Помоги проекту - поделись книгой:
Иван Лукаш
Судьба императора
Судьба играет человеком
Она изменчива всегда…
I.
Бакенбарды Его Превосходительства – котлеты рубленыя, коричневыя и присыпаны седым перцем.
Голова на бок не вся, но со лба. Нянька в детстве повернула. Нос в одну сторону – нос мясистый, в жилках, – гроздевидное нечто, лиловатое, виноградное, – а лоб в другую. А может акушерския щипцы, при рождении наложенныя, оставили неизгладимый след свой на челе Его Превосходительства.
Чиновники, и даже курьеры, прозвали Его Превосходительство – Первернухой. За кривую голову, всего вероятнее…
Вообще непонятно, какия головы бывают у людей – внешности, так сказать, или личности.
Экзекутор Агафангелов – действительно фамилия! – чешет на лысину волосы прилизанным коровьим языком. Шишки имеет над бровями, подобно двум кулакам, а лицо безбородое – безлесое лицо, голый волдырь, или, чтобы красивее – степь безкрайнюю, серую. А глазками мигает – левым, правым – очень часто, – которым не уследить. И часто почихивает, поднося ладонь ручкой к носу и прячется из вежливости, за конторку…
Экзекутор Агафангелов в зеркало любит смотреться, что в прихожей, внизу над ларем швейцара Казимира. Зеркало свинцовое, старинное, в раме квадратной. Прибито гвоздиком в 1843 году, то есть, семьдесят лет назад, при императоре Николае Павловиче, в Бозе почивающем.
Казимир с того времени швейцар, по счету седьмой. Швейцары всех долголетнее в Департаменте и может Казимир представляется, что он новый, восьмой, считая от дня прибития гвоздика. Сидит и сидит, а кто сидит – неизвестно… Костлявыя, морщинистыя руки, хладныя длани тянутся, трясясь, из темноты, стягивают деревянныя калоши Его Превосходительства, шинелишки и пальтишки чиновников. А кто в темноте – не видать. Может швейцар, а может одна туманность и костлявая рука.
Экзекутор Агафангелов любит оправлять перед зеркалом галстух, плетенку пеструю.
– Темно тут, братец, у нас, ни черта не видать!
– Кого-с? Точно так: ни черта.
– И как же ты, братец, на императорской, коронной, можно сказать, службе, а поляк?
– Кого-с? Так точно – поляк…
Так вот, у этого экзекутора лик, как голый волдырь или серая степь, но дуги надгробныя, подобны Сократовым.
А столоначальник Изумрудов, хотя и носит фамилию драгоценную, но походит на утку ощипанную. И бородка у него есть и булавка в галстухе с камушком, а все же – утка.
И еще столоначальник Смышленов, тяжелый человек, от подмышек ладаном пахнет и кислицей, когда ходит, половицы скрипят – подгибаются – «пожалейте нас, родненькие мои» – так тот лицо имеет багровое и заплылое. В точь – дикий кабан.
А курьер Павлюк, седой, чинный, бакенбарды серебряныя, в талии стройный, в движениях торжественный – напоминает видом своим Александра II Освободителя, на канавке Екатерининской убиеннаго.
Копиист же Ванюшин, отрок бледный, неслышный, с ячменем на веке левом – если бы не ячмень, походил бы и русым волосом своим и тонким ликом с ресницами трепетными – на младого святого, именем незнатнаго, про которых в святцах пишется: «и мнозим иже с ним, убиенные и муки в страстях восприявшие…».
А Андрей Сорочкин, коллежский регистратор, не только сам по себе такое о лицах человеческих думает, но и в газетах читал, что вот в берлинском будто Зоологическом саду поставлены фигуры как бы человечьи, а ежели приглядеться – один явный осел и другой – сова, а третий – свинья обыкновенная…
Сидит Андрей Сорочкин за шкапом – темным, огромным, где Своды Законов, синия полки и на нижней полке разбитыя, пыльныя чернильницы, газеты прожелтелыя, читанныя давно Его Превосходительством Перевернухой.
Сидит, из за шкапа присутствие наблюдает: как пишут согнувшись, как курьер Павлюк с чаем проходит – царь стройный, серебряный, в бакенбардах.
Сорочкину дело – бумаги сшивать шнуром государственным, перевитым в три цвета: желтый, черный и белый. Он сшивает и думает:
Вот о подобии лик человеческих ликам звериным. И еще о бородах. Почему бороды растут, как трава. А что если бы у всех, да были бы бороды зеленыя, да чтоб лохматыя. Вышел на улицу, что в зеленое, буйное поле. А может и сами-то люди – как трава, покуда не скошены.
II.
Всякия люди на всякия дороги выходят, а дорога Сорочкина зашла в темный угол, за шкап, в правительственное место. Когда покойный его батюшка, архивариус Синода Святейшаго, тоже Андрей и тоже Сорочкин, в чине надворнаго советника скончался – Андрюша уже в пятый класс гимназии классической бегал.
Мечтал его батюшка, архивариус, – жить бы Андрюшке образованным и университеты окончить и в генералы статские выйти. Да мечтания надворнаго советника прервала, как говорится – смерть…
Андрюша-то в гимназию лет пятнадцать назад бегал, а все помнит какие там светлые классы, храмы холодные, и что трезвонил звонок, а на уроках словесности Капитон Тихоныч – царствие ему небесное, от сгоревшаго легкаго помер, – голосом кротчайшим и трепетным читал стихи Пушкина.
За пятнадцать лет живот округлился, ляжки поплотнели и ножки короткия до пола со стула не достают. По причине округления живота, пуговка на жилете отстегнута. А может – оборвалась: пришить некому. Матушки нет, жены нет… Матушка умерла, когда он себе ножку в зыбке сосал. И какая была матушка – он не помнил, но будто вроде облака темнаго и выше темнаго шкафа, а сама в зыбком чепце и говорит по французски.
Почему по французски – ему неизвестно, но обязательно так. Сидит Сорочкин за шкапом, всякий вздор в голову лезет. Если бы лошадей в карете государя, когда понесли, на всем скаку задержать, на дышле повиснуть. А государь бы, в благодарность, в супруги любую великую княжну на выбор и генерал-губернатором в Самарканд…
А то проект выдумать – скажем хлеб на воздухе сеять, или чтобы фальшивыя деньги государственная экспедиция печатала, а все бы думали, что настоящия и его за это в министры.
Тогда бы он на Нине Ивановне женился.
Как в отхожее место ходить, в этаже оно в самом верхнем, есть пониже площадка, а на ней дверь в комнатку светлую. А в комнате солнце, и Нина Ивановна, и пишущая машинка. Комнатка, как светлое небо.
Оне, Нина Ивановна, в пенснэ, образованная. Старшая их сестрица надзирательницей в институте, а папаша был в чине полковника.
Оне, Нина Ивановна, в кофточке белой. А как головой поведут, пенснэ со шнурочка долой – и чик и погасло. Близорукия. А волосы – золото, солнце ли, дым…
Про Нину Ивановну – аминь. С ними все образованные: помощники столоначальников. А он только на пороге поклонится и побегут-затопчут в груди, точно бы ноги, и дыханье захватит.
Экзекутор Агафангелов приказал раз бумаги наверх отнести, на машинке переписать. Он на пороге запнулся, персты задрожали и так дышет – даже нахмурился.
А Нина Ивановна оглянулась, пенснэ – не заблистало. Аминь.
– Я бумаги…
– Давайте… И что вы хмурый такой: прямо мрачный Наполеон.
Про Нину Ивановну – аминь. На верху оне, на небе, и среди образованных. А ему по штату, на текущий 1912 год жалованья положено 35 целковых в месяц да квартирных – 15. И все. Коллежскому регистратору по штату жениться не полагается…
Над ларем, в темноте, когда дряхлыя длани пальтишко натаскивали, погляделся Андрей Сорочкин в тусклый свинец, в старинное зеркало и выпятил нижнюю губу.
– Мрачный Наполеон? Хм… А почему Наполеон – неизвестно.
III.
Когда за шкап никто не заглядывал, когда на задней стенке его развесил дырявую, серую замшу паук – кому какое дело, кто за шкапом сидит.
Коллежский регистратор и коллежский регистратор: тот, что бумаги сшивает. А может, кто другой: в темноте не видать… Наполеон, Нина Ивановна сказали Наполеон, а было их два – один бритый в черной треуголке и сером сюртуке, а другой с острой бородкой и красныя брюки винтом, а назывался Наполеон III.
Про Наполеона у копииста Ванюшина можно узнать.
Когда жалованье экзекутор раздает, Сорчкин Ванюшину глазом знак делает: моргает.
– Да я, Андрей Андреевич…
– Да, порйдемте, Ваничка…
Пьют вместе, когда жалованье экзекутор раздает кредитками по пять рублей и по десять.
Ванюшин, отрок неслышный, без чина, оказывает Сорочкину уважение: всегда его по имени-отчеству и всегда с ним пьет: только отнекивается сначала, морщится, кашляет: молод еще.
А когда выпито – злеет. Бледен лик, дрожь на ресницах и тонкия губы улыбкой шевелятся, а в улыбке светлая злость.
– Вот и выпито, Андрей Андреевич, а зачем?
– Пей. Не зачем. Все равно.
– Нет, а зачем?
У Ванюшина, когда выпито, – все вопросы: чиновники зачем и кокарды, и зачем образованные, что дипломы имеют, за одно с ними стулья трут? И кому это надо, и зачем самый человек живет? И все зачем и к чему?
– Молчал бы ты, Ваничка…
– Я что же… Я помолчу… Одно слово – чиновники… Россия, так сказать, есть держава, а мы в ней чиновники… А может ничего нет, и нам только кажется и я всю эту Россию под пальцем могу раздавить… Держава…
Так вот этот самый Ванюшин принес Сорочкину книжку о Наполеоне, господина Павленкова издание, история жизни. И портрет приложен: сюртук серый, жилет белый и волосы на лбу косо прилизаны, как бы серп или темная запятая.
За шкап никто не заглядывает и Сорочкин, под казенными бумагами, тайком книгу читал. И подумал еще: «и у меня волосы на лбу – запятой». И все вспомнил: Капитон Тихоныч, что от сгоревшаго легкаго помер, – про Наполеона разсказывал…
Вспомнил все слова, какия Наполеон говорил, и страны, где воевал,, и про солдат его, про гвардию в мохнатых шапках, про Березину – все вспомнил Сорочкин.
Иена, Аустерлиц, как на мост со знаменем шел, сто дней, как гренадеры на груди его плакали и про Аррагоны. Причем Аррагоны, и где такие – он уже позабыл, но от них светло и огромно. Такое слово – как великолепная музыка.
– Аррагоны…
Во вторник жалованье роздали, а до четверга болела голова. Во вторник, ночью, в гавань, по снегу, обнявшись, с Ваничкой Ванюшиным шли. Все фуражки друг другу поправляли, чтобы кокарды – прямо. И поцеловались. А у Ванички губы холодныя, как бы в тонком льду.
Серый снег в искрах, в иголочках зеленых. От игранья зеленых иголочек – тоска.
Снег метет, снег хрустит, тени от домов – черныя катафалки, с Невы, из черной прорвы, холод дует – свищет. Брови обмерзли…
– Ваничка – Аррагоны!
Обнявшись по сугробам прыгали. Сорочкин все о себе говорил, Ваничку за холодный рукав хватая.
– Нина Ивановна, вот, все ей сердце до донышка – дверь раскрыта: войди, засвети огонь, – на… А никогда не узнает.
И тут же подпись: два крючочка с жизни. Аминь… В девичестве без меня захиреет, высохнет… А я не смею слова сказать. Оне образованныя, в пенснэ, мы – мрачные Наполеоны… Судьба играет человеком… Темна, Ваничка, наша судьба: у нея, у меня, у всех…
А Ваничка по снегу прыгает. Светит лик беленький, обмерзлый светом злым. И хихикает:
– Судьба, Андрей Андреевич… Одно слово – чиновники.
Сорочкину холодом дунуло на лоб. Клок волос завился.
– Стой! А Наполеон какую судьбу имел? Был офицеришка попрыгун, а стал императором.
И палец поднял:
– Императором, а!.. Аррагоны.
А в четверг, с Ваничкой Ванюшиным, в трактире «Париж» на Среднем проспекте о вращении вселенной заспорили. По Ваничкину выходило, что когда земля вертится и все, значит, вертится, и жить не стоит: одно кружение, все, как карусели в Петровском парке: – родился – помер, помер – родился, а к чему – никому непонятно.
Андрей же Андреич говорил, что все понятно: ежели вертится, значит каждый всякия судьбы испытывает: был, скажем блохой, а довертится до птицы. А то графом кто был, или министром, а свернет на младшаго дворника – и прочее. В этом весь интерес и есть…
Трактирный оркестрион бряцал смело и мутно песню о Наполеоне:
– Слышишь ты: стоял он в сюртуке – Сорочкин говорил. – А может, это я, самый, стоял, – хотя вот и коллежский регистратор… А ты вот без чина и вопросы разные у тебя, а – кто тебя знает – может ты Борисом и Глебом был, отроки – сорок мучеников… А нас – во куда завертело! Понял?
Половой их спор слушал. И еще какие-то лики потные, словно лошади или вепри. Смеялись и не понял никто. Сорочкин про матушку хотел еще разсказать, да подумал, что про матушкину французскую речь – его вымысел. И спутались его мысли и сам не знает, что говорить. А половой, который спор слушал, сказал:
– Это точно: когда выпивши – вертится…
Он про судьбу, что судьба темная, что всякий все судьбы испытать должен, они про вино. Пылает вино…
На койку дома пал. Койка железная, больничная, по случаю купленная – заскрежетала, завыла.
За окном лунный мрак. Снега, гаваньския пустоты, а он будто в окно посмотрел и из луннаго мрака на него лицо полное, бледное смотрит: губы поджаты, на лбу серп волос. Сам на себя смотрит: император Наполеон Бонапарт.
И все Сорочкину стало понятно… Был императором, а ныне – коллежский регистратор… Может и Нина Ивановна на самом деле Мария-Луиза императрица французов…
И в подушку лицом лег. И все понял и вспомнил… Молодые солдатики белобрысые, пехота его в кожанных киверах и в серых балахонах, на суконных погонах вензеля «N» и черныя цифры 36, 39, 108, 304… Артиллерийские парки в снегах колесами черными колыхают. Свищут равнины. Конь его белый, конь его снежный и под копытами мякоть скользит, трупы остылые.
Генералитет головы пред ним обнажил. На тугих воротниках позументы, парча и мундиры парадные, как будто нафталином припахивают. От запаха нафталина он носом повел, голову поднял, а над головой – знамена, пики, орлы и сияют светлым снегом горныя вершины – Аррагоны…
Все судьбы прошел. Выше всех был, победителем стран и народов. Завоеватель и Цезарь… А его за шкап сунули, бумаги сшивать шнуром государственным, и на всю зашкапную, темную жизнь пожаловали его, императора Бонапарта, чином коллежскаго регистратора… Игра судьбы. Аминь
На том и заснул.
IV.
Сидит Андрей Сорочкин за шкапом и какие вымыслы пьяные в голове его дымят, никому-то неважно. Сидит и сидит. Бумаги сшивает. Так бы и просидел и в больничном гробе, сосновом, дырки в щелистых досках, как затычки от пробок, – отвезли бы его, под желтым покровом, на Смоленское кладбище и тот же Ваничка Ванюшин, отрок неслышный за похоронной клячей до шестого бы разряда шел…
Но в пятницу дернуло что-то экзекутора Агафангелова дать Сорочкину бумагу с надписью самого господина министра… Бумага на машинке переписана, а сбоку карандашиком министра резолюция: «Ст. 85 может быть и такая, но я не согласен».
И тут же подпись: два крючочка с хвостиком.
Потомству в память и для истории – подписи господ министров особым лаком покрывали, чтобы в архивах не затерялись и не исчезли безследно…
А у Сорочкина руки ли после вчерашняго в дрожании, или вздор в голове, но обмакнул он кисточку не в баночку с лаком, а в чернильницу, – да как мазнет…
Черный негр на резолюцию господина министра наступил. Пропала память в потомстве.
Поделиться книгой: