говорит о том, что он не создан для придворной жизни – пред нами человек новых веяний, идущий от рассудочности к жизни чувства, от политики к исканию личного счастья. Влияние двух мировоззрений чувствуется уже в раннюю пору на личности Александра и лишает его определенности и внутренней цельности. Мы поэтому не удивимся, если будем наблюдать и во все эпохи жизни Александра ту же неопределенность и раздвоенность его умственного настроения и мало понятные переходы от религиозного равнодушия почти к религиозному экстазу, от освободительных стремлений – к реакции, от Сперанского – к Аракчееву и т.п. Человек переходной поры, Александр не успел приобрести твердых убеждений и определенного миросозерцания и по житейской привычке приноравливаться к различным людям и положениям легко приноравливался к совершенно различным порядкам идей и чувств.

Понимание основного свойства натуры Александра (именно его внутренней раздвоенности) и его господствующей манеры (именно склонности и способности носить личину) дает нам ключ к пониманию тех резких и частых перемен в системе и личном поведении Александра, какие удивляли современников и исследователей и заслужили Александру название сфинкса.

Первое время царствования

Застигнутый врасплох известием о кончине отца, Александр потерялся. Известные слова графа Палена заставили его совладать с горем и смущением, но пока не сделали хозяином положения. Можно думать, что первые шаги нового правительства, именно манифест 12 марта и группировка вокруг Александра дельцов «бабушкина века», произошли без его деятельного участия. Но скоро Александр осмотрелся; со свойственною ему мягкостью и благовоспитанностью он успел удалить графа Палена, считавшего себя временщиком, и собрал вокруг себя близких себе людей. Верный мечтаниям юности, он дал ряд распоряжений либерального характера, даровав свободу и прощение заключенным и сосланным во время императора Павла, отменив разного рода ограничения и запрещения, восстановив действие грамот 1785 года и т.п. Эти распоряжения и личное поведение Александра, чарующее и ласкающее, доставили ему удивительную популярность. Многим казалось, что Александр – это сердце и душа Екатерины II, и во все часы дня он исполняет обещание, данное в манифесте. Но Александр не ослеплялся достоинствами екатерининской политики и ее дельцов. Он жестоко и насмешливо критиковал екатерининский двор и презирал ее придворных. Не подражать старому и ветхому он хотел, а повернуть дела по-своему и по-новому. Отсюда его отношение к делам и людям. Текущую практику управления предоставляет он опытным чиновникам, выбирая их из старших поколений, из людей «бабушкина века». С ними он ласков, хотя иногда и не стесняется в отзывах о них за глаза (о графе Завадовском: «II est nul... un vrai mouton»[4]). Общие же принципы и задачи управления Александр пытается установить не с этими старыми чиновниками, а с личными своими друзьями, и не в первенствующих учреждениях империи, а в бесформенном дружеском кружке, которому участники его дают шутливое наименование, взятое из практики французской революции – «comite du salut public».

В состав этого интимного комитета входят четыре лица: Н.Н. Новосильцев, граф В.П. Кочубей, граф П.А. Строганов и князь Адам Чарторыйский – все четыре мало прикосновенные к служебным делам и все четыре настолько нестарые, что заслужили от стариков презрительное наименование «молодых наперсников Александровых». Влияние этого интимного комитета на дела было настолько ощутительно, что раздражало не принадлежавших к составу комитета сановников и вызывало с их стороны осуждение и даже брань. Однако это не мешало Александру несколько лет управлять с одними, а советоваться с другими лицами. Это и составляло особенность первых лет правления Александра.

Несмотря на то что интимный комитет не был вовсе оформлен, его занятия велись систематически, и даже существовало нечто вроде журналов комитета, составляемых П.А. Строгановым. Записи графа Строганова, изданные целиком великим князем Николаем Михайловичем в его труде «Граф П.А. Строганов», дают нам прочное основание для суждения о деятельности комитета. Созданный по мысли П.А. Строганова, комитет был впервые собран на заседание 24 июня 1801 года, тотчас же по увольнении графа Палена. Свою задачу комитет понял очень широко: по ознакомлении с действительным положением дел в государстве и с внешней политикой России он полагал начать с частичных реформ управления и закончить установлением общих основ правопорядка. Можно без колебания признать, что все движение законодательства и все перемены в административном строе в первые пять лет царствования Александра вышли прямо или косвенно из интимного комитета, и потому значение комитета надобно признать весьма важным. Переустройство высших органов управления (Сената и Государственного совета), образование министерств вместо отживших коллегий было назревшим очередным вопросом того времени, и он разрешен был в 1802 году именно с участием комитета. Вопросы сословного устройства также обсуждались в комитете, и в частности вопрос о крепостном праве на крестьян много занимал комитет. На поместное дворянство члены комитета смотрели неблагосклонно. «Это сословие самое невежественное, самое ничтожное и в отношении к своему духу наиболее тупое», – так высказывался Строганов, и Александр, очевидно, разделял его взгляд. Оставлять за такою средою право на личность и труд крестьян казалось несправедливым. Но как отменить это право, комитет не додумался, и император Александр ограничился в области положительных мероприятий законом 1803 года о вольных хлебопашцах. Мысль, легшая в основание закона, была подана государю не в комитете, но она вполне соответствовала настроению комитета и самого государя. Помещикам предоставлялось освобождать своих крепостных на условиях, выработанных по их взаимному соглашению и утвержденных правительством; освобожденные крестьяне составляли особое состояние вольных хлебопашцев. Закон 1803 года остался почти без применения, но послужил для общества достоверным признаком, по которому можно было заключить о направлении правительства в крестьянском вопросе. Если правительство не пошло здесь далее частной меры, то причина этого не в его настроении, а в трудности дела. Интимный комитет нашел в крепостном праве камень преткновения и, не разрешив этого основного вопроса русского общественного устройства, ему современного, не мог успешно разрешить и вопрос об основаниях того будущего идеального правопорядка, к которому он мечтал вести страну. Обратясь в негласный совет государя по делам текущим и обнаружив свою неспособность или неподготовленность к тому, чтобы решить широкую задачу, для которой был он образован, интимный комитет потерял прежнее расположение государя и понемногу распался. Совершилось это настолько постепенно, что даже нет возможности установить точную дату: дело начало расстраиваться с 1804 года, а в эпоху Аустерлица и Тильзита комитет окончательно перестал существовать и его члены перестали быть в непосредственной близости Александра.

Одновременно с распадением комитета произошла перемена и во внешней политике императора Александра. Комитет понемногу привел Россию от нейтралитета, которого в начале царствования хотел держаться Александр, к борьбе с Наполеоном. Последовало поражение под Аустерлицем, а затем неудачная кампания в Пруссии. Вопреки желаниям князя Чарторыйского и интимного комитета, Александр в 1805 году увлекся мыслью о союзе с Пруссией и лично подружился с королем Фридрихом-Вильгельмом III. Дальнейшие события и необходимость спасти своего нового друга от Наполеона привели Александра к миру и союзу с Наполеоном. Тильзитское свидание и заключило собою первый период царствования Александра.

На пространстве первых шести лет император Александр успел показать, что он способен к быстрым переменам. Его внутренняя политика не удовлетворила ни людей «бабушкина века», ни членов интимного комитета: и те и другие увидели, что не владеют волею и настроением Александра и не могут положиться на его постоянство. Одних он раздражал дружбою с молодыми наперсниками, попиравшими старину; других он удивлял своею сдержанностью в вопросах преобразования, и молодые наперсники с неудовольствием замечали, что он легко давал задний ход их начинаниям, которые, казалось, так соответствовали его собственным недавним мыслям. Двойственность настроения Александра уже тогда делала его «сфинксом». Происшедший же в 1807 году поворот его внешней политики и союз с Наполеоном, совершенно непонятный для русского общества, сделали его «сфинксом» и для широкой публики. Возвратясь из Тильзита в Петербург, Александр мог ловить вокруг себя вместо прежних знаков бурного обожания молчаливые недоуменные взгляды.

Годы 1807–1812-й, составляющие второй период царствования императора Александра, характеризуются внутри государства влиянием Сперанского, а вне – союзом с Наполеоном.

Один из крупнейших государственных умов России XIX века – Сперанский при Александре получил значение чрезвычайно разностороннее. В первую пору своей близости к государю он назначался, по-видимому, к тому, чтобы заменить собою павший интимный комитет. Практик и даже канцелярист, он представлялся способным на деле осуществить реформу, о которой мечтал Александр со своими друзьями, и дать этой реформе житейски пригодный вид. Александр вручил ему бумаги комитета, изложил свои намерения и дал полномочия из хаоса мыслей, речей и проектов создать деловой, приспособленный к русской практике план преобразования государственного порядка. Так возник знаменитый проект Сперанского. В то же время разносторонность талантов Сперанского, соединявшего в себе ум теоретика-систематика со способностями администратора-практика, повела к тому, что влиянию Сперанского подпала вся текущая деятельность правительства до внешней политики включительно. Сперанский явился кодификатором и финансистом; ему было поручено устройство финляндских дел, он проектировал отдельные мероприятия самого разнообразного содержания; он пересматривал и переустраивал действующие учреждения. Словом, он ведал все, что интересовало государя, и стал влиятельнейшим фаворитом, умевшим, однако, держаться не только скромно, но даже уединенно.

Проект государственного устройства Сперанского, или «Введение к уложению государственных законов», имеет задачей реформы общественного строя и государственного управления. Сперанский расчленяет общество на основании различия прав: «Из обозрения прав гражданских и политических открывается, что все они в рассуждении принадлежности их на три класса могут быть разделены:

1) права гражданские общие, всем подданным принадлежащие; 2) права гражданские частные, кои должны принадлежать тем только, кои образом жизни и воспитания к ним приуготовлены будут; 3) права политические, принадлежащие тем, кои имеют собственность. Из сего происходит следующее разделение состояний: 1) дворянство; 2) люди среднего состояния; 3) народ рабочий». Дворянству Сперанский присваивает все категории прав, причем права политические «не иначе как на основании собственности». Люди среднего состояния имеют права гражданские общие, но не имеют особенных, а политические имеют «по их собственности». Народ рабочий имеет права гражданские, но не имеет прав политических.

Если мы будем помнить, что Сперанский разумеет под общими гражданскими правами гражданскую свободу личности, а под политическими правами – участие в государственном управлении, то поймем, что проект Сперанского отвечал либеральнейшим стремлениям Александра: он отрицал крепостное право и шел к представительству. Но вместе с тем, рисуя две системы коренных законов, Сперанский изображал одну из них как уничтожающую самодержавную власть в ее существе, а другую – как облекающую власть самодержавную внешними формами закона с сохранением ее существа и силы. Указывая, что вторая система существует во Франции (которой тогда увлекался Александр), Сперанский как бы соблазнял Александра следовать именно этой системе, ибо при ней законом созданное представительство на деле было бы «под влиянием и в совершенной зависимости от власти самодержавной». С другой стороны, в сфере особенных гражданских прав, принадлежащих одному дворянству, Сперанский сохранял «право приобретать недвижимую собственность населенную, но управлять ею не иначе как по закону». Эти оговорки сообщали будущему строю гибкость и неопределенность, которыми можно было пользоваться в любую сторону. Устанавливая гражданскую свободу для крестьян поместных, Сперанский одновременно продолжает их называть крепостными людьми. Говоря о народном представлении, Сперанский и при нем готов определять существо верховной власти как истинное самодержавие. Очевидно, что, либеральный по принципам, проект Сперанского мог быть очень умерен и осторожен по исполнению.

Формы государственного управления представлялись Сперанскому в таком виде: Россия делится на губернии (и области на окраинах), губернии на округа, округа на волости. В порядке законодательном в волости составляется из всех землевладельцев волостная дума, избирающая членов местной администрации и депутатов в окружную думу; в округе такая же роль принадлежит окружной думе, состоящей из депутатов дум волостных, а в губернии – губернской думе, состоящей из депутатов дум окружных. Губернские думы посылают своих депутатов в Государственную думу, составляющую законодательное сословие империи. В порядке судном действуют суды волостные, окружные и губернские под верховенством Сената, который «есть верховное судилище для всей империи». В порядке исполнительном действуют управления волостные, окружные и губернские под руководством министерств. Все отрасли управления соединяются Государственным советом, который служит посредствующим звеном между державною властью и органами управления и составляется из особ, назначаемых государем.

Исполнение проекта Сперанского предполагалось начать с 1810 года. В Новый год, 1 января 1810 года, был открыт в преобразованном виде Государственный совет; в 1811 году были преобразованы министерства. Но далее дело не пошло, а в 1812 году Сперанский уже лишился доверия государя, и настала новая эпоха в жизни Александра.

Если бы роль Сперанского ограничилась составлением проекта преобразований, о Сперанском можно было бы говорить немного, так как его проект остался без всякого влияния на строй общества и государства. Значение этого проекта заметнее в истории идей, чем в истории учреждений: он служил показателем известного направления в русском обществе и возбудил против себя протест представителей иных направлений. Известна записка Н.М. Карамзина «О древней и новой России», поданная императору Александру против проекта Сперанского. Охранительный тон этой записки и ее резкость вызвала неудовольствие Александра, но Карамзин метко указывал на то, что Сперанский спешил (или, вернее, сам Александр спешил) с общей реформой в духе произвольного заимствования со стороны, от той самой Франции, которую все русское общество считало тогда очагом политических и социальных опасностей. Быть может, реформа Сперанского потому и не была осуществлена, что Александр боялся ее скороспелости и убедился в ее непопулярности среди окружавших его сановников и чиновников, не любивших Сперанского.

Гораздо действительнее были работы Сперанского в сфере текущей правительственной деятельности. В звании товарища министра юстиции Сперанский заведовал комиссией законов, которая подготовляла проект нового Гражданского уложения, составленный под очевидным влиянием французского Code civil (или кодекса Наполеона). Внесенный в Государственный совет, этот проект, однако, не получил санкции. Хотя отношение современников и ученых к проекту кодекса никогда не было благоприятным, однако нельзя не признать некоторого значения в истории русской кодификации за первыми работами в этой сфере Сперанского. Для самого же Сперанского его первые законодательные работы были подготовкою к позднейшим его трудам по составлению свода законов. Привлеченный императором Александром к устройству управления в новоприобретенной Финляндии, Сперанский сопровождал Александра во время его поездки на сейм в Борго, редактировал его сеймовые речи, писал проекты устройства финляндского сената, руководил комиссией финляндских дел, образованной в Петербурге. Та самая гибкость и неопределенность политических понятий о верховной власти и о народном представлении, которую мы видели в общем проекте Сперанского, наблюдается в актах о Финляндии, редактированных Сперанским. Верный своей мысли о законодательном сословии, которое на самом деле было бы под влиянием и в совершенной зависимости от власти самодержавной, Сперанский так стремился поставить и финляндский сейм, учрежденный, но не действовавший при Александре. Одновременно с делами финляндскими, получив с 1809 года влияние в сфере финансового управления, Сперанский и здесь сумел оставить яркий след своего ума и энергии. Финансы России на 1810 год определялись так: сто двадцать пять миллионов дохода, двести тридцать миллионов расхода, пятьсот семьдесят семь миллионов долга, ни малейшего запасного фонда (слова графа М.А. Корфа). Сперанскому предстояло найти выход из положения, неправильность которого создалась еще в XVIII веке. Манифестом 2 февраля 1810 года было между прочим установлено: признать ассигнации государственным долгом, обеспеченным «на всех богатствах империи»; новый выпуск ассигнаций пресечь; государственные расходы по возможности сократить, а доходы увеличить через временные прибавки в податях; публиковать ежегодно роспись государственных расходов и доходов. Начала, изложенные в этом манифесте, легли в основание ряда огромных финансовых операций 1810–1812 годов, руководимых Сперанским и знаменовавших собою перелом в отношении власти к финансовым задачам государства. Можно сказать, что в эту пору действий Сперанского сформировались идеи и подготовлены были люди, с которыми была проведена позже финансовая реформа Канкрина.

Указывают обыкновенно на редактированные Сперанским распоряжения 1809 года о придворных званиях и об экзаменах на гражданские чины как на причину нелюбви к Сперанскому знати и чиновничества. Указ о придворных званиях признал их отличиями, не приносящими никакого чина. Указ об экзаменах на чины поставил производство в чины VIII и старших классов в зависимость от образовательного ценза. Может быть, неудовольствие потерпевших от новых служебных порядков и сыграло свою роль в падении Сперанского, но во всяком случае его падение последовало много спустя после указов 1809 года и совершилось совсем внезапно. Государь в марте 1812 года выслал Сперанского в Нижний Новгород, а оттуда в Пермь.

Удаление Сперанского стояло в несомненной связи с переменою во внешней политике Александра. Тильзитский мир 1807 года сделал Александра союзником и другом Наполеона, приобщил Россию к известной континентальной системе Наполеона и разделил Европу на две сферы влияния, отдав ее запад Наполеону, а восток Александру. Последствием были войны со Швецией и с Турцией. Первая дала России Финляндию, вторая – Бессарабию. Кроме того, в 1809 году Александр участвовал в войне Наполеона с Австрией и получил от Австрии часть Восточной Галиции. Переход от вражды к сближению с Францией, разрыв со старыми союзниками, тяжести континентальной системы и непрерывных войн, французское влияние на внутренние дела, проводником которого считали именно Сперанского, – все это очень влияло на общественное настроение и вызывало ропот. Когда добрые отношения Александра и Наполеона стали портиться, вражда русского общества к Наполеону и Франции достигла большого напряжения, а Сперанский в общественном мнении стал почитаться уже прямо изменником. Как первое лицо в пору сближения с Францией, Сперанский стал как бы символом этого сближения и должен был, конечно, сойти со сцены при перемене политического фронта.

Так в 1812 году обозначилась новая перемена в Александре. Как раньше друзья Александра по интимному комитету убедились в непрочности его дружбы, так пришлось теперь убедиться в этом Сперанскому. Прощаясь с ним со слезами, Александр имел вид человека, уступающего необходимости пожертвовать Сперанским без проверки обвинений, взведенных на него доносами. За глаза же Александр давал волю негодованию на Сперанского и даже говорил о смертной казни. И сам Наполеон много раз имел случай убедиться в двойственности своего союзника. Любезный и сдержанный, обворожительный и скрытный, Александр никогда не отдавал всего себя дружбе с Наполеоном и при случае давал ему отпор или уклонялся от откровенности, сохраняя свою светлую улыбку и чарующий взгляд.

Годы 1812–1815-й в жизни Александра имели характер решительного перелома. В начале Отечественной войны Александр думал неотлучно быть при армии. Находя это неполезным для дела, новый (сменивший Сперанского) государственный секретарь Шишков вместе с Балашовым и Аракчеевым написали Александру послание, в котором просили его отделить его судьбу от судьбы армии. Александр послушался и из армии отправился через Москву в С.-Петербург. В Москве народная масса встретила его с необыкновенным подъемом патриотического чувства, а дворянство и купечество на приеме во дворце проявили полную готовность жертвовать не только имуществом, но и собою для защиты родины. Александр был поражен мощью народного чувства, он несколько раз повторял: «Этого дня я никогда не забуду!» В сущности, он мало ценил то общество, которым управлял, теперь же оно встало перед ним такою силою, которая вызывала его изумление и уважение. Отношение к управляемой среде в нем изменилось коренным образом, и он понял, выражаясь его словами, что «Россия представляет ему более способов, чем неприятели думают». С тех пор он любил повторять, что будет вести борьбу до конца, что, утратив армию, созовет «дорогое дворянство и добрых крестьян», отрастит бороду и будет питаться картофелем с последним из своих крестьян скорее, чем подпишет постыдный мир. Эта перемена в оценке общества была для Александра первым из последствий двенадцатого года. Вторым последствием был перелом в его религиозном сознании. Он сам говорил, что пожар Москвы осветил его душу и согрел его сердце верою, какой раньше он не ощущал. Деист превратился в мистика. Мало интересовавшийся Библией и не знавший ее, Александр теперь не расстается с нею и не скрывает своего нового настроения. Он теперь убежден, что для народов и для царей слава и спасение только в Боге, и на себя он смотрит лишь как на орудие Промысла, карающего им злобу Наполеона. Глубокое смирение было естественным последствием этих взглядов, но эти же новые взгляды, убедившие Александра в его высоком предназначении, вели его иногда к необычайному упорству и раздражительности в отстаивании его мнений и желаний. Он получал вид человека, уверенного в своей непогрешимости, с которым было бесполезно и рискованно препираться. Не раз он терял свое обычное самообладание и впадал даже в резкость; так, однажды близкого к нему князя Волконского он при всех обещал «услать в такое место, которого князь не найдет на всех своих картах». Такой склад мыслей и такое настроение Александр сохранял до конца своих дней. В последующие годы в нем стали заметны утомление жизнью, стремление уйти от ее повседневных мелочей в созерцательное одиночество, склонность к унынию и загадочной печали.

Правительственная деятельность последних лет царствования находилась под влиянием этого сложного и странного настроения императора Александра и потому отличалась отсутствием внутренней цельности; она характеризуется уже не двойственностью и неопределенностью, а прямыми противоречиями. Победа над Наполеоном привела Европу к Священному союзу. Исправив карту Европы, приведенную в беспорядок революцией и Наполеоном, и распределив вознаграждение держав на Венском конгрессе, главенствующие монархи связали себя актом Священного союза, который был попыткою приложить к политике принципы христианства. Почин в этом деле принадлежал Александру и вышел из его мистического настроения. Цель союза – поддержать только что установленный законный порядок в Европе путем братского единения правительств и патриархально-благонамеренного управления подданными. Направленный к охранению существовавших политических и общественных форм, союз по идее был консервативным; на практике же он скоро стал реакционным, ибо был обращен на борьбу с национальным движением эпохи путем непрестанного вмешательства во внутренние дела государств для удержания в них отживающих порядков. Стоявший во главе союза Александр, казалось, стал и во главе европейской реакции. Но в то же время он насаждал в новом Царстве Польском конституционный порядок, а в 1818–1819 годах поручил Новосильцеву воскресить проект Сперанского. Новосильцев составил уставную грамоту, но она, как и при Сперанском, не получила санкции, а вновь устроенный либеральный порядок в Польше и Финляндии не был пущен полным ходом. Борьба противоположных принципов в действиях Александра была здесь очевидна, но необъяснима. Необъяснимым казался и прием внутреннего управления. Не оставивший еще мысли об уставной грамоте, Александр на деле далеко отошел от настроений молодых лет. Он остыл и стал равнодушен к внутренним делам и вопросам гражданского управления; текущую административную работу он возложил на графа Аракчеева и вполне доверился этому неизменному своему любимцу, с которым его еще с юности связывали какие-то таинственные, историками еще не разгаданные нити. Аракчеев превратился во временщика и возбудил к себе общую ненависть не только несносною кичливостью и мелким злопамятством, но и общим приемом управления, невежественным, грубым и жестоким, являвшим собою безобразную реакцию по отношению ко всему тому, что прельщало общество в первые годы правления Александра. Люди разных положений и направлений одинаково осуждали Аракчеева, называя его проклятым змеем, извергом, вреднейшим человеком в России, но никто не мог с ним бороться. Настал тяжелый режим, напоминавший предыдущее царствование, в особенности тем, что на первом плане стали внешние мелочи военно-казарменного быта и знаменитый вопрос об устройстве военных поселений. Целая треть русской армии была переведена в новые условия быта поселенных войск. Условия эти сводились к тому, чтобы устроить войска, не отрывая солдат в мирное время от их семей и хозяйства, и облегчить государственную казну, возложив расходы по продовольствию войск на тот самый округ, в коем войска поселены. Жители местностей, назначенных для водворения войск, зачислялись в военные поселяне и подчинялись военному управлению, а сыновья их зачислялись в кантонисты и служили для пополнения войск. При Аракчееве были созданы поселения в губерниях Новгородской, Могилевской, Слободско-Украинской, Херсонской и Екатеринославской. При большом своем развитии поселения представляли собою сложную и крупную реформу, ломавшую быт значительной части населения и возбуждавшую серьезное неудовольствие подпавших реформе лиц. Столь же явное несочувствие со стороны общества вызывали и все те попытки (по выражению Карамзина) «мирское просвещение сделать христианским», которые привязывались к мистическому настроению самого Александра. Религиозный экстаз государя содействовал успехам в русском обществе искреннего и лицемерного мистицизма, истинного благочестия и показного ханжества. Трудно тогда было разобраться в том, кто лицемерит из-за карьеры, а кто искренен в делах веры и церкви; но большое число явных и неопрятных лицемеров сильно компрометировало те меры, которыми Александр и его министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н. Голицын думали поднять истинное благочестие в России. В соединении с господством Аракчеева все эти меры производили на общество впечатление самой решительной реакции, и даже консервативный Карамзин не скрывал своего отвращения от возобладавших тогда тенденций.

Случилось так, что в то самое время, когда правительство императора Александра стало на путь реакции и пиетизма, в русском обществе получили ход и преобладание иные вкусы. Отечественная война поставила в ряды армии на защиту отечества массу дворян, до того времени не дороживших службою, особенно военною, а войны 1813–1814 годов перебросив русскую армию за границу, познакомили эту массу дворян с западноевропейскою жизнью и с умственным движением западно-европейского общества. Ранее редкие поездки русских людей за границу были единичными случайностями и иноземные впечатления ограничивались узким кругом лиц, побывавших на чужбине. Теперь, в пору освободительных войн, русские люди в большом числе и надолго оказались поставленными в условия европейской жизни, подпали длительному влиянию чуждых нравов и идей, близко познакомились с умственным движением времени, вывезли домой целые библиотеки. Успехи французской гражданственности под влиянием идей XVIII века, могучее движение немецкого национализма и немецкой философской мысли не могли пройти бесследно для русских умов, потрясенных и возбужденных великою борьбою за собственную родину. Русские люди втягивались в умственные интересы Запада и начинали с новых точек зрения смотреть на родную действительность. Иногда мы даже можем уследить, как именно совершалось это перерождение русской души: в записках декабриста князя С.Г. Волконского читаем, например, откровенное указание, что на путь политической критики привело его знакомство с немецким патриотом Ю. Грунером, от которого Волконский получил «более познаний об обязанностях гражданина к отечеству».

Два течения в русской общественности образовалось под влиянием указанного знакомства с Западом. Одно можно назвать теоретическим, другое практическим. Первое стремление усвоить и применить к русской действительности результаты отвлеченного европейского мышления выразилось в занятиях новой идеалистической философией. Пройдя несколько фаз, это течение привело к созданию у нас известных философско-публицистических направлений славянофильства и западничества. О них речь пойдет дальше. Второе течение – практическое – стремилось перенести в русскую жизнь те формы политического и общественного строя, которые были выработаны в новейшую эпоху в Западной Европе. На почве политической оно стремилось к представительной, даже республиканской форме правления; на почве общественной оно отрицало крепостное право. Это течение привело к образованию кружков, которые чем далее, тем более усваивали революционный оттенок. Недовольство действительностью в этих кружках было тем более напряжено, чем более беспощадна была реакция и аракчеевский режим.

Существование кружков оппозиционного характера можно было наблюдать уже тотчас по возвращении войск из заграничного похода. Первоначально они пользовались дозволенной тогда (до 1822 года) в России масонскою организацией, затем получили вид политических сообществ. Из нескольких таких сообществ выслежен был в 1816 году большой «Союз спасения» или «Союз благоденствия», устав которого («Зеленая книга») стал известен даже самому императору Александру. Слишком большая огласка союза повела в 1820–1821 годах к его добровольному закрытию. Но, закрыв этот союз, его руководители составили новые союзы, более тайные и с более определенными программами действия. Это были союзы: Северный с Н. Муравьевым и Рылеевым во главе; Южный, руководимый Пестелем, и Славянский. Первый был умереннее прочих, высказываясь за монархическое начало; второй был республиканским, а третий отличался фантастическими крайностями. Во всяком случае, все эти союзы были ветвями одного преступного заговора, направленного к коренному перевороту.

Когда император Александр получил первые доклады о происходящем движении, он отнесся к ним так, что смутил докладчиков. «Вы знаете, – сказал он одному докладчику, – я сам разделял и поддерживал эти иллюзии; не мне их карать!» Другому докладчику он ответил невниманием. Однако последующие известия, уже не о предосудительных иллюзиях, а об определенном заговоре, заставили Александра в последний год его жизни начать дознание. Во время этого дознания он и скончался.

В такой неутешительной обстановке окончилась деятельность того, чье появление на престоле уподоблялось светлому празднику. Ряд перемен в настроении и направлении власти оставался непонятным для управляемого общества; двойственность натуры Александра удивляла окружающих, а способность к быстрым переменам отдаляла от него всех тех, кто хотел быть уверен в своем завтрашнем дне. «Сущий прельститель», Александр в конце дней своих как бы потерял свои чары и стоял очень далеко от всех тех, кого ранее чаровал.

Вопрос о престолонаследии и кончина императора Александра I

Александр не имел сыновей, а две его дочери умерли в младенчестве. Бездетность государя сообщала право наследования старшему по нем брату, цесаревичу Константину Павловичу. Но и Константин не имел детей, да к тому же во втором браке он был женат на графине Грудзинской, которая не принадлежала ни к царствующему, ни к владетельному дому и пользовалась титулом светлейшей княгини Лович. По закону 1820 года дети от такого брака «с лицом, не имеющим соответственного достоинства» лишены были права на наследование престола. Разного рода личные соображения привели Константина к твердому решению отречься от прав на престол. В 1823 году это отречение было им оформлено с согласия императора Александра и матери их, императрицы Марии Феодоровны. Константин заявил об отречении своем в официальном письме государю; государь по этому поводу дал 16 августа 1823 года манифест, в коем, принимая отречение брата Константина, назначал наследником престола следующего за ним брата, великого князя Николая Павловича. Но, оформив дело, Александр почему-то не желал огласить его. Манифест 16 августа был вручен московскому архиепископу Филарету для секретного хранения в Московском Успенском соборе, а копии с манифеста тоже секретно были положены на хранение в Государственном совете, Сенате и Синоде. На всех пакетах с текстом манифеста было государем написано: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». Секретный для подданных, манифест 16 августа был секретом и для великого князя Николая Павловича. Он о нем ничего не знал, если же и думал когда-либо о возможности царствовать, то лишь на основании беглого и немного загадочного разговора с ним императора Александра в июле 1819 года. Без всякого внешнего повода император Александр сообщил ему тогда за обедом, в присутствии лишь одной супруги Николая Павловича, Александры Феодоровны, о том, что он имеет в виду отречься от престола и поэтому смотрит на великого князя Николая как на своего наследника, ибо и брат Константин решил не принимать престол. Пораженный таким открытием, Николай, однако, не имел затем ни одного случая вернуться к этой теме и не видел основания верить в отречение Константина.

Таинственность, излишняя в таком деле, как передача прав наследования мимо второго брата третьему, принесла непредвиденные неудобства. Император Александр, отвезя свою больную супругу Елизавету Алексеевну для лечения в Таганрог, неожиданно там скончался 19 ноября 1825 года от случайной простуды, полученной во время поездки по Крыму. Известие о его кончине было отправлено генерал-адъютантом Дибичем в Варшаву Константину Павловичу и в Петербург императрице Марии Феодоровне – и случилось так, что в Таганроге и Петербурге считали императором Константина и принесли ему присягу, а в Варшаве Константин объявил императором Николая. Началось междуцарствие, которое продолжалось до 13 декабря. Николай Павлович не считал себя вправе занять престол, раз он присягнул Константину. Несмотря на то что князь А.Н. Голицын поставил его в известность о существовании секретного манифеста об отречении Константина, Николай настаивал на приезде Константина в Петербург для выяснения дела. Константин же решительно уклонялся от этого и просил Николая принять власть. Между Варшавою и столицею летали фельдъегери, и по важности дела посредником между двумя братьями ездил третий брат, Михаил Павлович. Наконец к вечеру 12 декабря выяснилось, что цесаревич Константин Павлович престола не примет и в Петербург не приедет. Николаю оставалось, призвав народ к присяге на свое имя, объявить манифестом о вступлении своем на престол. Этим моментом и воспользовались заговорщики для революционной попытки.

Время императора Николая I (1825-1855)

14 декабря 1825 года

Принесение присяги новому государю было назначено на понедельник 14 декабря, накануне же вечером предполагалось заседание Государственного совета, в котором император Николай желал лично изъяснить обстоятельства своего воцарения в присутствии младшего брата своего, Михаила, «личного свидетеля и вестника воли цесаревича Константина». Дело немного затягивали потому, что Михаил Павлович находился тогда в пути из Варшавы в Петербург и мог вернуться в Петербург только вечером 13 декабря. Но так как он опоздал, то заседание Государственного совета состоялось без него, в полночь с 13 на 14 декабря, а утром 14-го, также еще до приезда Михаила, принесена была присяга начальниками гвардейских войск, и затем эти начальники отправились в свои части приводить к присяге солдат. В церквах в то же время читался народу манифест о вступлении на престол императора Николая.

Новый государь не с полным спокойствием ждал конца присяги. Еще 12 декабря узнал он по донесению, присланному из Таганрога, о существовании заговора или заговоров, а 13-го у него уже могли быть сведения и о том, что в самом Петербурге готовится движение против него. Петербургский военный губернатор граф Милорадович на все вопросы по этому делу отвечал успокоительно, но он не имел о заговоре правильного понятия и не считал нужным принять предупредительные меры, несмотря на то что 13-го обнаружились кое-какие признаки агитации в полках. Первый беспорядок 14 декабря произошел в конной артиллерии, где офицеры и солдаты желали видеть у присяги великого князя Михаила Павловича. В городе знали, что он не присягал до того дня никому, и удивлялись его отсутствию в такую важную минуту. К счастью, Михаил уже приехал в Петербург; немедля он явился в артиллерийские казармы и успокоил смутившихся. Но затем пришла во дворец весть, что части гвардейских московского и гренадерского полков не присягнули и, увлеченные некоторыми офицерами, после насилий над начальниками вышли из казарм и сгруппировались в две толпы на Сенатской площади, близ памятника Петру Великому. К ним пристали матросы гвардейского экипажа и уличная публика. Среди собравшихся раздавалось «ура Константину Павловичу». Против возмутившихся были поставлены со всех сторон гвардейские войска, и сам император Николай приехал на Сенатскую площадь. Попытки увещания не привели ни к чему: успокаивавший мятежников граф Милорадович был убит выстрелом из пистолета. Натиск на мятежников конной гвардии не удался; толпа устояла против скользивших по гололедице лошадей и стрельбою из ружей отбила атаку. Тогда прибегли к пушкам. Несколько картечных выстрелов из орудий, стоявших у Адмиралтейства, рассеяли толпу, и она побежала по Галерной улице и вдоль Невы. Оставалось искать виновных.

В сущности, происшедший уличный беспорядок не был серьезным бунтом. Он не имел никакого плана и общего руководства, не имел и военной силы. Весь день толпа провела в бездействии и рассыпалась от первой картечи. Внешнее значение этого эпизода так и было понято императором Николаем, по словам которого, бунтовавшие роты «впали в заблуждение». Но важность происшедшего 14 декабря мятежа состояла в том, что он был внешним выражением скрытого политического движения, которое выразилось и другими подобными же признаками, вроде мятежа в Черниговском полку на юге. Руководителей этого движения удалось обнаружить и задержать очень скоро после 14 декабря. К лету 1826 года заговор был уже изучен, и виновные, в числе до ста двадцати человек, были преданы особому Верховному суду, в состав которого были введены «государственные сословия»: Государственный совет, Сенат и Синод. По приговору суда, смягченному несколько императором Николаем, пять виновных были преданы смертной казни, остальные были сосланы в каторжные работы и на поселение в Сибирь. Так закончилось «дело декабристов», послужившее прологом к царствованию императора Николая I.

Это дело было самою существенною частностью в той обстановке, в какой совершилось воцарение императора Николая; оно всего более определило настроение новой власти и направление ее деятельности. Новая власть вступала в жизнь не совсем гладко, под угрозою переворота и ценою крови своих подданных. Попытка переворота исходила из той же дворянской среды, которая в XVIII веке не раз делала подобные попытки, а орудием переворота избрана была та же гвардия, которая в XVIII столетии не раз служила подобным орудием. В XVIII веке перевороты иногда удавались, и создаваемая ими власть получала тот или иной характер, то или иное направление в зависимости от условий минуты. Теперь, в 1825 году, попытка переворота не удалась, но тем не менее она оказала влияние на новую власть. Не только само существование заговора и мятеж, но и планы заговорщиков, их идеи и проекты, обнаруженные следствием, дали толчок правительственной мысли. Император Николай и его советники сделали из 14 декабря два вывода. Из них один, более широкий, можно назвать политическим; другой, более узкий, – административным.

Изучая оппозиционное движение, бывшее для многих совершенною неожиданностью, император Николай неизбежно должен был заметить, что оно направлялось не только против реакционного настроения последнего десятилетия жизни императора Александра, но и против общих основ русского правопорядка, построенного на крепостном праве. Крестьянский вопрос был одним из существенных пунктов в освободительных мечтаниях декабристов, и освобождение крестьян связывалось в их проектах с другими не менее существенными реформами общественной жизни и общественного устройства. Проекты декабристов получили особенное значение в глазах нового государя потому, что они не стояли уединенно: многое из того, что говорили привлеченные к следствию заговорщики, говорилось не только в замкнутых кружках тайных обществ, но и в широком кругу непричастных к заговору лиц. Французский посол Лаферроне, беседовавший о декабристах с самим императором Николаем, думал, что в оппозиции состоит все высшее русское общество. «Главная беда в том, – писал он, – что люди самые благоразумные, те, кто с ужасом и отвращением взирали на совершившиеся события (14 декабря), думают и говорят, что преобразования необходимы, что нужен свод законов, что следует совершенно видоизменить и основания, и формы отправления правосудия, оградить крестьян от невыносимого произвола помещиков, что опасно пребывать в неподвижности и необходимо хотя бы издали, но идти за веком и немедленно готовиться к еще более решительным переменам». Если бы мы и решились признать такой взгляд излишне пессимистичным и пугливым, мы все-таки должны помнить, что он отражает настроение самого императора Николая и потому имеет для нас большую важность. Он показывает, что сам император Николай считал реформы (и в том числе крестьянскую) назревшим делом, которого желало общество. Но вопрос о реформах имел не одну оппозиционную генеалогию. Император Николай знал, что его брат и предместник мечтал о реформах и был сознательным противником крепостного права на крестьян, а отец своею мерою о барщине положил начало новому направлению правительственных мероприятий в крестьянском вопросе. Поэтому реформы вообще, и крестьянская в частности становились в глазах императора Николая правительственной традицией. Настоятельная их необходимость делалась для него очевидной потребностью самой власти, а не только уступкою оппозиционному движению различных кружков. Именно мысль о необходимости реформ была первым (как мы его назвали – политическим) выводом, какой был сделан императором Николаем из тревожных обстоятельств воцарения.

Второй вывод был специальнее. Не было тайною, что заговор декабристов был новым проявлением старой шляхетской привычки мешаться в политику. Изменились с XVIII века общественные условия и строй понятий; в зависимости от этого получили новый вид организации и внутренний характер движения декабристов. Вместо сплошной дворянской массы XVIII века гвардейское солдатство стало в XIX веке разночинным; но офицерство, втянутое в движение, было по-прежнему сплошь дворянским, и оно думало в своих видах руководить гвардейской казармой. Вместо прежних династических и случайных целей того или иного движения декабристы под видом вопроса о престолонаследии преследовали цели общего переворота. Но от этого не менялся общий смысл факта. Представители сословия, достигшего исключительных сословных льгот, теперь проявили стремление к достижению политических прав. Если раньше императоры Павел и Александр высказывались против дворянского преобладания, созданного в русском обществе законами Екатерины, то теперь, в 1825 году, власть должна была чувствовать прямую необходимость эмансипироваться от этого преобладания. Шляхетство, превратившееся в дворянство, переставало быть надежною и удобною опорою власти, потому что в значительной части ушло в оппозицию; надобно, значит, искать иной опоры. Таков второй вывод, сделанный императором Николаем из обстоятельств воцарения.

Под влиянием этих двух выводов и определились отличительные черты нового правительства. Подавив оппозицию, желавшую реформ, правительство само стремилось к реформам и порвало с внутренней реакцией последних лет императора Александра. Став независимо от заподозренной дворянской среды, правительство пыталось создать себе опору в бюрократии и желало ограничить исключительность дворянских привилегий. Таковы исходные пункты внутренней политики императора Николая, объясняющие нам все ее свойства. Если мы примем еще во внимание личные особенности самого императора, свежего и бодрого человека, серьезно смотревшего на свой жребий, но не подготовленного к власти и не введенного своевременно в дела, то поймем, что новое правительство при определенном направлении своем и большой энергии вступало во власть без той широты юных замыслов, которая придавала такое обаяние первым дням власти Александра I. Кроме того, встреченное на первых порах попыткою декабристов и ответившее на нее репрессией, новое правительство получило в общем сознании, как своем, так и чужом, характер охранительный, несмотря на то что оно было готово на реформы.

Внутренние дела времени Николая I

С первых же месяцев царствования император Николай поставил на очередь вопрос о реформах. Обсуждение этого вопроса совершалось в закрытых комитетах, в которые призывались люди александровской эпохи по преимуществу. Первый такой секретный комитет был учрежден 6 декабря 1826 года для разбора бумаг, оставшихся в кабинете Александра I, и для улучшения разных отраслей государственного устройства и управления. Председателем его был сотрудник Александра граф В.П. Кочубей, а главным деятелем – знаменитый Сперанский. В занятиях секретного комитета крестьянское дело стало, можно сказать, на первый план. Кроме различных проектов, касающихся улучшения управления, комитет к 1830 году выработал общий Закон о состояниях (то есть о сословиях), в котором проектировал ряд улучшений для крестьян. Вводился «лучший порядок в управлении крестьян казенных», с которыми надеялись впоследствии слить и крестьян помещичьих. Закон о состояниях был одобрен Государственным советом, но публикация его была отложена из-за политических событий 1830 года, по-видимому смутивших императора Николая. Впоследствии же были осуществлены лишь отдельные меры, входившие в состав этого закона и вообще в проекты комитета 6 декабря 1826 года. Так, в связи с идеями этого комитета находилось учрежденное в 1837 году министерство государственных имуществ, созданное при участии графа П.Д. Киселева в видах улучшения быта казенных крестьян. С 1826 года шесть раз учреждал император Николай комитеты по крестьянскому делу. Многие стороны крестьянского быта впервые были освещены для правительства в работах этих комитетов. Необходимость законодательной борьбы с злоупотреблениями крепостным правом была вполне осознана; выяснилась желательность и полного освобождения крестьян. Но в сложном деле были такие затруднения для правительства, которых оно в то время преодолеть не умело (одним из них была неизбежность нарушить право собственности дворян при отчуждении от них населенных земель). Поэтому правительство решилось открыть путь к переходному состоянию и на этом остановилось. В 1842 году проведен был закон об обязанных крестьянах. Он давал возможность самим помещикам ликвидировать крепостные отношения: они освобождали крестьян, снабжали их землею и за нее получали с крестьян определенные повинности или оброк; освобожденные таким порядком крестьяне и назывались обязанными. При обсуждении этого закона в Государственном совете император Николай, определяя свое отношение к крепостному праву, сказал, что крепостное право есть зло, но что «прикасаться к оному теперь было бы злом еще более гибельным». На этом он и остановился, предоставив дело освобождения крестьян своему наследнику. Робость же в разрешении кардинального вопроса русской общественности, естественно, повела к полной остановке на пути намеченных преобразований: во вторую половину царствования императора Николая I мы уже не видим желания что-либо преобразовывать. Напротив, по многим причинам деятельность правительства принимает характер мелочно-охранительный.

Вне вопроса о «состояниях», то есть сословиях, в первую половину царствования императора Николая сделано было немало нового и полезного. В области кодификации достигнут был – впервые со времени Петровской реформы – солидный успех: создан был кодекс. Дело было поручено Сперанскому, который при Александре I вел кодификационные работы. Избрав теперь по желанию императора Николая исторический путь определения законодательных норм, Сперанский со своими помощниками (Второе отделение собственной его величества канцелярии) собрал в одном издании все ему известные правительственные распоряжения со времени Уложения 1649 года до 1825 года. Получился громадный (около сорока пяти – пятидесяти томов) сборник расположенного в хронологическом порядке материала под заглавием: «Полное собрание законов Российской империи» (1830).

Из этого собрания были извлечены законоположения, не утратившие своей силы и имевшие еще применение в действовавшей практике. Эти законоположения были расположены в системе и составили, в пятнадцати томах, Свод законов Российской империи, действующий и по сие время. Громадная работа была исполнена Сперанским чрезвычайно быстро (1833) и с большим успехом; она составляет одну из самых прочных заслуг его перед государством.

В сфере финансовой при императоре Николае I было достигнуто упорядочение нашей денежной системы через девальвацию (узаконение пониженного курса рубля), произведенную министром финансов графом Канкриным. Со времени императрицы Екатерины II Россия наводнялась бумажными деньгами, ассигнациями, выпускать которые не стеснялись отчасти под давлением финансовой нужды, отчасти под влиянием ошибочных финансовых теорий. Ко времени Отечественной войны курс бумажного рубля упал до двадцати трех копеек и ниже, то есть за один серебряный рубль предлагали более четырех рублей ассигнациями. Мы видели, что благодаря Сперанскому установился с 1810 года правильный взгляд на значение бумажных денег как государственного долга и принимались меры к ограничению количества ассигнаций, обращавшихся в стране. Но все-таки их было более полумиллиарда, и курс на них поднимался слабо и подвергался непрерывному колебанию. Истинным злом для народного рынка был так называемый простонародный лаж, произвольная оценка денежных знаков при торговых сделках. Крестьянин, продавая на рынке, например, сено, получал за него ассигнациями по три рубля тридцать пять копеек за серебряный рубль; а покупая себе тут же на рынке, например, сукно, платил за него в лавке ассигнациями по три рубля шестьдесят копеек за серебряный рубль; иначе говоря, получив ассигнационный рубль за тридцать копеек, он должен был отдать его за двадцать восемь копеек. Казна же держала на ассигнации свой курс и при приеме от того же крестьянина казенных платежей считала ассигнационный рубль в двадцать девять примерно копеек. Таким образом, в один и тот же день, в одном и том же месте приходилось считаться с трояким курсом бумажных денег. Рядом мероприятий Канкрину удалось сладить со злом. Он притянул в государственное казначейство большой металлический запас, между прочим, посредством выпуска столь популярных теперь «серий», приносивших владельцам доход, и депозитных билетов, соединявших в себе удобства бумажных денег с достоинствами металлических, иначе говоря, обеспеченных свободным разменом рубль за рубль. Образовав запас, Канкрин затем достиг точного определения монетной единицы: такою был принят серебряный рубль в четыре золотника двадцать одну долю чистого серебра. В отношении к этой монетной единице и был затем определен постоянный и обязательный курс ассигнации – по три рубля пятьдесят копеек за серебряный рубль (1843). Канкрину удалось утвердить у нас металлическое денежное обращение и постепенно освободить страну от ассигнаций, заменив их новыми кредитными билетами, выпускаемыми по определенным правилам взамен временных депозиток.

К изложенным мероприятиям, очень крупным и введенным умело и энергично, надлежит прибавить ряд частных мер, проведенных правительством императора Николая I в различных областях управления в ущерб административному влиянию местного дворянства. Были открываемы учебные заведения – от университетов (в Киеве) до специальных школ. Были улучшаемы пути сообщения и сооружены первые железные дороги в России (Николаевская). Правительство много строило, потому что сам император Николай любил архитектурное и инженерное дело.

Отношение общества к деятельности Николая I

Знакомясь с правительственной деятельностью изучаемой эпохи, мы приходим к заключению, что первые десятилетия царствования императора Николая I были временем бодрой работы, поступательный характер которой по сравнению с концом предшествующего царствования очевиден. Однако позднейший наблюдатель с удивлением убеждается, что эта бодрая деятельность не привлекала к себе ни участия, ни сочувствования лучших интеллигентных сил тогдашнего общества и не создала императору Николаю I той популярности, которою пользовался в свои лучшие годы его предшественник Александр. Одну из причин этого явления можно видеть в том, что само правительство императора Николая I желало действовать независимо от общества и стремилось ограничить круг своих советников и сотрудников сферою бюрократии. На это мы уже указывали. Другая же причина сложнее. Она коренится в обстоятельствах, создавших попытку декабристов и репрессию 1825-1826 годов. Как мы видели, умственное движение, породившее заговор декабристов, имело и другие ветви. Когда одни устремились в практику, другие предались умозрению; когда одни мечтали о немедленной перемене жизненных условий, другие ограничивались критикою этих условий с точки зрения абсолютного знания и определением идеальных основ русской общественности. Настроение различных кружков было различно, и далеко не вся интеллигенция сочувствовала бурным планам декабристов. Но разгром декабристов болезненно отразился не на одном их круге, а на всей той среде, которая образовала свои взгляды и симпатии под влиянием западноевропейских идей. Единство культурного корня живо чувствовалось не только всеми ветвями данного умственного направления, но даже и самим правительством, подозрение последнего направлялось далее пределов уличенной среды, а страх пред этим подозрением и отчуждение от карающей силы охватывали не только причастных к 14 декабря, но и непричастных к нему сторонников западной культуры и последователей европейской философии. Поэтому как бы хорошо ни зарекомендовала себя новая власть, как бы ни была она далека от уничтоженной ею аракчеевщины, она все-таки оставалась для людей данного направления карающей силой. А между тем именно эти люди и стояли во главе умственного движения той эпохи. Когда они сгруппировались в два известных нам лагеря – западников и славянофилов, – оказалось, что оба эти лагеря одинаково чужды правительственному кругу, одинаково далеки от его взглядов и работ и одинаково для него подозрительны. Неудивительно, что в таком положении очутились западники. Мы знаем, как, преклоняясь пред западною культурою, они судили русскую действительность с высоты европейской философии и политических теорий; они, конечно, находили ее отсталой и подлежащей беспощадной реформе. Труднее понять, как оказались в оппозиции славянофилы. Не один раз правительство императора Николая I (устами министра народного просвещения графа С.С. Уварова) объявляло свой лозунг: православие, самодержавие, народность. Эти же слова могли быть и лозунгом славянофилов, ибо указывали на те основы самобытного русского порядка, церковного, политического и общественного, выяснение которых составляло задачу славянофилов. Но славянофилы понимали эти задачи иначе, чем представители официальной народности. Для последних слова «православие» и «самодержавие» означали тот порядок, который существовал в современности; славянофилы же идеал православия и самодержавия видели в московской эпохе, где церковь им казалась независимой от государства носительницей соборного начала, а государство представлялось земским, в котором принадлежала, по словам К. Аксакова, «правительству сила власти, земле – сила мнения». Современный же им строй славянофилы почитали извращенным благодаря господству бюрократизма в сфере церковной и государственной жизни. Что же касается термина «народность», то официально он означал лишь ту совокупность черт господствующего в государстве русского племени, на которой держался данный государственный порядок; славянофилы же искали черт народного духа во всем славянстве и полагали, что государственный строй, созданный Петром Великим, «угашает народный дух», а не выражает его. Поэтому ко всем тем, кого славянофилы подозревали в служении официальной народности, они относились враждебно; от официальных же сфер они держались очень далеко, вызывая на себя не только подозрения, но и гонение.

Таким образом установилось своеобразное отчуждение между властью и теми общественными группами, которые по широте своего образования и по сознательности патриотического чувства могли бы быть наиболее полезны для власти. Обе силы – и правительственная, и общественная – сторонились одна от другой в чувствах взаимного недоверия и непонимания и обе терпели от рокового недоразумения. Лучшие представители общественной мысли, имена которых мы теперь произносим с уважением (Хомяков, Киреевские, Аксаковы, Белинский, Герцен, Грановский, историк Соловьев), были подозреваемы и стеснены в своей литературной деятельности и личной жизни, чувствовали себя гонимыми и роптали (а Герцен даже эмигрировал). Лишенные доверия власти, они не могли принести той пользы отечеству, на какую были способны. А власть, уединив себя от общества, должна была с течением времени испытать все неудобства такого положения. Пока в распоряжении императора Николая I находились люди предшествующего царствования (Сперанский, Кочубей, Киселев), дело шло бодро и живо. Когда же они сошли со сцены, на смену им не являлось лиц, им равных по широте кругозора и теоретической подготовке. Общество таило в себе достаточное число способных людей, и в эпоху реформ императора Александра II они вышли наружу. Но при императоре Николае I к обществу не обращались и от него не брали ничего; канцелярии же давали только исполнителей-формалистов, далеких от действительной жизни. К концу царствования императора Николая I система бюрократизма, отчуждавшая власть от общества, привела к господству именно канцелярского формализма, совершенно лишенного той бодрости и готовности к реформам, какую мы видели в начале этого царствования.

Внешняя политика императора Николая I

Внешняя политика императора Николая I имела своим исходным пунктом принцип легитимизма, лежавший в основе Священного союза. Сталкиваясь с обстоятельствами, волновавшими тогда юго-восток Европы, принцип легитимизма подвергался серьезному испытанию: приходилось, наблюдая брожение балканских христиан (славян и греков), поддерживать «законную» власть фанатических мусульман над гонимыми «подданными» – христианами и притом православными, единоверными России. Император Александр так и поступал: он «покинул дело Греции, потому что усмотрел в войне греков революционный признак времени». Император Николай не мог сохранить такую прямолинейность и, жертвуя своим руководящим принципом, стал за христиан против турок. Результатом была Турецкая война 1828-1829 годов, в которой русские войска перешли Дунай и Балканы. В Адрианополе был заключен (в сентябре 1829 года) мир, по которому Россия получила некоторые устья Дуная и добилась освобождения Греции и льгот для Сербии, Молдавии и Валахии. Но когда в 1830 году произошла революция во Франции и Бельгии и разразилось Польское восстание, принявшее вид упорной войны с Россией, император Николай возвратился к старому принципу и сделал борьбу с революционным духом времени своею главною задачею. В 1833 году между Россией, Австрией и Пруссией состоялось в этом смысле соглашение, повлекшее за собою непрестанное вмешательство России в дела Европы с целью «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где открыто на нее нападают». Право вмешательства, которое император Николай чувствовал за собою по отношению ко всем государствам и нациям, привело его к тому, что он считал нужным даже открытою силою подавить в 1849 году венгерское восстание против законного правительства. Русская армия сделала очень серьезную венгерскую кампанию в интересах чуждой и даже враждебной нам австрийской власти. Неуклонность русского вмешательства во внутреннюю жизнь разных стран и в деятельность разных правительств стала, разумеется, тяготить тех, кого император Николай думал благодетельствовать, и потому при возникших между Россией и Турцией недоразумениях против России очень легко составилась коалиция, имевшая целью уничтожить тяготившее Европу преобладание России. Так произошла знаменитая Восточная война, в которой император Николай увидал против себя, можно сказать, всю Европу – не только тех, кто поднял против него оружие, но и тех, кто якобы соблюдал нейтралитет (Австрия и Пруссия). Начавшись на Дунае и Кавказе, война была перенесена в Крым, где союзники (Франция, Англия, Турция, Сардиния) желали захватить Севастополь, служивший базою для русского флота. Геройская защита Севастополя (триста пятьдесят дней) затянула войну и позволила русским достичь успеха. 27 августа 1855 года был покинут Севастополь после взятия Малахова кургана французами, а 16 ноября 1855 года сдался русским Карс. В начале 1856 года были начаты в Париже переговоры о мире, законченные Парижским трактатом 18 марта 1856 года. По этому трактату Россия потеряла владения на устьях Дуная (возвращены в 1878 году), а Черное море было объявлено нейтральным (право иметь флот на Черном море Россия возвратила себе в 1871 году). Международная роль России совершенно изменилась, и принцип легитимизма заменился чисто национальным направлением политики.

_____________________

Парижский мир был заключен уже преемником императора Николая – Александром II. Он вступил во власть в такое время, когда система его предшественника обнаружила свою несостоятельность. Внешняя политика Николая I привела к разрыву со всей Европою и к потере былого преобладания. Внутренняя политика, перешедшая понемногу в мелочную реакцию, устранила общество от власти, сообщила последней узкобюрократический характер и содействовала росту злоупотреблений и неисправностей во всех сферах казенного хозяйства и канцелярской администрации. Восточная война вскрыла эти злоупотребления и неисправности, показала нашу отсталость и несостоятельность. Оказалось, что бюрократический режим, призванный на смену дворянскому режиму императором Николаем I, не дал благополучия стране и подлежал отмене. Настоятельная необходимость реформ была сознана всеми.

Реформы императора Александра II были ответом на потребность жизни и составили эпоху в нашей истории. В 1861 году состоялось освобождение крестьян с земельным наделом, помещики получали денежное вознаграждение за отошедший надел. За крестьянскою реформою последовали ею вызванные реформы суда и местного управления и самоуправления. К участию в суде и местном управлении призвано было все общество, и администрация перестала быть только канцелярской или только дворянской: она получила общеземские черты.

Когда преобразования Петра Великого окончательно определили новый государственный и общественный порядок, Российская империя получила вид типичного для той эпохи полицейского государства, послужившего формою для просвещенного абсолютизма Петра. Во имя общего благополучия государство тогда отрицало личную предприимчивость и общественную самодеятельность, установив особое крепостное право государства на жизнь и труд всех сословий одинаково. Не было ни сословного права, ни сословных льгот, были только сословные службы и сословные повинности. Ими определялось положение в государстве общественных групп и отдельных лиц. Мы знаем, какие обстоятельства в XVIII веке содействовали разложению петровского порядка и раскрепостили шляхетство, обратив в 1785 году крепостное право на крестьян в сословное право помещиков на их подданных. Изменение в государственном положении сословий повело к установлению шляхетского режима в стране, превращавшего Россию в односословную монархию. Только что был намечен историей этот новый режим, как против него началась (с императора Павла) правительственная реакция. Она не имела вида системы до 1825 года, после же этого обратилась в систему, направленную к тому, чтобы создать у нас бюрократическую власть. Восточная война показала неудачу такой попытки, и император Александр II обращается снова к общественным силам. Но теперь уже не шляхетский режим и не принцип сословного закрепления ставится в основу порядка. В новых учреждениях все общество – всесословно или бессословно – призывается к работе над общественным благоустройством.

В условиях нарождения этих всесословных учреждений 1860-х годов кроется начало нашей современности, то есть тот момент, когда для нас кончается история и начинается действительность, мучительно занятая поисками тех форм закономерного участия общества в управлении, которые могли бы удовлетворить и примирить историческую традицию и теоретические порывы к гражданской правде и социальному счастью.