Русская история

А Карл после разгрома Дании шел на Петра. Русские под Нарвою узнали о приближении шведов уже тогда, когда Карл был всего в двадцати – двадцати пяти верстах от Нарвы. Петр немедленно уехал из войска, оставив команду де Круи. Зная мужество и личную отвагу Петра, мы не можем объяснить его отъезд малодушием; вернее думать, что Петр считал дело под Нарвою проигранным и уехал готовить государство к обороне от шведского нашествия. 20 ноября 1700 года Карл действительно разбил русскую армию, отнял артиллерию и захватил генералов. Петр спешил укрепить Новгород и Псков, поручил Репнину собрать остатки возвратившейся разбитой армии и ждал Карла на границах Московского государства.

Но ошибка Карла спасла Петра от дальнейших бед. Карл не воспользовался своей победой и не пошел на Москву. Часть голосов в его военном совете высказалась за поход в Россию, но Карл близоруко смотрел на силы Петра, считал его слабым врагом и отправился на Августа. Петр мог вздохнуть свободней. Но положение все-таки было тяжелое: армия была расстроена, артиллерии не было, поражение дурно повлияло на настроение внутри государства и уничтожило престиж России за границей. Рядом с дифирамбами Карлу западноевропейская публицистика разразилась градом насмешек над слабостью Москвы и Петра. Была пущена в обращение медаль, изображавшая с одной стороны осаду Нарвы и Петра, греющегося на пушечном огне (подпись взята из Библии: «Беже Петр стоя и греяся»), а с другой стороны – Петра и русских, позорно бегущих от Нарвы (подпись оттуда же: «Исшед вон плакася горько»).

Под свежим впечатлением поражения у Петра мелькнула мысль искать мира, но Петр не нашел ни у кого за границей охоты помочь России и взять на себя посредничество между нею и Швецией. Однако и сам Петр не долго останавливался на мысли о прекращении войны, он деятельно готовил новые войска; рекрутские наборы (со всех сословий) дали ему много людей, страшная энергия помогла ему устроить из них армию; обруселому немцу Виниусу Петр поручил изготовление новых пушек. Медь, которою Московское государство было далеко не богато, доставали, между прочим, и церковных колоколов, взятых в казну. В течение года Виниус изготовил триста пушек. К лету 1701 года у Петра, таким образом, снова явились средства продолжать войну.

В феврале 1701 года Петр близ Динабурга, в м. Биржах, виделся с королем Августом, на которого обратился Карл II. Петр и Август условились продолжать борьбу со Швецией, причем Петр обязался помогать Августу войсками, отдавал ему в случае успеха Эстляндию и Лифляндию, но оставлял себе свободу действий в Ингрии и Карелии и в завоевании этих областей полагал свою конечную цель. Летом 1701 года начались военные действия у Финского залива и в Польше. В продолжение нескольких лет Петр делил свои силы надвое: на севере он действовал за себя, в Польше помогал Августу.

На севере, у Финского залива, дела шли удачно для Петра. Слабые силы, оставленные Карлом для защиты Эстляндии и Лифляндии, не могли отразить русских войск. В 1701 и 1702 годах Шереметев с большой армией опустошал эти области и два раза разбил шведского генерала Шлиппенбаха (при Эрестфере в декабре 1701 года и Гуммельсгофе в июле 1702 года). Первые победы очень радовали Петра. Сам он не принимал постоянного участия в военных действиях против шведов. Он оставил на свою долю трудное дело организации государственной защиты и военных сил. Он ездил из конца в конец по России: в Архангельске принимал меры против нападения шведов с моря, в Москве следил за общим ходом военных приготовлений, в Воронеже удостоверялся, годен ли недавно сооруженный флот для защиты южных областей в случае нападения турок. Ежегодно появлялся он и на театре войны. В 1702 году Петр из Архангельска – без дорог, через леса и болота – прошел до Ладожского озера и протащил с собою две яхты (следы рубленных им просек видны до сих пор). Явившись к истокам Невы и соединясь с корпусом Апраксина, Петр взял здесь шведскую крепость Нотебург (древние новгородцы владели им и звали его Орешком; Петр назвал его Шлиссельбургом, то есть ключом к морю). Весною 1703 года, после поездки в Воронеж, Петр снова явился на Неве с войсками Шереметева, взял укрепление Ниеншанц (вблизи устья Невы) и основал при море укрепленную гавань Петербург (в мае 1703 года). Место было выбрано для первой русской гавани не без расчета: во-первых, восточный берег Финского залива есть ближайший к Руси пункт Балтийского поморья (о Риге Петр тогда еще не мог мечтать); а во-вторых, Нева, на которой основан был порт, представляет прямой конец естественной системы водных путей, лежащих внутри России. Петр очень дорожил новой гаванью, и все дальнейшие военные операции на севере направлялись к тому, чтобы обеспечить обладание Петербургом. С этой целью шло систематическое завоевание южного берега Финского залива: были взяты Копорье, Ямы (Ямбург), Нарва. В 1704 году был взят самим Петром Дерпт. На Финском заливе Петр завел флот (верфь была устроена в Олонце), а в новый порт приглашались иностранные корабли, чтобы тотчас начать и торговлю с Западом новым путем.

На другом театре войны, в Польше, дела шли не так удачно. Летом 1701 года соединенные русско-саксонские войска были разбиты Карлом, который, тесня Августа в Польше, добился детронизации Августа и возвел на польский престол познанского воеводу Станислава Лещинского. Но многие паны держались Августа, и в Польше настало междоусобие. В 1705 году Петр после успехов своих на Балтийском побережье решился поддержать Августа серьезно, чтобы не потерять с его падением и последнего союзника. Русская армия в шестьдесят тысяч человек вошла в Курляндию и Польшу. Но после некоторых успехов русских Карл принудил главные силы русской армии отступить от Гродно к Киеву, и только военный талант Меншикова, берегшего солдат по приказу Петра, дал возможность русским сохранить артиллерию и боевой порядок. Саксонские же войска (с вспомогательным русским корпусом) были разбиты Карлом в Силезии. В 1706 году неудачи продолжались: Карл напал на Августа в самой Саксонии и принудил его к заключению мира (в Альтранштадте), по которому Август отказался от польской короны и от союза с Петром (при этом Паткуль был выдан Карлу). Петр остался без союзников, в единоборстве с таким королем, который приобрел в Европе славу непобедимого.

Положение Петра представлялось ему самому крайне тяжелым: в письмах своих в то время он подписывался: «Печали исполненный Петр». Но и с печалью в сердце он не потерял своей энергии. Ожидая врага с юго-запада, Петр укреплял границы и в то же время старался в самой Польше найти опору против Карла и его союзника – короля Станислава. Петр вошел в сношение с панами, недовольными Станиславом, и искал человека, которого можно было бы противопоставить Лещинскому в качестве претендента в короли польские. Но эти старания не увенчались успехом. После Альтранштадтского мира Карл в 1707 году перешел в Польшу и распоряжался ею.

Только в декабре 1707 года начал он наступление против Петра и занял Гродно (через два часа после отъезда из Гродно Петра). Русские отступили. Ясно было, что наступал кризис войны, подходили решительные минуты. Карл из Гродно мог двинуться или на север, чтобы отнять у Петра завоевания на берегах Балтийского моря, или на северо-восток, на Москву, с целью в корне подорвать силы Петра. Петр не знал, чего ждать. Москву укрепляли под руководством царевича Алексея Петровича, южная армия была поручена Меншикову, заботы о завоеванном Прибалтийском крае взял на себя Петр. Он удалился с юга в Петербург в тяжелом, угнетенном настроении духа. Болея телом и духом, тревожно ожидая развязки войны, он просил Меншикова не вызывать его из Петербурга без крайней надобности и требовал, чтобы Меншиков держался против Карла с крайней осторожностью. Однако Петр скоро сам оставил Петербург и принял деятельное участие в кампании 1708 года.

Эта кампания 1708 года далеко не была проигрышем для русских. Карл начал наступление к Москве, с боя завладел переправой через Березину (при Головчине), дошел до Могилева и ждал соединения с вспомогательным корпусом Левенгаупта, который из Лифляндии шел на помощь королю с большими запасами продовольствия, но, благодаря стратегическим оплошностям Карла, часть его войска была поражена при мысе Добром князем Голицыным, а весь корпус Левенгаупта был наголову разбит Петром при деревне Лесной 28 сентября 1708 года. Все запасы попали в руки русских. Теперь вся надежда Карла была на Малороссию, где он рассчитывал найти запасы и союзника в лице гетмана Мазепы. Победа при Лесной была большим успехом Петра: он называл день 28 сентября «начальным днем нашего добра», и это была правда: перевес военного счастья стал склоняться заметно на сторону Петра с этого, 1708 года.

Карл и в Малороссии потерпел неудачу. Малороссия, во второй половине XVII века, присоединенная к Москве, жила до времени Петра неспокойной внутреннею жизнью, в ней постоянно шло брожение, была рознь общественных классов. Задачей Москвы было уничтожение этой розни, но московские меры не всех удовлетворяли: если низшие классы малороссиян были довольны сменой польского господства на московское, то высший класс – казачья старшина – скорее желал занять место польского панства в Малороссии и сочувствовал польскому строю жизни. Вместе с тем стремление Москвы крепче взять в руки Малороссию и получить больший контроль в малорусских делах не нравилось многим малороссиянам. Малороссийские гетманы всегда бывали в трудном положении: с одной стороны Москва, требующая строгого подчинения, с другой стороны малороссийское общество, требующее автономии; с одной стороны Москва, требующая порядка, с другой – внутренний раздор, партии, стремящиеся к господству в стране. Эти обстоятельства делали гетманов; жертвою самых разнообразных и противоположных влияний, происков, интриг, и в результате после Богдана Хмельницкого, как говорит С.М. Соловьев, не было ни одного гетмана в Малороссии, который бы спокойно кончил жизнь свою в гетманском достоинстве. В течение десятилетнего гетманства Мазепа не только умел держать в руках малорусское общество, но успел и в Москве заслужить редкое доверие Петра. Петр не верил многочисленным доносам на Мазепу, а сам Мазепа умел убедительно оправдываться от обвинений. Когда Карл в 1707 году решил идти на Россию, то Мазепа был убежден, что Петру не справиться с врагом, рассчитывал, что если Малороссия останется верною побежденной Москве, то победители Карл и Станислав Лещинский не пощадят ни Мазепы. Малороссии. Если же Малороссия перейдет ранее на ту сторону, чья победа вероятнее, то такой переход обеспечит в будущем и самостоятельность внутренней жизни Малороссии, и высокое положение гетмана. По этим соображениям, как объясняют наши историки, Мазепа решил отложиться от Московского государства и стать союзником Карла. При таком шаге он надеялся на сочувствие всех тех, кто был недоволен режимом Москвы. Гетман думал, что за ним пойдет вся Малороссия.

Долго вел он тайные переговоры об отпадении с польским двором и Карлом. Хотя в Москву и шли доносы об измене гетмана, но им Петр не верил, потому что верил Мазепе. Известный донос Кочубея (генерального судьи) и Искры (полтавского полковника) кончился пыткою и казнью обоих в 1708 году. Но осенью того же 1708 года, когда Карл с войсками пошел в Малороссию, Мазепа принужден был открыть свою игру и прямо примкнуть к одному из противников. Боясь неудачи задуманного шага Мазепа долго колебался и сказывался больным, когда получал приказ, от Петра действовать против шведов. Наконец, когда притворяться было уже нельзя, он уехал из своей столицы Батурина и с отрядом казаков пристал к шведскому войску. Его измена для Петра была неожиданна, и не только для Петра, но и для массы малороссиян. Никто не мог сказать, пойдет ли Малороссия за гетманом или останется верной Руси. В таких обстоятельствах русский главнокомандующий Меншиков проявил замечательную ловкость: 29 октября 1708 года Мазепа соединился с Карлом, а уже 31-го преданный Мазепе Батурин был взят русскими штурмом и сожжен; вся Малороссия почувствовала энергию и силу русских. Через неделю в Глухове казаки избрали нового гетмана (Ивана Скоропадского); Мазепа, как изменник, был предан анафеме духовенством. Малороссия фактически оказалась в руках Петра, а малороссийские крестьяне начали народную войну против наступавших шведов. Так неудачно окончился для Карла 1708 год.

Но шведы сохраняли престиж непобедимости и казались грозным врагом: Петр боялся, что турки воспользуются пребыванием этого грозного врага на юге Руси и начнут войну с своей стороны; на это твердо надеялся и Карл. Поэтому Петр зимою 1708 года принял все меры обороны от турок, лично побывал в Воронеже и Азове, а к лету 1709 года прибыл к армии Меншикова. Хотя в действиях против шведов Петр держался крайне осторожно, не рискуя вступать в открытые соглашения с Карлом, однако он решился открытым боем выручить осажденный шведами город Полтаву. 27 июня 1709 года произошло знаменитое сражение при Полтаве. Эта генеральная битва кончилась полным бегством шведов на юг, к Днепру. Сам Карл успел переправиться через Днепр и уйти в Бендеры, в турецкие владения, но вся его армия у Днепра (у Переволочны) положила оружие и была взята в плен.

Полтавская победа совершенно сломила могущество Швеции: у нее не осталось армии, у Карла не стало прежнего обаяния; раньше торжествовавший над всеми врагами, а теперь разбитый Петром, он сразу передал Петру и Московскому государству то политическое значение, которым до сих пор пользовалась Швеция. И Петр сумел воспользоваться плодами победы. Естественным образом он перенес военные операции к Балтийскому морю и в 1710 году взял Выборг, Ригу и Ревель. Русские стали твердой ногой на Балтийском побережье, существование Петербурга обеспечивалось. В то же время вместе с военными успехами Петр сделал и большие политические успехи. Поражение Карла подняло против Швеции войну, северогерманские владетели тоже стали принимать живое дипломатическое участие в великой Северной войне, не вступая пока открыто в борьбу с Швецией. Среди всех союзников первое место теперь принадлежит Петру и России. Петр сделался гегемоном Северной Европы и сам чувствовал, что он сильнейший и влиятельнейший монарх Севера. Ниже мы увидим, что тревожный для союзников Петра вопрос о его неожиданной гегемонии повел к охлаждению между Петром и остальными членами коалиции. Но политическое преобладание России оставалось неизменным с 1709 года, несмотря даже на неудачи Петра в известном Прутском походе.

Прутский поход 1711 года получил свое название от того, что развязка русско-турецкой войны 1710–1713 годов произошла на берегах реки Прут. Эта русско-турецкая война была результатом дипломатической деятельности Карла XII и дружественного ему французского двора. Карл жил в Турции после полтавского поражения, и ему не раз грозила выдача в руки Петра. Россия требовала выдачи Карла, а он доказывал туркам своевременность и необходимость для турок воевать с Петром. Результатом его настояний был дипломатический разрыв Турции с Россией. Петр объявил Турции (в ноябре 1710 года) войну и задумал вести ее наступательно. Он рассчитывал на помощь турецких славян, на союз с вассальными турецкими владетелями (господарями) Молдавии и Валахии и на поддержку Польши. Весною 1711 года Петр поспешил в поход, думая раньше турок завладеть Молдавиею, Валахиею и переправами через Дунай. Но никто из союзников не явился на помощь вовремя. Присоединение к Петру молдавского господаря Кантемира не спасло русскую армию от голода, переход через степи истомил людей. К довершению всего турки ранее перешли Дунай и на берегу Прута окружили громадными силами армию Петра. По недостатку провианта и воды (русские были отрезаны от Прута) нельзя было держаться на месте, а по сравнительной малочисленности войска невозможно было с успехом пробиваться сквозь турок. Петр вступил в переговоры о мире с великим визирем. Отправляя к нему доверенных лиц, Петр дал им полномочия для освобождения войска и заключения мира уступить Азов, все завоевания на Балтийском море (если турки потребуют этого для Карла), даже Псков; но Петр желал, чтобы Петербург и восточный берег Финского залива оставались во что бы то ни стало в руках русских. Однако уступлено было гораздо меньше того, на что готов был Петр. Случилось так благодаря тому, что турки сами желали окончить войну, в которую были втянуты посторонними влияниями. Кроме того, делу пособили ловкость русского дипломата Шафирова и богатые подарки, посланные Петром визирю. Мир был заключен, и русская армия освобождена на таких условиях: Петр отдавал Турции Азов и некоторые укрепленные пункты близ Черного моря, отказывался от вмешательства в дела Польши (необходимо заметить, что тогда уже были проекты раздела Польши, пользовавшиеся сочувствием Петра); наконец, Петр давал Карлу свободный проезд в Швецию. Хотя Петр возвратился в Россию «не без печали», по его собственным словам, но его избавление от плена и сравнительно легкие условия мира с Турцией могли казаться даже удачей. Он дешево отделался от турок и продолжал удерживать то высокое политическое положение в кругу европейских государств, какое дала ему Полтавская победа.

После кампании 1709 года война со шведами в общем шла вяло. Для Петра существовало два театра войны со Швецией: как сильнейший член коалиции против Карла, он участвовал в общих союзнических предприятиях на южном берегу Балтийского моря, где были шведские провинции (Померания), в то же время действовал и особо от союзников, завоевывая Финляндию.

Приобретение Финляндии для Петра казалось важным делом «двух ради причин главнейших (так писал он адмиралу Апраксину): первое – было бы что при мире уступить... другое, что сия провинция есть матка Швеции, как сам ведаешь: не только что мясо и прочее, но и дрова оттоль». В 1713–1715 годах русские войска и флот овладели Финляндией и стали грозить самой Швеции. Таким образом, на этом театре войны Петр имел положительный успех.

Менее удачно шли дела с союзниками. Военные действия против шведов на юге Балтийского моря были, правда, не без удач: шведы теряли свои северогерманские владения. Но дипломатические недоразумения и столкновения мешали единству союзных действий. Когда после Прутского похода Петр в 1711 и 1712 годах приезжал в Германию, ему удалось теснее сблизиться с Пруссией, но прочими своими союзниками он уже был недоволен за их неискренность и неумение вести войну. Но в то же самое время и дипломатия, и западноевропейская публицистика были, в свою очередь, недовольны Петром. Они приписывали ему завоевательные виды на Германию, в его дипломатах видели диктаторские замашки и боялись вступления русских вспомогательных войск в Германию. И после неудачи на Пруте Петр своим могуществом был страшен Европе.

От союза с Петром, однако, не отказывались. С участием русских союзники вытеснили шведов окончательно из их германских владений в 1715 и 1717 годах. Не помогло шведам и присутствие самого Карла, который в 1714 году вернулся из Турции. Одновременно со взятием у шведов последней крепости в Германии (Висмара) союзники задумали высадку в самую Швецию и отдали союзные флоты под личное начальство Петра, но высадка не состоялась благодаря крупным недоразумениям между Петром и союзниками. Петр думал занять Висмар своими войсками, желая передать его герцогу мекленбургскому, за которого выдал замуж свою племянницу Екатерину Ивановну. Но датская и германская дипломатия воспротивилась занятию Висмара, ибо видели в этом желание русских овладеть и Мекленбургом, и Висмаром. В то время (1716) страх перед Петром на Западе достиг своего апогея. Петр действительно держал себя с большим чувством собственного достоинства и давал понять союзникам свои силы. Благодаря этому он стал любимым предметом массы политических памфлетов, которые приписывали ему самые чудовищные завоевательные планы.

Опасения прессы разделяла и дипломатия: английские дипломаты делали представления германскому императору о необходимости удалить русских из Германии; датчане желали, чтобы Петр со своими войсками оставил Данию, где он был в 1716 году; в Германии требовали выхода русских из Мекленбурга; Петр всюду видел страх и недоброжелательство, то скрытое, то явное. Понимая, что при таких условиях нет возможности действовать против Швеции решительно, и рассерженный недопущением русских в Висмар, Петр пришел к мысли действовать отдельно от союзников. Голштинский дипломат барон Герц взялся быть посредником между Петром и Карлом. Но пока это посредничество не привело еще к определенным результатам, Петр вступил в оживленные сношения с Францией, которая до тех пор держала сторону Швеции, а к России была враждебна, потому что Москва дружила с ее врагом – германским императором. В 1717 году Петр предпринял даже поездку через Голландию во Францию с надеждой заключить и политический и брачный союз с французским королем (маленьким Людовиком XV). Но пребывание Петра в Париже, представляющее любопытный эпизод в личной жизни Петра, не привело ни к чему. Он добился только обещания Франции отступить от дружеских договоров с Швецией. Возвратившись в Голландию, Петр возобновил переговоры с Герцем об отдельном мире между Швецией и Россией. На 1718 год был назначен русско-шведский конгресс на Аландских островах.

Конгресс этот состоялся (с нашей стороны были на конгрессе Брюс и Остерман). Обе стороны желали мира, но об условиях его не могли сговориться очень долго. Когда же пришли к соглашению, смерть Карла XII помешала делу. После Карла на престол Швеции была избрана его сестра Ульрика-Элеонора, и правление перешло в руки аристократии. Переговоры о мире были прерваны, и возобновилась война. Но теперь Петр стал действовать крайне решительно. Несмотря на поддержку Англии, оказанную Швеции, Петр ежегодно – в 1719, 1720 и 1721 годах – посылал русские корпуса в самую Швецию и этим принудил шведское правительство возобновить мирные переговоры. В 1721 году состоялся съезд русских и шведских дипломатов в Ништадте (недалеко от Або), и 30 августа 1721 года мир был заключен. Его условия были таковы: Петр получил Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и Карелию, возвращал Швеции Финляндию, уплачивал два миллиона ефимков (голландских талеров) в четыре года и не принимал на себя никаких обязательств против прежних союзников. Петр был чрезвычайно доволен этим миром и торжественно праздновал заключение его.

Значение этого мира для Московского государства определяется кратко: Россия становилась главною державою на севере Европы, окончательно входила в круг европейских держав, связывала себя с ними общими политическими интересами и получала возможность свободного сообщения со всем Западом посредством новоприобретенных границ. Усиление политического могущества Руси и новые условия политической жизни, созданные миром, были поняты и Петром, и его сотрудниками. Во время торжественного празднования мира 22 октября 1721 года Сенат поднес Петру титул императора, отца отечества и Великого. Петр принял титул императора. Московское государство, таким образом, стало Всероссийской империей, и эта перемена послужила внешним знаком перелома, совершившегося в исторической жизни Руси.

Русский государь, по сознанию русских современников, имел право именоваться императором. Но западноевропейские исторические традиции, вам, конечно, известные, признавали этот титул за одним лишь императором Священной Римской империи (германским). Поэтому на Западе новый титул Петра не был признан сразу. Только Пруссия и Нидерланды признали его немедленно; в 1723 году признала Швеция; Австрия и Англия стали его признавать только с 1742 года; Франция и Испания – и того позже, с 1745 года.

Чтобы окончить обзор внешней политики Петра Великого, следует упомянуть о его отношении к Востоку. Всем известно, какое важное значение играл Восток в экономическом развитии Европы, как упорно стремились европейцы узнать пути к конечной цели торговых вожделений – Индии. В XVI и XVII веках в Москве являлись иноземцы, искавшие путей на Восток. Отчасти благодаря им, отчасти благодаря собственному торговому опыту, в Москве умели ценить значение Востока и путей, к нему ведущих. Петр, высоко ставивший торговлю как рычаг общественного благосостояния, не упустил из виду и торговли с Востоком. С 1715 года он старался производить разведки о водных путях в Азии, которые вели бы к Индии (с подобными целями были посланы в 1715 году Волынский в Персию, в 1716 году Бекович-Черкасский в Хиву). В конце концов Петр остановился на мысли о приобретении берегов Каспийского моря как базиса для азиатской торговли. С этой целью, как только кончена была шведская война, Петр объявил войну Персии. В 1722–1723 годах русские взяли Дербент и Баку. В начале кампании Петр сам был на театре войны, но в 1723 году вернулся в Петербург, где и заключен был осенью того же года мирный договор с Персией, по которому Россия приобрела взятые города и все западное побережье Каспийского моря.

Внутренняя деятельность Петра

Эта деятельность выразилась в ряде общественных реформ, значительно изменивших древнерусский общественный быт, но, как мы уже говорили выше, не изменивших главнейших оснований государственного строя, созданного до Петра. Изложить систематически внутренние реформы Петра Великого несравненно легче, чем в стройной хронологической картине представить их постепенный ход. Петр реформировал общественное устройство и управление не по строгому, заранее составленному плану преобразований, а отрывочными постановлениями, отдельными мерами между походами и военными заботами. Лишь в последние годы царствования, когда война уже не требовала чрезмерных усилий и средств, Петр пристальней взглянул на внутреннее устройство и стремился привести в систему ряд разновременных отдельных мероприятий.

Невозможно, впрочем, было и ждать от Петра заранее составленного и теоретически разработанного плана преобразовательной деятельности. Его воспитание и жизнь не могли выработать в нем наклонности к отвлеченному мышлению, по всему своему складу он был практическим деятелем, не любившим ничего абстрактного. И среди его сотрудников, запечатленных таким же практическим направлением, мы не видим человека, который бы мог стать автором плана общих преобразований. Правда, из-за границы предлагались Петру отвлеченные теории общественного переустройства. Лейбниц сочинил для царя проект преобразований, были и другие усердные доктринеры. Но здравый смысл преобразователя удержал его от пересадки на русскую почву совершенно чуждых ей доктрин. Если Петр и перенес на Русь коллегиальное устройство административных органов, то это потому, что везде на Западе он видел эту форму управления и считал ее единственною нормальной и пригодною где бы то ни было. Но если бы даже и была в голове Петра какая-нибудь предрешенная система преобразований, он вряд ли бы мог выполнить ее последовательно. Нужно помнить, что война со Швецией поглощала все силы царя и народа. Можно ли было при этом условии предаться систематической реформе, когда военные нужды обусловливали собою всю внутреннюю деятельность правительства.

Таким образом, Петр вел свои реформы без заранее составленного плана и сообразуясь с военными потребностями в своей деятельности. Идея общего народного блага обусловливала всю деятельность преобразователя. Войну со Швецией он предпринял с глубоким пониманием национальных интересов и в победах искал не личной славы, а лучших условий для культурного и экономического преуспеяния Руси, и внутреннюю деятельность свою Петр направлял к достижению народного блага. Но когда шведская война стала главным делом Петра и требовала громадных усилий, тогда Петр поневоле отдался ей, и внутренняя деятельность его сама собою стала в зависимость от военных потребностей. Война требовала войск, Петр искал средств для лучшей организации военных сил, и это повело к реформе военной и к реформе дворянских служб. Война требовала средств, Петр искал путей, которыми бы можно было поднять платежные силы (иначе говоря, экономическое состояние) государства, и это повело к податной реформе, к поощрению промышленности и торговли, в которых Петр всегда видел могущественный источник народного благосостояния; так как под влиянием военных нужд Петр совершил ряд нововведений: одни нововведения вызывали необходимо другие; и уже тогда, когда война стала менее тяжела, Петр мог все совершенное им внутри государства привести в одну систему, закончить новое административное устройство и дать своему делу стройный вид. Таков был вид внутренней деятельности Петра. Понятно, как трудно сделать изложение его реформы в связном хронологическом перечне; этот перечень обратится в нестройный каталог отдельных указов, в несвязное описание отдельных постановлений. Для нашей цели – изучить общее содержание общественных преобразований Петра – гораздо удобнее систематический обзор реформ. Мы рассмотрим их в таком порядке: 1) меры относительно сословий, 2) меры относительно управления, 3) военное устройство, 4) меры для развития народного хозяйства и, наконец, 5) меры относительно церковного управления.

Отношение современников к деятельности Петра

Мы окончили наш обзор преобразовательной деятельности Петра. Она касалась всех сторон общественной жизни и всех классов московского общества. Поэтому люди всех направлений и положений почувствовали одинаково реформу Петра и, задетые ею так или иначе, высказывали свое отношение и к преобразованию, и к преобразователю. Отношение это было разнообразно. Не все понимали, к чему стремился Петр, не все могли сознательно отнестись к преобразованиям. Массе реформы казались странным, ненужным и непонятным делом. Народ не мог уловить в деятельности Петра исторической традиции, какую ловим теперь мы, и поэтому считал реформу не национальной и приписывал ее личному капризу своего царя. Однако много отдельных лиц – не только из высших слоев общества, но и из народной массы – умели сочувствовать Петру вполне или отчасти. Эти люди являлись деятельными сотрудниками государя и апологетами его преобразований. Так, в эпоху Петра образовалось в его государстве две стороны людей: противников и сторонников реформы. Посмотрим на тех и на других.

Противников реформы мы уже отметили, когда говорили о первых шагах преобразований; в 1698 году стрелецкий розыск и резкие нововведения Петра по возвращении из-за границы сразу возбудили внимание народа, который был удивлен и жестокостью государя, и его немецкими еретическими замашками. В обществе пошли оживленные толки, о которых мы знаем довольно из дел Тайного приказа (Преображенского), занимавшегося следствиями политического характера. В Москве и в областях роптали на Петра за то, что бороды бреет, и с немцами водится, и вера стала немецкая. По мнению многих, Петр обасурманился, «ожидовился»; за близость к немцам и расположение Петра к девице Монс, знакомой ему через Лефорта, в народе звали Петра «Лефортовым зятем». Соображая, «чего ждать от басурмана», не удивлялись, что Петр оказался жестоким в стрелецком розыске. Однако проявление этой жестокости поражало народное воображение, даже бабы говорили между собой, что «которого дня государь и князь Ромодановский крови изопьют, того дня и те часы они веселы, а которого дня не изопьют, и того дня им хлеб не естся». Позже, когда с началом шведской войны очень усилились подати и повинности, происходили частые рекрутские наборы и служба дворян стала тяжелей, это напряжение государственных сил объяснили не политическими потребностями, а личным капризом и жестокостью Петра. Ему желали смерти, потому что думали: «Как бы Петра убили, так бы и служба минула, и черни бы легче было». Но Петр жил и требовал от народа усиленного труда. Не привыкшие к такому труду с отчаянием восклицали: «Мироед, весь мир поел! На него, кутилку, переводу нет, только переводить добрые головы». Петр казался врагом, он дворян всех «выволок на службу, крестьян разорил с домами», побрал их в солдаты, а жен их «осиротил и заставил плакать век». «Если он долго станет жить, он и всех нас переведет», – говорили в народе.

Таким образом, и личность Петра, и его культурные вкусы, и политическая деятельность были не поняты массой и возбуждали неудовольствие. Не понимая происходящего, все недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: «Какой он царь?» – и не находили сразу ответа. Поведение Петра, для массы загадочное, ничем не похожее на старый, традиционный чин жизни московских государей, приводило к другому вопросу: «Никак, в нашем царстве государя нет?». И многие решались утверждать о Петре, что «это не государь, что ныне владеет». Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить себе: кто же такой Петр или тот, «что ныне владеет»?

Уже в первые годы XVIII века появилось несколько ответов. Заграничная поездка Петра дала предлог к одному ответу, немецкие привычки Петра создали другой. На почве религиозного консерватизма вырос третий ответ, столь же легендарный, как и первые два. Во-первых, стали рассказывать, что Петр во время поездки за границу был пленен в Швеции и там «закладен в столб», а на Руси выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Вариантами к этой легенде служили рассказы о том, что Петр в Швеции не «закладен в столб», а посажен в бочку и пущен в море. Существовал рассказ и такой, что в бочке погиб за Петра верный стрелец, а Петр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Во-вторых, ходила в народе легенда о том, будто Петр родился от «немки беззаконной», он замененный. «И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света, и в то число говорила: ты-де, не сын мой, замененный». На чем основывалось такое объяснение происхождения Петра, высказывали наивно сами рассказчики легенды: «Велит носить немецкое платье – знатно, что родился от немки». В-третьих, наконец, в среде, кажется, раскольничьей выросло убеждение, что Петр антихрист, потому что гонит православие, разрушает веру христианскую. Получив широкое распространение в темной массе народа, все эти легенды спутывались и варьировались без конца и соединялись в одно определение Петра: «Он не государь – латыш: поста никакого не имеет; он льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы».

Но недовольство народа не переходило в общее открытое сопротивление Петру. Народ, правда, уходил от тяжестей государственной жизни целыми массами в казаки, в Сибирь, даже Польшу. Однако обаяние грозной личности Петра, отсутствие самостоятельных общественных союзов, наконец, отсутствие единодушного отношения к Петру и реформе привели к тому, что против реформ Петра были лишь отдельные местные вспышки. В 1705 году произошел бунт в Астрахани, не имевший ни твердой организации, ни ясно сознанной цели. Бунтовщики объявили, что встали за веру, но не против Петра, а против бояр, воевод и немцев, утеснителей и веры, и народа. Перед бунтом в Астрахани ходили самые нелепые слухи о положении дел в государстве. Так, астраханцы спешили выдать замуж дочерей, боясь, что будут присланы обязательные женихи-немцы из Казани. Бунт был подавлен в 1706 году. В 1707 году вспыхнул один бунт среди инородцев (башкир) и другой на Дону, у казаков под предводительством атамана Булавина. Казачье движение было очень серьезно и охватило обширный район: казаки штурмовали неудачно Азов и приближались к Тамбову. Направлялось неудовольствие казаков против той государственной опеки, которой с течением времени все более и более подпадали прежде вольные казачьи общины. При Петре правительственный контроль над казаками был сразу усилен: Петр потребовал от них всех бежавших на Дон в недавние годы возвратить обратно в государство; кроме того, запретил казакам заводить новые поселения (городки) без его указа. Когда же казаки не исполнили этих требований, Петр для их исполнения отправил на Дон вооруженную силу. Не знавшие прежде такого крутого отношения со стороны Москвы, казаки восстали против государства за свою отжившую вольность, но были усмирены. Булавин кончил самоубийством, бунтовщики сильно поплатились, и весь Дон был разорен. Петр, очень серьезно посмотревший на казачий бунт, не отступил перед строгой репрессией и не ослабил правительственного контроля над казачеством.

Этими явлениями и ограничился протест населения против новшеств Петра. Нам этот протест – и активный, и пассивный – может показаться ничтожным, но Петр всю свою жизнь прожил под давлением несочувствия к нему и к его заветным стремлениям со стороны малоразвитого общества.

Сторонники и сотрудники Петра являлись, без сомнения, меньшинством в русском обществе, но, воспитанные в школе Петра и поставленные им у власти, они прониклись взглядами своего воспитателя и после его смерти не дали государству уклониться на путь реакции. Стремление к реакции было сильно в обществе и при Петре. После него оно могло высказаться свободнее, могло надеяться на успех. Победа над ним принадлежит «птенцам» Петра, и в этом их крупное историческое значение. Но «птенцы» Петра отличаются таким различием происхождения, характеров, способностей и деятельности, что дать им общую характеристику нет возможности. У них есть, пожалуй, единственная общая черта – практический характер воспитания и деятельности. Поэтому их можно назвать школою практических дельцов, но характеризовать эту школу по ее деятельности и направлению трудно. В нашем обзоре мы можем лишь назвать виднейших помощников преобразователя.

С некоторыми мы уже встречались в предшествующем изложении, – например, с Александром Даниловичем Меншиковым. Он был весьма низкого происхождения и за свои способности из потешных солдат стал правою рукою Петра. Чрезвычайная восприимчивость, ясность мысли, разносторонние способности давали ему возможность понимать и исполнять лучше других то, чего хотел Петр, который оделил его большими полномочиями, и Меншиков стал вторым после Петра лицом в государстве.

Он работал во всех сферах государственной деятельности, и многим казались настолько большими значение Меншикова и его способности, что, по их мнению, дела стали бы, если бы не было Меншикова. Армия видела в Меншикове талантливого полководца. Но любовью он не пользовался за свою гордость, заносчивость и лихоимство. Последний порок привлекал внимание Петра: Меншикову не раз грозила ссылка, не раз государь собственноручно бивал его. В конце царствования Петра Меншиков находился под формальным следствием. Но любовь к нему Петра и нужда, которую чувствовал Петр в его способностях, заставляли держать Меншикова на высоте того положения, какого он достиг в государстве. Спасало его и заступничество супруги Петра – Екатерины, жившей до брака с Петром в доме Меншикова.

Были и другие заметные сотрудники Петра, взятые им из низших слоев общества. Таковы, например, оставивший по себе добрую память генерал-прокурор Сената Ягужинский и дипломат барон Шафиров. Оба они были не русские, а только обруселые люди с довольно темным происхождением. Выдвинули их недюжинные личные способности, разбирать которые Петр был большой мастер. Большинство сотрудников Петра достигло высокого государственного положения именно личными заслугами и талантами, а не аристократичностью положения. Великий канцлер граф Гаврила Иванович Головкин, генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, дипломаты Петр Андреевич Толстой, Матвеев, Неплюев, Артемий Волынский далеко не отличались родовитостью и вышли из рядов неродословного дворянства XVII века; их роды или вовсе не играли роли до Петра, или стали заметны (вследствие личной выслуги) очень незадолго до Петра. Из людей родословных на высоких административных постах при Петре удержались представители трех фамилий: Борис Петрович Шереметев, ставший графом и фельдмаршалом; князья Голицыны – Дмитрий Михайлович, сенатор, и Михаил Михайлович, фельдмаршал, и князья Долгорукие, из которых сенатор Яков Федорович стал героем исторических преданий как образец высокой честности и бесстрашия, он резко противоречил иногда распоряжениям Петра и в глаза Петру высказывал, например, что царь Алексей стоял выше царя Петра по внутренней государственной деятельности. (Из родовых лиц необходимо еще упомянуть князя Никиту Ивановича Репнина, фельдмаршала).

Так разнообразен был по своему социальному составу ближайший к Петру круг его помощников. И знатный, и незнатный, и русский, и обруселый иноплеменник одинаково мог подняться до непосредственной близости к царю-реформатору. Поднимались до такой близости и иностранцы, случайно появившиеся в России и ей чуждые; но Петр, лаская их и доверяя им, не ставил их на первые места: везде над ними возвышался русский человек, хотя бы и меньше иностранца знавший дело. (На назначение Брюса президентом, а не только вице-президентом Берг-коллегии указывают как на редкое исключение из этого правила). Из иностранцев, занявших видное положение в России, следует назвать упомянутого графа Брюса – отчасти ученого, отчасти военного деятеля, отчасти и дипломата; далее – барона Остермана, дипломата и администратора, способности которого Петр по справедливости ставил высоко; наконец, Миниха, который явился в Россию только в 1721 году и заведовал в качестве инженера постройкой Ладожского канала.

Вся среда, окружавшая Петра, при разнообразии деятельности отличалась, как мы уже заметили, разнообразием характеров и взглядов. В то время как одни руководились личными стремлениями и заботами исключительно о своей карьере (иностранцы), другие жили более широкими интересами, имели определенные взгляды на служебную деятельность (Меншиков и князь Яков Долгорукий в этом отношении резко противоположны во взглядах на самую реформу, деятелями которой они были). Далеко не все относились одинаково к тому, что совершалось на их глазах и их же трудами; в то время как Борис Шереметьев душою предан был культурной реформе и, помимо настояний Петра, сам стремился к западноевропейскому образованию, Голицыны были поклонниками староотеческих преданий и не одобряли ни слепого поклонения Западу, ни близкого общения с иностранцами.

Однако авторитет могучего государя, привычка к долгому совместному служебному и житейскому общению, привычка к новым формам государственной жизни и деятельности соединили всю эту разноплеменную и разнохарактерную дружину Петра в плотный однородный круг практических государственных дельцов. Не во всем понимая и разделяя планы Петра, его дружина вела, однако, государство по пути реформы и после смерти реформатора-государя. Если в частностях постановления Петра и нарушались, если его предначертания исполнялись не вполне, все же «птенцы» Петра не допустили реакции и обратного превращения Российской империи в Московское государство.

Все перечисленные нами люди действовали на широкой государственной арене, стояли над обществом. В самом обществе, в разных его слоях, находились люди, преклонявшиеся перед Петром и пред его реформой, и таких людей было немало. Необычайное распространение в обществе XVIII века дифирамбов личности и делам Петра, составленных современниками реформы, свидетельствует о том, что сочувствие Петру очень сильно среди более или менее образованных русских людей. У некоторых это сочувствие было вполне сознательно и явилось следствием того. Что сами эти люди своим умственным развитием были обязаны тем новым условиям жизни, какие создал Петр. Таков был, например, Василий Никитич Татищев, администратор, географ-историк, даже философ, один из первых серьезно образованных людей на Руси, теперь известный более по своей истории России и другим сочинениям ученого и публицистического характера. Таков был и зажиточный крестьянин подмосковного села Покровского Иван Посошков, сперва хромавший раскольничьим недугом и недовольный Петром, а затем поклонник и Петра, и реформы. В своих литературных трудах (главный – «Книга о скудости и богатстве») наблюдательный и умный мужик, с одной стороны, является апологетом Петра, с другой стороны – желающим по мере сил помочь и правительству, и обществу своим практическим советом по разным вопросам общественной жизни. Такие личности, как Татищев и Посошков, действуя в совершенно различных сферах общества, выполняли одно и то же назначение: они являлись хранителями новых начал общественной жизни, получивших силу с Петром; они своими трудами, речами и жизнью распространяли эти начала среди косной и недоверчивой массы и, увлекая многих за собой, были действительными сотрудниками Петра.

Хотя и достаточно было у Петра таких сотрудников, однако они оставались в меньшинстве перед косною массою народа. В конце уже царствования Петра Посошков с грустью замечал, что «видим мы все, как Великий наш монарх трудит себя, да ничего не успеет, потому что пособников по его желанию немного: он на гору еще и сам-десят тянет, а под гору миллионы тянут, то как дело его скоро будет?» Если дело Петра не пропало с кончиной его, а стало жить в истории, то причина этого не в непосредственном сочувствии общества, а в полном соответствии реформы с вековыми задачами и потребностями нации.

Семейные отношения Петра

Приведенные слова Посошкова до некоторой степени можно приложить и к семейной жизни Петра; Великий монарх не встречал полного сочувствия себе и в семейном кругу. Мы видели, что в молодости поведение и разница взглядов далеко отвели его от первой жены – Евдокии Феодоровны. Он нашел себе другую привязанность и дошел до открытого разрыва с родней жены – Лопухиными. По возвращении из-за границы он – в 1698 году – постриг свою жену, открыто ему не сочувствовавшую. С тех пор она жила в Суздальском Покровском монастыре под именем Елены, но далека была от верности вынужденным обетам монашества.

От брака с Евдокией у Петра был сын Алексей, родившийся в 1690 году. До девяти лет он жил при матери и, конечно, воспитывался в несочувствии к отцу. После пострижения матери он остался на попечении сестер отца в старом московском дворце, в старозаветной обстановке царевичей. Петр при своих постоянных заботах и поездках мало обращал внимания на воспитание сына; иногда мелькали у царевича воспитатели-иностранцы, обсуждался план образования царевича за границей, но не был приведен в исполнение, и воспитатели мало повлияли на Алексея, зато подействовала среда. От духовника царевича до последнего товарища его забав возле Алексея собрались люди старого закала, ненавистники реформ, боявшиеся и не любившие Петра. В старом забытом дворце уцелела и старая по направлению среда. Царевич впитал в себя дореформенные взгляды, дореформенную богословскую науку и дореформенные вкусы: стремление к внешнему благочестию, созерцательному бездействию и чувственным удовольствиям. Дряблая натура сына еще более усиливала его резкую противоположность отцу. Боясь отца, царевич не любил его и даже желал ему скорой смерти; быть с отцом для Алексея было хуже каторги, по его признанию. А чем больше рос царевич, тем чаще тревожил его отец. Петр привлекал его к делу, думал практическим трудом воспитать в сыне достойного себе помощника и наследника, давал ему поручения важного характера и часто возил его с собой. Но с первых же шагов он убедился, что сын хотя и умен, но к делу не способен, потому что бездеятелен по натуре и враждебен отцу по взглядам. Петр думал силою переделать сына, даже бивал его – и безуспешно. Сын оставался пассивным, но упорным противником.

В 1711 году Петр устроил женитьбу сына на принцессе Вольфенбюттельской Софии-Шарлотте. Нужно думать, что этим он еще надеялся переделать сына, изменив условия его жизни и открыв доступ влиянию на сына культурной женщины. Царевич хорошо относился к жене, но не изменился. Когда у Алексея родился сын Петр и умерла жена (1715), царь Петр стал иначе смотреть на сына: с рождением внука можно было устранить сына от престола, ибо являлся другой наследник. Кроме того, Петр мог рассчитывать сам иметь сыновей, так как в 1712 году он вступил формально во второй брак.

Женился он на женщине, с которой уже несколько лет жил душа в душу. Она была дочерью простого лифлянда Самуила Скавронского, в Лифляндии попала в плен к русским, долго жила у Меншикова, в его доме, стала известна Петру и прочно овладела его привязанностью. Приняв православие, она получила имя Екатерины Алексеевны Михайловой (а ранее называлась Василевской) и еще до 1712 года подарила Петру дочерей – Анну и Елизавету.

Екатерина была подходящим Петру человеком: скорее сердцем, чем умом понимала она все взгляды, вкусы и желания Петра, откликалась на все, что интересовало мужа, и с замечательной энергией умела быть везде, где был муж, переносить все то, что переносил он. Она создала Петру незнакомый ему ранее семейный очаг, достигла крепкого влияния на него и, будучи неустанной помощницей и спутницей государя дома и в походах, добилась формального замужества с Петром. Влиянию Екатерины некоторые склонны приписывать решительный поворот в отношениях Петра к царевичу Алексею.

Поворот этот состоял в том, что Петр после смерти жены Алексея передал сыну обширное письмо, в котором указывал ему на его неспособность к делам и требовал или исправиться, или отказаться от надежды наследовать престол. В необходимости дать ответ отцу царевич обратился за советом к приятелям, и те посоветовали ему отказаться от престола лицемерно, для избежания дальнейших неприятностей в случае упорства. Царевич так и сделал. Но для Петра не было секретом, что все недовольные ходом дел видят в консервативных привычках царевича надежду на возвращение старых порядков и поэтому после Петра могут возвести Алексея на престол, несмотря на его теперешний отказ. Петр потребовал от сына не простого отказа от престола, а пострижения в монахи (что лишало его возможности вступить на трон) или требовал, чтобы тот принялся за дело. Но Алексей на это ответил, что готов идти в монахи, и ответил снова лицемерно. Петр отложил решение этого вопроса, не решаясь на пострижение сына, дал царевичу полгода на размышление и вскоре уехал за границу.

Прошло полгода, и в 1716 году Петр из Дании потребовал у сына ответа и звал его к себе в том случае, если он раздумал идти в монахи. Под видом поездки за границу к отцу царевич выехал из России и отправился в Австрию, к императору Карлу VI, у которого просил защиты от отца. Карл скрыл его в Неаполе. Но в 1717 году посланные Петром на розыски царевича Толстой и Румянцев нашли его и убедили добровольно вернуться в Россию. Алексей приехал в Москву в 1718 году и в присутствии многочисленного народа, собранного во дворец, получил от отца прощение под двумя условиями: он отрекся от престола и назвал, тех лиц, по совету которых бежал.

Следствие, наряженное над этими лицами, вскрыло всю обстановку прежней жизни царевича и дало такие результаты, каких Петр вряд ли ожидал. Он узнал о непримиримой вражде сына и к самому себе, и ко всей своей деятельности, узнал, что его сына окружали лица резко оппозиционного направления, что они настраивали Алексея со временем действовать против отца и что Алексей готов был на это. Рядом с этим открылся ряд скандалов, в которых позорно участвовали родственные Петру лица и даже его первая жена. Розыск повел к суду, к строгим приговорам, много лиц было казнено. Евдокия Лопухина заключена в Новой Ладоге. Хотя следствие не открыло заговора против Петра со стороны царевича, однако дало Петру полное юридическое основание взять назад свое прощение сыну и предать царевича суду как государственного преступника.

Суд состоял из высших сановников (более ста), допросил царевича и при допросах подверг его пытке. Результатом судебного следствия был смертный приговор царевичу. Но судьба не допустила привести его в исполнение: царевич, измученный страшными нравственными потрясениями и, быть может, пыткой, умер в Петропавловской крепости 27 июня 1718 года.

Петр лишился старшего сына. Младшие сыновья его от второго брака, Петр и Павел, умерли в младенчестве. Остался один внук, Петр Алексеевич, и дочери, Анна и Елизавета; остались также племянницы – Екатерина и Анна Ивановны. При таком положении своей семьи Петр в 1722 году издал указ о порядке престолонаследия, которым отменялся прежний обычай наследования по семейному старшинству и устанавливался новый порядок: царствующий государь имеет право назначить своим наследником кого угодно и лишить престола назначенное лицо, если оно окажется недостойным. Этот закон Петра после его смерти не раз подвергал колебаниям судьбу русского престола, а сам Петр им не воспользовался. Он не назначил себе преемника; косвенным же образом, как думали, Петр указал на свою жену как на избранную наследницу: в 1724 году Екатерина была коронована в Москве Петром весьма торжественно, в ознаменование ее заслуг пред государством и супругом.

Заметим, что закон о престолонаследии, шедший против векового обычая, потребовал обстоятельного оправдания в глазах народа и вызвал любопытнейший трактат Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей». В нем оправдывалось право монарха с разнообразных точек зрения...

Историческое значение деятельности Петра

Мы приступили к изложению эпохи преобразований с тем убеждением, что эта эпоха была обусловлена всем ходом предшествовавшей исторической жизни России. Мы ознакомились поэтому с существенными чертами допетровской жизни, как она сложилась к тому моменту, когда начал свою деятельность Петр. Мы изучили затем воспитание и обстановку детства и юности Петра, чтобы ознакомиться с тем, как развилась личность преобразователя. И наконец, мы рассмотрели сущность реформационной деятельности Петра во всех ее направлениях.

К какому выводу нас приведет наше изучение Петра? Была ли деятельность его деятельностью традиционной или же она была резким, неожиданным и неподготовленным переворотом в государственной жизни Московской Руси?

Ответ довольно ясен. Реформы Петра по своему существу и результатам не были переворотом; Петр не был царем-революционером, как его иногда любят называть.

Прежде всего деятельность Петра не была переворотом политическим: во внешней политике Петр строго шел по старым путям, боролся со старыми врагами, достиг небывалого успеха на Западе, но не упразднил своими успехами старых политических задач по отношению к Польше и к Турции. Он много сделал для достижения заветных помыслов Московской Руси, но не доделал всего. Покорение Крыма и разделы Польши при Екатерине II были следующим шагом вперед, который сделала наша нация, чем прямо продолжено было дело Петра и старой Руси. В политике внутренней Петр недалеко ушел от XVII века. Государственное устройство осталось прежним: полнота верховной власти, сформулированная царем Алексеем в словах Деяний апостольских, получила более пространное определение при Петре в регламенте воинском, в указах, наконец, в философских трактатах Феофана Прокоповича. Земское самоуправление, не имевшее политического характера и имевшее характер сословный до Петра, осталось таким и при Петре. Над органами сословного самоуправления, как и раньше, стояли учреждения бюрократического характера, и хотя формы администрации были изменены, общий тип ее остался неизменным, как было и до Петра: смешение начал личного с коллегиальным, бюрократического с сословным.

Деятельность Петра не была и общественным переворотом. Государственное положение сословий и их взаимные отношения не потерпели существенных изменений. Прикрепление сословий к государственным повинностям осталось во всей силе, изменился только порядок исполнения этих повинностей. Дворянство при Петре не достигло еще права владения людьми как сословной привилегии, а владело крестьянским трудом лишь на том основании, что нуждалось в обеспечении за свою службу. Крестьяне не потеряли прав гражданской личности и не считались еще полными крепостными. Жизнь закрепощала их все более, но, как мы видели, началось это еще до Петра, а окончилось уже после него.

В экономической политике Петра, в ее задачах также нельзя видеть крутого переворота, Петр ясно определил ту задачу, к решению которой неверными шагами шли и до него, – задачу поднятия производительных сил страны. Его программа развития национальной промышленности и торговли была знакома в XVII веке: теоретически – Крижаничу, практически – Ордыну-Нащокину. Результаты, достигнутые Петром, не поставили народное хозяйство на новое основание. Главным источником народного богатства и при Петре остался земледельческий труд, и Россия, имея после Петра более двухсот фабрик и заводов, была все-таки земледельческой страной с очень слабым торговым и промышленным развитием.

И в культурном отношении Петр не внес в русскую жизнь новых откровений. Старые культурные идеалы были тронуты до него; в XVII веке вопрос о новых началах культурной жизни стал резко выраженным вопросом. Царь Алексей отчасти и царь Феодор вполне являлись уже представителями нового направления. Царь Петр в этом прямой их преемник. Но его предшественники были ученики киевских богословов и схоластиков, а Петр был ученик западноевропейцев, носителей протестантской культуры. Предшественники Петра мало заботились о распространении своих знаний в народе, а Петр считал это одним из главных своих дел. Этим он существенно отличался от государей XVII века. Итак, Петр не был творцом культурного вопроса, но был первым человеком, решившимся осуществить культурную реформу. Результаты его деятельности были велики: он дал своему народу полную возможность материального и духовного общения со всем цивилизованным миром. Но не следует, однако, преувеличивать этих результатов. При Петре образование коснулось только высших слоев общества, и то слабо; народная же масса осталась, при своем старом мировоззрении.

Если, таким образом, деятельность Петра не вносила по сравнению с прошлым ничего радикально нового, то почему же реформы Петра приобрели у потомства и даже современников Петра репутацию коренного государственного переворота? Почему Петр, действовавший традиционно, в глазах русского общества стал монархом-революционером?

На это есть две категории причин. Одна – в отношении общества к Петру, другая – в самом Петре.

На русское общество реформы Петра, решительные и широкие, произвели страшное впечатление после осторожной и медлительной политики московского правительства. В обществе не было того сознания исторической традиции, какое жило в гениальном Петре. Близорукие московские люди объясняли себе и внешние предприятия, и внутренние нововведения государя его личными капризами, взглядами и привычками. Частные нововведения они противополагали частным же обычаям старины и выносили убеждение, что Петр безжалостно рушил их старину. За разрушенными и введенными вновь частностями общественного быта они не видели общей сущности старого и нового. Общественная мысль еще не отвлекалась до сознания основных начал русской государственной и общественной жизни и обсуждала только отдельные факты. Вот почему современникам Петра, присутствовавшим при бесчисленных нововведениях, и крупных и мелких, казалось, что Петр перевернул вверх дном всю старую жизнь, не оставил камня на камне от старого порядка. Видоизменения старого порядка они считали за полное его уничтожение.

Такому впечатлению современников содействовал и сам Петр. Его поведение, вся его манера действовать показывали, что Петр не просто видоизменяет старые порядки, но питает к ним страстную вражду и борется с ними ожесточенно. Он и улучшал старину, и гнал ее, и принудительно заменял новыми порядками. Это неспокойное отношение к своему делу, боевой характер деятельности, ненужные жестокости, принудительность и строгость мероприятий, – все это явилось у Петра как результат впечатлений его детства и молодости. Выросший среди борьбы и вражды, видев и открытые бунты, и тайную оппозицию, Петр вступил на путь реформ далеко не со спокойным духом. Он ненавидел ту среду, которая отравляла его детство, и те темные стороны старой жизни, которые сделали возможной эту среду. Поэтому, уничтожая и видоизменяя старые порядки, он в свою деятельность монарха вносил личные чувства пострадавшего человека. Принужденный бороться за свою власть и самостоятельность при начале правления, Петр сохранил боевые приемы навсегда. Встреченный открытою враждою, чувствуя против себя и потом открытое противодействие в обществе, Петр все время боролся за то, во что верил и что считал полезным. В этом объяснение тех особенностей в реформационной деятельности Петра, которые сообщили его реформе черты резкого, насильственного переворота. Однако по существу своему реформа эта не была переворотом.

Время от смерти Петра Великого до вступления на престол Елизаветы(1725-1741)

Впервые шестнадцать-семнадцать лет, прошедших со смерти Петра Великого, судьбу русского престола нельзя было назвать благополучной – на нем сменилось пять монархов. Россия пережила несколько дворцовых переворотов; у власти стояли иногда люди, чуждые стране, недостойные власти по эгоистическим склонностям. Причины, обусловившие эту эпоху переворотов и временщиков, коренились, с одной стороны, в состоянии царской семьи, а с другой – в особенностях той среды, которая управляла делами. Чтобы ознакомиться с этими причинами, обратимся прежде всего к рассмотрению обстоятельств дворцовой жизни и престолонаследия от Петра до Елизаветы.

Дворцовые события с 1725 по 1741 год

Законом 1722 года, как мы видели, отменялся обычный порядок престолонаследия, действовавший в Московской Руси, и монарху предоставлялось право назначения наследника. При таком порядке важное значение получало завещание монарха. Но Петр умер от случайной простуды, сломившей его расшатанное трудами здоровье, умер всего пятидесяти двух лет и не оставил никакого завещания. Вельможи и «господа Сенат», собравшиеся во дворце в ночь на 28 января 1725 года ввиду неминуемой кончины Петра, от кабинет-секретаря Макарова узнали, что Петр не выразил своей воли о наследнике. Приходилось подумать, кем заменить умиравшего императора.

Петр оставлял после себя жену, внука – Петра Алексеевича, двух дочерей и двух племянниц. Естественно, что жена Екатерина Алексеевна и внук Петр Алексеевич сочтены были за ближайших кандидатов, но голоса присутствовавших во дворце вельмож разделились: одни желали Екатерину провозгласить императрицей, другие в Петре видели законного наследника. За Екатерину, иностранку и неродовитую по происхождению женщину, высказывались неродовитые сотрудники Петра, стоявшие за новый порядок, потому что благодаря ему они поднялись на такую общественную высоту. В воцарении Екатерины они видели залог того, что уцелеют установленный Петром порядок и их личное положение. В царевиче же Петре они видели сына того царевича Алексея, который был приговорен к смерти, и некоторые из них с воцарением Петра могли бояться мести от него за отца и возвращения к старым общественным порядкам, для них неприятным. Во главе этих новых людей, приверженцев Екатерины, стояли Меншиков, Ягужинский и Толстой.

За Петра Алексеевича были, напротив, остатки старого боярства, удержавшиеся наверху общества и при Петре. Реакционные стремления к старым московским порядкам, жившие в них, заставляли их чуждаться Екатерины, а в Петре – еще мальчике – видеть такого же представителя старых начал, каков был его отец. За внука Петра была и народная масса, лишенная, однако, возможности подать свой голос. Зато на стороне Екатерины были гвардейские полки, любившие Екатерину и Меншикова.

Всю ночь шли рассуждения о наследнике престола, предлагались и отвергались различные комбинации. Толстой произнес речь о заслугах Екатерины перед государством и указывал на ее торжественную коронацию как свидетельство ее прав на престол со стороны самого императора. Эта речь была поддержена незаметно явившимися в залу заседания гвардейскими офицерами, а мнение офицеров (вероятно, введенных по желанию Екатерины) нашло поддержку в неожиданном появлении перед дворцом обеих гвардейских полков, Преображенского и Семеновского, пришедших «по воле императрицы», как было объявлено знати. Вмешательство гвардии, преданной и уже повиновавшейся императрице, весьма повлияло на собрание. К утру все высказались в пользу Екатерины, и она была объявлена императрицей и самодержицей со всеми правами ее мужа-императора.

Избранная правящими лицами и гвардией, которая, следует заметить, состояла из шляхетства, Екатерина неспокойно принимала власть, боясь движения народных масс против воцарения иноземки. Однако волнений не было – были отдельные случаи неудовольствия на господство женщины (были такие люди, которые не хотели присягать Екатерине, говоря: «Если женщина царем, то пусть и крест бабы целуют»). Все войска присягнули спокойно. Гвардия же восторженно относилась к императрице, и императрица платила ей полным вниманием и заботами, весьма заметными для современников. Гвардейские полки были внешнею опорою для нового правительства.

Так совершился небывалый факт воцарения женщины в России, так в первый раз новые русские войска выступили в качестве не только боевой, но и политической силы. Екатерина правила с помощью тех же людей и тех учреждений, какие действовали при Петре. Энергичная и умная жена Петра была в высшей степени замечательная женщина в узкой среде семейных и частных отношений, но не стала заметным деятелем в широкой сфере государственной жизни. Ей не хватало ни образования, ни привычки к делам, и поэтому она скрывалась за личностью талантливого Меншикова, который, пользуясь расположением и доверием императрицы, стал полным распорядителем дел – временщиком. Но столкновения Меншикова с Сенатом – причем Меншиков однажды позволил себе оскорбить сенаторов – уже в начале 1726 года привели к раздору среди правящих лиц и тревожным слухам о том, что обиженные лица желают возвести на престол Петра Алексеевича. Слухи добавляли, что воцарение Петра проектируется с ограничением его власти. Благодаря рассказам современников мы с вероятностью можем полагать, что в данном случае против Меншикова стали те родовитые люди, которые и раньше отдавали предпочтение кандидатуре Петра пред кандидатурой императрицы. Предвидя смуты, Толстой явился посредником между враждующими сторонами и успел потушить ссору. Однако она не прошла бесследно, а привела к учреждению Верховного Тайного совета. Так назывался новый орган государственного управления, поставленный выше Сената и лишивший его всякого значения. У Сената был отнят генерал-прокурор; вместо титула правительствующий Сенат стал пользоваться титулом высокий; между верховной властью и Сенатом не стало прямого общения, и Сенат должен был повиноваться указам Верховного Тайного совета; Сенат сошел на степень коллегии и считался равным Военной, Иностранной и Морской коллегиям.

Верховный Тайный совет, учрежденный в феврале 1726 года, состоял из шести членов: Меншикова, Апраксина, Головкина, Толстого, Дмитрия Михайловича Голицина и Остермана. Характер этого Совета не был точно определен указом, его учреждавшим, – было только сказано, что Совет устроен для государственных важных дел. Но по собственному мнению Совета, круг его деятельности был широкий, и Совету присваивалось значение законодательного учреждения; предполагалось даже, что ни один указ не мог быть издан государынею без обсуждения Совета. При такой постановке дела не мудрено, что некоторым показалось, будто Верховный совет есть шаг к ограничению верховной власти, хотя этого и не было на деле.

Учреждение Верховного совета было, с одной стороны, направлено к тому, чтобы избавить Меншикова как главу военного управления (он был президентом Военной коллегии) от контроля Сената, а с другой стороны – к тому, чтобы удовлетворить оскорбленное чувство знати, дав ей возможность достигнуть высокого государственного положения путем участия в Верховном совете. Виднейший представитель этой знати Д.М. Голицын и был призван в Совет наряду с самыми влиятельными административными лицами: Меншиковым, Апраксиным, Толстым. Таким образом, из столкновения временщика с другими влиятельными людьми родилось новое учреждение, помирившее обе враждебные стороны, то есть родословных с неродословными.

В основании Верховного Тайного совета, однако, лежала не одна случайная «конъектура». В последние годы царствования Петра Великого в высшей бюрократии созрело сознание, что в административной системе Петра допущен пробел, именно: на место старой Думы не было поставлено соответствующего законодательного учреждения, ибо Сенату не было дано полномочий Думы. Князь Д.М. Голицын вместе с голштинцем Фиком (вызванным для организации коллегий) много беседовал о необходимости устроить «вышнее правительство» в виде Тайного совета – такого, который бы дал твердую организацию самой верховной власти. В момент смерти Петра Великого Голицын гласно желал воцарить внука его – Петра, а опеку над ним поручить Сенату с повышением его полномочий. Проиграв на этом, Голицын выдвинул идею законодательного Тайного совета против произвола временщика Меншикова и сумел, как видим, настоять на своем: законодательное учреждение было создано и скоро даже покусилось на формальное ограничение верховной власти (1730).

Однако между Меншиковым и его противниками и с учреждением Верховного Тайного совета все же не было прочного мира. Люди, недовольные временщиком, как допущенные в Верховный Тайный совет, так и не попавшие в него, Ягужинский и многие другие, по-прежнему не могли помириться с исключительным значением Меншикова. Дальновидный Меншиков сам понимал, что у него много врагов и что все они возлагают много надежд на царевича Петра. Чем старее становилась Екатерина, тем более вырастал Петр, тем более становилось вероятным, что власть перейдет к Петру, Меншиков потеряет свое значение и влияние приобретут родовитые люди, всегдашние приверженцы Петра. Такая перспектива пугала временщика, заставляла его заранее обдумывать меры, чтобы упрочить свое положение и на будущее время.

В начале 1727 года Меншиков уже знал, что ему нужно было делать. По совету датского и австрийского послов он решил сблизиться с царевичем Петром и добиться того, чтобы Екатерина позволила женить Петра на дочери Меншикова и признала его наследником престола. Делаясь тестем будущего государя, Меншиков обеспечивал себе высокое положение надолго. Екатерина согласилась на просьбу Меншикова о женитьбе, несмотря на то что обе дочери ее со слезами молили отказать. Придворные люди в большинстве были против Меншикова, но вопрос о престолонаследии разделил их. Сближение всемогущего временщика с Петром для приверженцев Петра было как бы ручательством в том, что Петр наследует престол. Поэтому многие из них примирились с женитьбой царевича на Меншиковой (Голицын). Но те, кто был и против Меншикова, и против Петра, забили тревогу. Толстой рискнул представить Екатерине свои доводы против предполагаемой женитьбы. Однако Екатерина осталась при своем, хотя и заявила, что никто не знает ее воли о преемнике престола и что Меншиков не может изменить этой воли.

В таком положении были дела, когда императрица неожиданно захворала горячкой. Во время ее болезни Меншиков успел сослать главного своего врага, Толстого, в Соловки и остался распорядителем дел, довольный сочувствием Голицыных и молчанием прочих. 6 мая 1727 года Екатерина скончалась. На другой день царская фамилия, Сенат, Синод, Верховный совет и все высшие чины слушали завещание Екатерины, про которое в то же время пошли слухи, что оно подложное. Этим завещанием наследником назначался Петр; в случае его бездетной смерти престол переходил к цесаревне Анне Петровне с наследником, затем к цесаревне Елизавете Петровне с наследниками (этим пунктом завещания нарушался закон Петра Великого о престолонаследии).

До совершеннолетия нового императора утверждалось регентство из Верховного Тайного совета со включением в него царевен Анны и Елизаветы.

Петру тогда было одиннадцать лет. Меншиков перевез государя из дворца в свой дом, через две недели обручил его со своей дочерью Марией и вверил его воспитание вице-канцлеру и обер-гофмейстеру Остерману. Неприятные Меншикову лица были понемногу удалены от двора, с влиятельной же знатью – Голицыными и Долгорукими – Меншиков дружил с тех пор, как стал на стороне Петра. Однако эта дружба не была прочна. Самовластие и заносчивость временщика раздражали придворную среду; много лиц стремилось разделить с Меншиковым его влияние и власть.

Петр не любил ни Меншикова, ни его дочери, своей невесты. Раньше других придворных лиц этой, антипатией Петра воспользовались Долгорукие. Действуя через любимца Петра, молодого князя Ивана Алексеевича Долгорукого, они внушали государю мысль избавиться от опеки временщика и надоевшей невесты. Так как исключительное положение Меншикова во дворце обусловливалось только благоволением к нему монарха, то Меншикова свергнуть было очень легко. По приказу императора он был подвергнут аресту и удален в свое рязанское имение, а затем в Сибирь, в Березов, после того как четыре месяца самовластно распоряжался государством.

Ссылка Меншикова вызвала общую радость в верхних слоях петербургского общества. Однако при малолетнем монархе должны были явиться новые лица с сильным влиянием; сам Петр управлять еще не мог, но его благоволение могло создавать фаворитов и влиятельных лиц. Любовью Петра завладели Долгорукие, его уважением завладел Остерман. На первые же вакантные места были назначены в Верховный Тайный совет двое Долгоруких: Василий Лукич и Алексей Григорьевич. Несмотря на это Остерман сохранял приобретенное им после Меншикова первенствующее влияние на дела, не уступая его и родовитейшему русскому человеку Д.М. Голицыну.

В 1727 году Петр переехал для коронации в Москву, где остался и после коронации. Пребывание двора в Москве, однако, не означало той общей реакции, против преобразования, на которую надеялись многие приверженцы Петра. В управлении государством не было никакой определенной тенденции – ни к возврату в допетровские формы жизни, ни к продолжению преобразований Петра Великого. Государь не занимался ни наукою, ни правлением; придворное влияние Долгоруких очень дурно действовало на малолетнего Петра, направляя его интересы в сторону забав и удовольствий. При таких условиях все в государстве жило день за день. Иностранные послы находили, что все в России в страшном беспорядке и один Остерман работает усердно, но сил его не хватает на все дела. Верховный Тайный совет собирается редко, администрация неудовлетворительна, финансы в беспорядке.

Но такое положение дел тянулось годы и не возбуждало неудовольствия вне дворца. Народ, довольный облегчением от податей после Петра Великого, видел в Петре II законного государя и не видел в Долгоруких вредных временщиков, не видел и особого расстройства правления. Во дворце же влияние Долгоруких настолько выросло, что в конце 1729 года они достигли высокой чести: Петр обручился с княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой. Но и вторая помолвка государя не окончилась свадьбой: Петр II захворал оспой и умер четырнадцати лет в ночь с 18 на 19 января 1730 года, не оставив завещания.

Зато было завещание Екатерины I, передававшее престол Анне Петровне в случае бездетной смерти Петра. Сильные люди не считали его обязательным: они считали престол вакантным и не знали, кому его предоставить. Ночью 18–19 января Верховный Тайный совет, некоторые сенаторы и высшие военные чины, всего человек десять – пятнадцать, в Петровском дворце (где умер Петр II) стали рассуждать о судьбе престола, и здесь обнаружилось, как мало они были приготовлены к предстоящему делу. Долгорукие рискнули предложить в императрицы княжну Долгорукую, невесту Петра, и, конечно, безо всякого успеха. Среди тревожных и разноречивых толков раздался наконец голос князя Д.М. Голицына: не без задней мысли он назвал бессемейную особу царского дома Анну Иоанновну, бездетную и лишенную политического веса вдову герцога курляндского. Предложение Голицына встретило общее сочувствие, на избрание Анны согласился сразу главный делец того времени – Остерман. Действительно, и личной сдержанностью, и своим одиночеством Анна могла показаться прекрасным кандидатом на корону; она была законною дочерью старшего из братьев-царей Иоанна и потому, конечно, имела более прав на избрание, чем дочери Петра.

Когда вопрос о престолонаследии был решен и предмет сановников, казалось, был исчерпан, князь Дмитрий Голицын неожиданно высказал в собрании свою затаенную мысль. «Надо бы нам себе полегчить, – сказал он собранию, – так полегчить, чтобы волю прибавить. Надобно, написав, послать к ее величеству пункты». В таких выражениях была выражена Голицыным мысль об ограничении власти новой императрицы в пользу Верховного Тайного совета. Еще в 1725 году, в минуту смерти Петра Великого, Голицын предлагал до совершеннолетия Петра II передать верховную власть в руки Сената и Екатерины. Теперь же он желал и при совершеннолетней государыне дать формальное участие во власти первому учреждению в империи. Пять лет, прошедших со дня смерти Петра, показали Голицыну, что при петербургском дворе возможны фавориты, что при таком условии влияние принадлежит случайным людям, а не достойнейшим представителям высшей администрации и высшего дворянства. Действительным средством против фаворитизма Голицын считал ограничение личной власти монарха Верховным Тайным советом, который в ту минуту имел характер аристократического по составу учреждения. Во время воцарения Анны в Верховном Тайном совете были четыре Долгоруких, двое Голицыных, канцлер Головкин и Остерман, – стало быть, из восьми лиц шесть принадлежали к старой русской знати. Верховный совет взял на себя инициативу в деле перемены и назвал как кандидата на престол Анну Иоанновну, от которой не ждал противодействия своим планам, а когда ее избрали, то прямо поставил вопрос об ограничениях, или пунктах.

Предложение Голицына удивило собрание: оно не вызвало протеста, но и не подверглось всестороннему обсуждению, а было принято сгоряча. Пункты ограничений были редактированы тут же и сообщены по секрету бывшим в ту ночь во дворце некоторым сановникам. Те отнеслись к «затейке» пассивно и разъехались. Наутро 19 января в Кремль, во дворец, были собраны генералитет и духовенство. На предложение об избрании Анны это собрание ответило сочувственно и на этом было распущено. А верховники, уединясь, пересмотрели пункты, дополнили их и составили письмо герцогине курляндской. Ее извещали об избрании в императрицы и перечисляли в письме условия ее избрания. Эти условия повез в Митаву, к Анне, Василий Лукич Долгорукий. Эти условия сводились к следующему: 1) императрица должна обещать не выходить замуж и не назначать себе наследника; 2) Верховный Тайный совет содержать всегда в восьми персонах и без его согласия не объявлять войны и не заключать мира; не налагать податей и не расходовать государственных доходов, не жаловать вотчин и не отнимать имения и чести у шляхетства, не жаловать никого в придворные и генеральские чины; 3) гвардии и всем прочим войскам быть в ведении Верховного Тайного совета, а не императрицы.

«Все гарантии для восьми, а против восьми, для всех остальных, где гарантии?» – замечает по поводу этих ограничительных пунктов С.М. Соловьев. «Боже сохрани, чтобы не сделалось вместо одного самодержавного государя девяти самовластных и сильных фамилий, – боязливо замечает современник А. Волынский. – Так мы, шляхетство, совсем пропадем». Волынский был в то время в Рязани, но думал совершенно то же, что думало шляхетство, собранное во множестве в Москве по случаю пребывания там двора.

Когда по Москве распространился слух об ограничениях в пользу Верховного Тайного совета, не только видное духовенство (Феофан Прокопович), не только государственные люди, не участвовавшие в «затейке» верховников, но и все среднее и низшее дворянство пришло в большое негодование на верховников. Смелый и ловкий Ягужинский успел тайно отправить из Москвы дворянина Сумарокова в Митаву, к Анне, с советом «не всему верить, что станут представлять ей посланные от Верховного Тайного совета». Ягужинский, как говорят, действовал так по личным видам, он хотел ограничений, но не был принят в Верховный Тайный совет, за что и мстил верховникам. Его посланный был Долгоруким схвачен после того, как исполнил поручение, в Митаве. Анна подписала, однако, ограничительные пункты, несмотря на предостережения Ягужинского; сам же он был арестован в Москве. Однако ему удалось своим советом возбудить в Анне подозрение в том, будто пункты «от всего народу» привезли.

Ягужинский действовал в Митаве, шляхетство волновалось в Москве. Одни дворяне были против ограничений и желали просто перебить верховников, другие более или менее охотно мирились с совершившимся фактом отмены самодержавия, но возмущались новой формой власти – олигархической и желали изменить ограничительные пункты так, чтобы дать и шляхетству участие во власти. По отзывам современников, возбуждение умов было чрезвычайное, тайные сборища носили страстный характер. Верховники, напуганные таким движением дворянства, думали сдержать его угрозами простому дворянству и уступками людям заметным, которых они ласкали и успокаивали обещаниями, что, как только будет получено согласие Анны, немедленно будут призваны все чины для обсуждения нового государственного устройства.

Так прошло две недели. 3 февраля высшим чинам объявлено было, что Анна Иоанновна приняла престол и сама соблаговолила дать на себя ограничительные обязательства, которые и были прочитаны собравшимся. Все молчали: очевидно, что условия не нравились никому. Хотя затем и подписали благодарственный протокол собрания, однако кем-то из толпы было брошено в лицо верховникам недовольное замечание: «Не ведаю, да и весьма чуждуся, отчего пришло на мысль государыне так писать». А князь Алексей Михайлович Черкасский настоятельно просил позволения, чтобы шляхетству позволили подать свои мнения о государственном устройстве в Верховный Тайный совет. Позволение было дано.

На основании его началось между шляхетством уже гласное составление политических проектов, которых различными кружками было составлено двенадцать. Они были представлены Верховному Тайному совету и сохранились до нашего времени. Наиболее выработанные из них (самый обстоятельный принадлежит известному историку Татищеву) требуют увеличения числа членов Верховного Тайного совета и назначения их по выбору дворянства. Собственно этим участием шляхетства в назначении членов Верховного Тайного совета и исчерпывалась политическая роль дворянского сословия по проектам самого дворянства. Помимо планов политического переустройства, проекты содержали в себе просьбы о льготах дворянству: просили ограничить государственную службу дворян двадцатью годами, уничтожить единонаследие в дворянских имениях и учредить школы для дворянства.

Верховники, приняв проекты, не обнаружили желания делать уступки и не думали делиться властью с шляхетством; они обещали, только доброжелательство и отеческое попечение всем сословиям одинаково. Понятно, что это не удовлетворило никого.

С 3 по 15 февраля, когда императрица приехала в Москву, страсти разгорелись еще больше, общее неудовольствие на верховников возросло до открытого сопротивления; до сведения иностранных послов дошло, что Преображенский полк отказался присягать по форме присяги, какая была всего удобнее для Верховного Тайного совета. Чрез приближенных к императрице Анне дам (между прочим, чрез Салтыкову) противники ограничений успели войти в сношения с императрицей, когда она приехала в Москву. Но и до этого сама императрица не раз давала чувствовать верховникам, что ограничения не настолько крепки, чтобы подавить ее волю совершенно. Когда же настроение московского общества ей стало известно, Анна еще самостоятельнее повела себя по отношению к Верховному Тайному совету. Она упорно отказывалась быть в заседаниях Совета, хотя в то же время и не решалась сбросить с себя принятые добровольно обязательства.

«Затейка» Верховного Тайного совета была разрушена не Анною, а шляхетством. Верховники задумали заменить самодержавие аристократическим правлением и не имели в своих руках никаких средств для того, чтобы силою поддержать свои планы. Шляхетство же, не имея определенного плана государственного переустройства и восставая против олигархии, было единственной силой в государстве, потому что имело военную организацию. Первое же открытое вмешательство этой силы в отношения верховной власти и Верховного Тайного совета повело к тому, что прерогативы первой были восстановлены и планы второго разрушены. Произошло это таким образом: 25 февраля 1730 года во дворец явилась толпа шляхетства, человек восемьсот, и подала императрице просьбу о том, чтобы она приказала рассмотреть те проекты, которые были поданы Верховному Тайному совету от шляхетства и оставлены Советом безо всякого движения. Удивленные верховники просили императрицу об обсуждении поданной просьбы совместно с ними. Но Анна прямо написала на просьбе резолюцию о рассмотрении проектов. Тогда часть шляхетства, а именно гвардейские офицеры, неожиданно обратились к Анне с шумной и настойчивой просьбой принять самодержавие. Боясь поднявшегося шума и желая прекратить беспорядок, Анна не дала решительного ответа, но нарушила свои ограничения тем, что отдала гвардию под начальство преданного ей генерала Салтыкова и тем самым отстранила от командования Верховный Тайный совет. В тот же день гвардия и прочее шляхетство поднесли Анне формальную просьбу о восстановлении самодержавия, и Анна разорвала свои ограничительные пункты и «учинилась в суверенстве». Прежние проекты о новом государственном устройстве превратились в этот день во всеподданейшую просьбу шляхетства об уничтожении Верховного Тайного совета, о реформе Сената, «как при Петре I было», и замещении высших административных должностей выборными от шляхетства.

Верховники не имели никакой возможности помешать совершившемуся на их глазах государственному перевороту, потому что гвардия была против них и охотно ушла из-под их начальства, потому что все шляхетство было против олигархического Совета и Совет при таких условиях стал детски слаб и беспомощен. При всем разногласии шляхетских взглядов и проектов, при отсутствии строго выработанного плана действий против Совета дворянство легко победило Совет, как только императрица пошла навстречу желаниям дворянства. Неизвестно, насколько союз верховной власти и дворянского сословия 25 февраля был подготовлен и условлен заранее (ходили слухи, будто Анна знала о том, что готовится), во всяком случае, переворот совершен был шляхетством, его силами, его авторитетом.