В ходе подготовки второго съезда мною при поддержке Разумовского предлагалось проявить инициативу и по статье 6 Конституции: принять на Пленуме ЦК КПСС постановление, в котором дать критическую оценку статьи и поручить Политбюро подготовить и внести в порядке законодательной инициативы предложения по этому вопросу. Предложение тоже тогда не было принято, к нему Горбачев имел в виду вернуться в связи с введением президентской системы.

Подготовил я для второго съезда и свое выступление, в котором затрагивались проблемы статьи 6-й, а также в качестве пробного камня ставился вопрос о введении президентской модели. Поскольку речь шла об очень серьезных вещах, я счел нужным информировать об этом Генсека. Он не посоветовал выступать с этими вопросами. Может быть, с моей стороны тут была проявлена излишняя щепетильность.

В итоге решение о переходе к президентской структуре власти было принято на третьем съезде народных депутатов в середине марта следующего года.

Оно нашло понимание и поддержку в обществе. Положительно отнеслись к нему оба течения в партии -- и реформаторское и традиционалистское, правда, по разным мотивам. Оппозиции тоже было довольно трудно воевать против него: ведь президентская форма правления -- их собственное предложение. Поэтому выступления "межрегионалов" на съезде по существу вопроса были более или менее лояльными, хотя логика борьбы толкала на поиск и выпячивание спорных моментов. Их было два -- способ избрания Президента и совмещение постов руководителя партии и государства. По ним и развернулись на съезде основные баталии.

За безотлагательное избрание Президента на съезде мы выступали скорее по прагматическим, чем по принципиальным мотивам, да и конституционная норма предусматривала всенародные выборы. С точки зрения их возможного исхода особых сомнений не возникало: должен был победить Горбачев. Просто в сложившейся в стране ситуации было крайне нежелательно проводить избирательный марафон, взвинчивать страсти, отвлекать внимание от острейших насущных проблем, усугублять нарастающий хаос. Обстановка требовала более короткого и эффективного решения, чтобы побыстрее выбраться из управленческой сумятицы и рыхлости, которую уже окрестили параличом или вакуумом власти.

Голосование по этому вопросу, сопровождавшая его дискуссия явились кульминацией съезда. В перерыве перед голосованием Примаков, Яковлев, Лукьянов и я порознь и вместе убеждали Горбачева сделать хотя бы небольшой шаг навстречу оппозиции, согласившись на сокращение срока полномочий первого Президента, избираемого съездом, до трех или четырех лет. Терзали серьезные опасения за исход голосования: ведь решения по конституционным вопросам требуют квалифицированного большинства. Но Горбачев был непреклонным. Напряжение достигло апогея, ибо на карту было поставлено очень много.

Тут большую роль в поддержку выборов первого Президента съездом сыграли выступления Залыгина, Яковлева, Лихачева. Неожиданно для многих за это выступил Травкин и, что уж совсем оказалось сюрпризом -- Собчак. Исход дела был решен -- рубеж в 2/3 голосов превышен с перевесом всего в 43 голоса.

В последующей политической борьбе вопрос о способе выборов Президента не сошел с повестки дня, возвращение к нему активно использовалось оппозицией для подрыва позиций Горбачева, особенно после всенародного избрания президентов РСФСР и других республик. Можно ли считать, что тут была допущена ошибка? Да, в контексте последующего развития событий было бы правильней иметь всенародно избранного Президента СССР. Его власть была бы прочней, было бы значительно трудней развалить Союз, легче было бы предотвратить тиражирование президентских должностей в стране.

Но, как говорится, "знал бы, где придется упасть, соломки бы подстелил". Тогда волновало другое -- как быстрее с помощью президентской власти предотвратить нарастание кризисных тенденций, укрепить правопорядок, стабилизировать ситуацию. Не вышло. Очевидно, все-таки надо было прогнозировать и худшие варианты.

Не менее остро на съезде, да и в обществе дискутировался вопрос о совмещении партийных и государственных постов. На Горбачева оказывалось сильнейшее давление. Оно особенно усилилось после избрания его Президентом. Тут, пожалуй, сомкнулись интересы "межрегионалов" (позднее -- "демороссов") и крайних партийных консерваторов. Первые "спали и видели" отделение Президента Горбачева от партии, чтобы лишить его серьезной политической опоры, поставить его в зависимость от себя. Вторые мечтали об избавлении партии от перестроечной заразы. На партийных пленумах все назойливей муссировалась тема о том, что Горбачеву трудно совмещать руководство партией и государством, что он забросил партийные дела, но при этом почему-то никто не ставил вопрос о его отставке с президентского поста...

Смыкание разнородных сил на позиции несовмещения партийных и государственных постов серьезно осложнило ситуацию на съезде вокруг этого вопроса и отразилось на результатах голосования поправки к Конституции, запрещающей Президенту занимать другие политические и государственные посты. Поправка не была принята, ибо не набрала квалифицированного большинства, но за нее было подано 1303 голоса из 1974 при 607 против. Вот насколько остро стоял этот вопрос!

У меня и тогда, и позднее была совершенно четкая и ясная позиция: ни в коем случае сейчас не идти на разделение постов. Эту точку зрения я высказал в своем выступлении на третьем съезде, ее я отстаивал на всех публичных встречах, во всех дискуссиях, в которых мне пришлось участвовать. Горбачеву я говорил, что его отход от руководящей роли в партии не может не иметь в нынешних условиях губительных последствий и для президентства и для самой партии. Партия может оказаться под контролем консервативных сил, ее реформирование, только начавшись, будет прервано, возникнет противопоставление партии и президентской власти. Лишившись же политической опоры, да не имея к тому же президентских структур на местах, президент не продержится и трех месяцев, ибо ни новые демократы, ни консервативная партия его терпеть не будут.

Путь один -- оставаясь и Генеральным секретарем в партии, и президентом, осуществлять обновление партии на современных демократических основах, в рамках гражданского общества и правового государства. Путь нелегкий, но другого не дано, если мы хотим избежать анархии и разложения. К сожалению, эта возможность оказалась нереализованной.

Глава IV

Кризис партии

Как ускорить перестройку в партии. -- Платформа ЦК КПСС или "Демплатформа"? -- На авансцену выходит российский фактор. -- Последний съезд КПСС. Как ускорить перестройку в партии

Уже первый Съезд народных депутатов показал необходимость ускорения и углубления перестройки партии, которая начала отставать от процессов, происходящих в обществе. Руководство партии по-прежнему выступало инициатором демократической перестройки, а сама она все более погрязала в самоанализе, обостряющейся внутрипартийной борьбе. Многие ее звенья, особенно на областном и районном уровнях, стали превращаться в тормозящую силу. В аппарате партии, в том числе в ЦК, зрело глухое недовольство переменами. КПСС входила в трудную для себя полосу вставала перед выбором: или обновить себя или оказаться перед угрозой распада.

Еще за год до этого лишь 10--15 процентов опрашиваемых в ходе социологических исследований заявляли об утрате надежд на способность партии осуществить перестройку, а сейчас таких ответов было уже 35 процентов. Негативные суждения о работе ЦК компартий республик, крайкомов и обкомов партии, горкомов и райкомов высказывало еще большее количество людей -около 60 процентов опрошенных. Эти настроения, естественно, не могли не находить отражения в прессе. Особенно жесткой критике подвергался партийный и государственный аппарат, что еще более взвинчивало страсти.

Стали раздаваться требования чуть ли не немедленного созыва чрезвычайного съезда КПСС. В подавляющем большинстве случаев они исходили от партийных функционеров, не принимающих перестройку, не способных на коренные перемены, явно или тайно осуждающих линию горбачевского руководства. Они надеялись, что съезд отвергнет эту линию и вернет все на круги своя. Но с идеей чрезвычайного съезда, очевидно, не задумываясь над ее последствиями, носились и радикально настроенные реформаторы в партии. Результат чрезвычайного съезда, по моему убеждению, тогда мог быть только один -поражение реформистских сил, консервативный поворот, возврат к старому.

Я чувствовал, как Горбачева мучает ситуация с партией. Он понимал, и я его в этом отношении поддерживал, что без партии не обойтись -- не удержать управление страной и не осуществить демократическое обновление общества, сопряженное с крутой ломкой общественных отношений. И в то же время видел, что для этого нужно коренное обновление самой партии, а оно наталкивается на упорное сопротивление и даже контрнаступление консервативных сил.

После XIX партконференции прошел лишь год. Потенциал ее решений еще не был исчерпан. Для нового съезда надо было наработать сумму новых идей, создать новый программный документ, пересмотреть устав, выработать линию социально-экономического развития страны на предстоящий пятилетний период. Иначе говоря, нужно было сформировать такую мощную идейно-теоретическую и политическую платформу, которая позволила бы на новом этапе сплотить партию или во всяком случае ее основной массив вокруг перестроечных целей и задач.

К этому мы не были готовы. Требовалось время. И не только для того, чтобы подготовить доклад и резолюции, а прежде всего для того, чтобы произошел поворот в массовом партийном сознании в пользу глубоких демократических перемен или во всяком случае более или менее четкое размежевание.

Не терпели отлагательства и очередные дела. Полным ходом шла подготовка Пленума по вопросам национальной политики партии. Общество ждало ответов на самые животрепещущие вопросы в этой области, критической переоценки традиционных подходов, чтобы найти ключ к решению острейших межнациональных конфликтов, которые сотрясали страну. На очереди дня -- изменения Конституций союзных республик, проведение выборов народных депутатов республик и местных советов, формирование органов власти и управления на местах. И, конечно же, экономическая реформа, которая все более глохла под воздействием консерватизма и популизма, под ударами политической борьбы, а ситуация в стране продолжала ухудшаться.

Исходя из всего этого и была выработана позиция приблизить проведение партийного съезда, но провести, как полномасштабный очередной форум, используя его подготовку и проведение для активизации и сплочения прогрессивных перестроечных сил.

Предполагалось усилить работу по передаче реальной власти Советам и превращению партии из ядра государственной власти в общественно-политическую организацию, освободить партийные органы от вопросов, входящих в компетенцию государственных органов, не позволять соответствующим руководителям прикрываться партийными решениями и уходить от ответственности, не настаивать на замещении одним лицом постов первых секретарей партийных комитетов и председателей советов.

В головах партийных кадров много ностальгии по прежним временам, когда раздавались команды и указания по всем направлениям общественной жизни всем государственным и общественным организациям, хозяйственным органам, и они безоговорочно исполнялись ими. Все сильнее проявлялось противопоставление центра и мест, звучали обвинения в адрес центра за недостаточность или даже отсутствие ясных и исчерпывающих директив, за критический настрой в средствах массовой информации.

Надо было продолжать настойчивые усилия, чтобы шаг за шагом преодолевать старые привычки и стереотипы, перемалывать их, переплавлять в горниле новой общественной практики.

С учетом того, что проблемы перестройки партийных структур и партийной работы оказались в эпицентре событий и общественных дискуссий, было решено провести совещание первых секретарей ЦК республиканских компартий, крайкомов и обкомов партии. Оно состоялось 18 июля.

Горбачев произнес реформаторский, но хорошо сбалансированный доклад. Что касается выступлений, то наряду с прежними, твердокаменными мотивами, хорошо известными по апрельскому Пленуму и прозвучавшими на сей раз из уст Бобыкина (Свердловск), Масалиева (Киргизия), Месяца (Московская область), заметными оказались и серьезные подвижки в сторону реализма у Назарбаева, Володина (Ростов) и других. Сравнительно спокойным оказалось выступление Лигачева, но зато поразил всех Рыжков. Практически ничего не сказав о деятельности возглавляемого им правительства, о нарастании кризиса в экономике, о планах и намерениях по предотвращению ее развала, он обрушил тяжелую критику на партию и, что уж совсем странно, на Политбюро и Генерального секретаря. Причем, это не было похоже на самокритику, а скорее походило на взгляд со стороны. Долго еще после совещания вспоминали этот демарш Рыжкова (что бы это значило?), много ссылок делалось на его выступление представителями ортодоксальных сил в партии.

Не вступая в открытую полемику с Рыжковым и другими ораторами, я в своем выступлении говорил о взаимодействии экономических, политических и идеологических факторов, приведших к нынешней сложной ситуации в стране, о неправомерности попыток все свалить на центр, на средства массовой информации, о перестройке идеологической работы. А на заседании Политбюро, обсуждавшем итоги совещания, я поднял вопрос о том, что в критике и оценке деятельности руководства со стороны членов Политбюро должны соблюдаться определенные этические нормы: это следует делать прежде всего в рамках самого Политбюро, для чего, по моему мнению, есть все необходимые условия. И только в том случае, если это не дает результата, апеллировать к более широкой аудитории.

Никто из коллег эту тему не затронул, хотя в кулуарах она бурно обсуждалась, никто не отреагировал на мое замечание ни в плане поддержки, ни в порядке возражения. Самое удивительное, что даже Лигачев, который не упускал случая "поправлять" главу правительства, на сей раз прошел мимо. Я думаю, в отношениях между ними начались перемены, на почве критического отношения к Горбачеву наметилось определенное сближение. Не "вышел" на эту тему напрямую и Генсек. Ему тут было просто не с руки, да и, вероятно, между ним и Рыжковым состоялось какое-то объяснение.

В августе во время отпуска (я проводил его в Мухалатке неподалеку от Фороса, где, по-моему, первый год отдыхал Горбачев) по телефону шел регулярный обмен мнениями относительно намеченного на сентябрь обсуждения проблем национальной политики партии на Пленуме ЦК КПСС. Генсек вынашивал план нового существенного обновления Политбюро и Секретариата ЦК, советовался по конкретным лицам, в частности, по партийным руководителям Украины, Москвы, Ленинграда. Тогда же впервые возникли фамилии будущих секретарей ЦК Гиренко, Шенина, Манаенкова и других.

Я предложил на этот раз привести в действие главный резерв -коллективную отставку Политбюро, чтобы развязать руки Генсеку в формировании нового состава Политбюро. У меня не было сомнений в том, и что его полномочия будут подтверждены, и именно ему будет поручено сформировать новое Политбюро. Можно было бы упразднить Аграрную комиссию и аграрный отдел в ЦК, существование которых наряду с соответствующими подразделениями по социально-экономическим проблемам выглядит анахронизмом. Зато создать комиссию и отдел по межнациональным отношениям.

Михаил Сергеевич, рассуждая обо всем этом, высказал опасение, что при полном переизбрании Политбюро, за чертой может оказаться Яковлев. Я добавил, что и меня может не миновать подобная участь, и тем не менее такой шаг может оказаться при определенных условиях необходимым и оправданным.

По поручению Горбачева написал и направил ему записку по вопросам, связанным с досрочным созывом XXVIII съезда КПСС. В ней предлагалось принять на предстоящем Пленуме решение созвать съезд в октябре следующего года, т. е. на 4-5 месяцев раньше уставного срока. В целях развертывания в партии и стране предсъездовской дискуссии заблаговременно опубликовать политическую платформу ЦК КПСС, а по итогам ее обсуждения принять на съезде программный документ, а также новый Устав КПСС. К принятию новой Программы мы еще не готовы, да и не время погружать общество в умозрительные рассуждения о фазах коммунистического общества, о мировом революционном процессе и т. д. Не удастся ограничиться и частичными изменениями действующей программы, которая и без того является "новой редакцией". В этом духе и было в дальнейшем принято постановление на сентябрьском Пленуме.

Подготовка Пленума -- доклада Горбачева, концептуального документа о национальной политике партии велась в Ново-Огареве по традиционной схеме. Вместе с Горбачевым там были Яковлев, Шахназаров, Фролов, Болдин и я.

В напряженный, но размеренный ритм работы тех дней вторглась история с перепечаткой в "Правде" статьи итальянской газеты "Репубблика" о пребывании Ельцина в США. Текст статьи в переводе на русский язык попал в Ново-Огарево в одной папке информационных материалов ТАСС 14 сентября. Почитали, посмеялись и после некоторых колебаний пришли к выводу, что эту дешевку перепечатывать в нашей прессе не следует -- она дискредитирует страну. Такая точка зрения была доведена мною до руководства Идеологического отдела. Впоследствии мне доложили, что некоторые газеты, в частности, "Советская Россия" обращались в отдел с предложением опубликовать статью, и им посоветовали воздержаться от такого шага.

Каково же было мое удивление, когда, раскрыв утром 18 сентября "Правду", обнаружил в ней злополучную статью! Выступая в тот день в АОН, я был буквально засыпан вопросами по этому поводу. Я чувствовал, что моим пояснениям далеко не все верят, и только довод о том, что публикация скандальной статьи --это ошибка, дискредитирующая страну, недопустимый метод полемики, заставил слушателей подзадуматься над случившимся.

Обо все об этом было сказано и Афанасьеву, а публично на следующий день Горбачев заявил об этом на Пленуме ЦК. Случай этот еще раз показал, что руководство "Правдой" со стороны главного редактора ослаблено и что тут нужны перемены. Впрочем, и сам Афанасьев это видел и ждал, когда вопрос перейдет в практическую плоскость.

Эпизод с перепечаткой в "Правде" статьи из итальянской газеты был не единственным отзвуком на заокеанское турне Ельцина. Через некоторое время мне позвонил Ненашев и сообщил, что Гостелерадио располагает видеозаписью нашумевшего на Западе выступления Ельцина в США, в котором он предстает в весьма своеобразном виде. Оказывается, это его лекция, прочитанная в Балтиморе. Как быть, ведь об этом факте широко известно зарубежной, а теперь и советской общественности? Мне рассказывали о таких передачах люди, приехавшие только что из Европы и США. Я высказал мнение, что надо обязательно предварительно сообщить о показе самому Ельцину.

После телефонного разговора Ельцин приехал в Останкино и сам просмотрел запись. Возразить тут было нечего. И единственно, что он попросил, так это показать не только это выступление, но и другие сюжеты о его пребывании в США. Что было и сделано.

А потом пошли объяснения -- выступал-де Ельцин в утомленном от бессоницы состоянии после того, как наглотался снотворных таблеток, но ведь от снотворных таблеток люди приходят в заторможенное, а не в возбужденное состояние. Затем появилась новая версия насчет эффекта "буратино", что, дескать, запись была сознательно искажена и ей придан карикатурный вид. Последовали официальные опровержения представителей Гостелерадио и разъяснения о технической невозможности такой операции. В общем-то к этой теме не стоило бы возвращаться, но версия об эффекте "буратино" повторена в книге "Исповедь на заданную тему"...

Пленум ЦК КПСС продолжался два дня 19 и 20 сентября. По докладу Генсека принято краткое постановление и платформа ЦК КПСС "Национальная политика партии в современных условиях". Мне пришлось достаточно много поработать над этим документом и до Пленума и в ходе его, вести работу редакционной комиссии и докладывать Пленуму ее предложения. Могу сказать, что получился грамотный, взвешенный, серьезный документ, но вот здесь, пожалуй, более, чем в каком-либо другом случае правы те, кто критиковал нас за опоздание или точнее -- за неумение работать на опережение. Процессы уже вскоре ушли за пределы тех формул, которые провозглашались в платформе, принятой Пленумом. Последовавшие события, в частности в Прибалтике, подтвердили это, обрекли документ на короткую жизнь.

Пленум в принципиальном плане высказался за приближение проведения очередного съезда партии. Весьма важными были и новые шаги по обновлению партийного руководства. Освобождены от своих постов в Политбюро и Секретариате Чебриков, Щербицкий, Никонов, Соловьев, Талызин в связи с уходом на пенсию. Новыми членами Политбюро стали Крючков и Маслюков, кандидатами в члены Политбюро Примаков и Пуго, секретарями ЦК Строев, Манаенков, Усманов и Гиренко.

Вот когда только закончился процесс обновления высшего эшелона партийного руководства. И вместе с тем в отставку по разным причинам стали уходить и некоторые выдвиженцы Горбачева. Произошла смена партийного руководства в Москве, Ленинграде, на Украине.

Уход Щербицкого был естественным. Я хорошо знал его еще в брежневские годы, общался с ним во время неоднократных поездок в Киев, участия в различного рода политических мероприятиях и конференциях. Владимир Васильевич был самостоятельным человеком, способным отстаивать свои позиции перед любым авторитетом, как это было, например, еще при Хрущеве, за что и поплатился в свое время.

С Брежневым у него были самые тесные, доверительные отношения, при его поддержке Брежнев решал самые щекотливые вопросы. Помню, как-то Щербицкий пригласил меня лететь из Киева домой на его самолете. Он вместе с несколькими лицами -- председателем Президиума Верховного Совета Ватченко, председателем Совмина Ляшко, секретарями ЦК КПУ Титаренко и Качурой -направлялся на Пленум ЦК. В полете Владимир Васильевич в разговоре со мной (остальные почтительно держались в стороне) вдруг начал критиковать Подгорного, в то время всесильного Председателя Президиума Верховного Совета СССР, говорить о неправильном поведении его родственников на Украине и т. д.

Я был немало удивлен, но секрет назавтра раскрылся -- на Пленуме был поставлен вопрос об освобождении Подгорного от высших должностей и уходе в отставку. А роль забойщика отводилась секретарю ЦК КПУ Борису Качуре, доверенному лицу Щербицкого...

Давным-давно отношения с Украиной по партийной линии были довольно своеобразными. В единственной республике -- на Украине -- сохранялось свое Политбюро. На первого секретаря ЦК КПУ с какими-то крупными вопросами "выходил" лишь Генсек. В области Украины из ЦК, особенно минуя Киев, ездить было не принято. Щербицкий все это поддерживал, да его можно понять: Украина -- крупное государство с 50-миллионным населением, огромным экономическим потенциалом. Но при всем этом он был убежденным интернационалистом. Вел последовательную борьбу с "самостийниками".

Немаловажна и моральная чистоплотность этого человека, его личная скромность. Но возраст брал свое, силы уходили, преследовали болезни и вскоре после ухода на пенсию Владимира Васильевича не стало.

При проработке вопроса о его преемнике возникали фамилии Бакланова (по национальности он украинец и какое-то время работал, по-моему, в Харькове), Капто, Ревенко, Гуренко, Гиренко. Сам Щербицкий еще раньше готовил себе в преемники Качуру. А в итоге остановились на Ивашко, бывшем в то время вторым секретарем ЦК Компартии Украины. О нем я выскажу свое мнение несколько позднее, в связи с избранием его заместителем Генерального секретаря КПСС.

О смене московского руководства. Два года пребывания Зайкова на посту первого секретаря московской парторганизации в конце концов обнаружили неудачность такого решения. Лев Николаевич -- разумный человек, крупный специалист по оборонным вопросам, уверенно и свободно себя чувствовал в сфере промышленности, городского хозяйства и административных органов, но испытывал большие трудности, когда дело касалось идеологии, средств массовой информации и культуры, взаимоотношений с интеллигенцией, новыми общественными движениями.

Он довольно умело вел диалог с одним или несколькими собеседниками, беседу в узком кругу, но выходя на трибуну, терял эти качества, выглядел довольно стандартно мыслящим, лишенным элементарных ораторских данных.

По прошествии некоторого времени он стал перед Горбачевым ( об этом он мне тоже сказал) поднимать вопрос об уходе из Московского горкома, чтобы сосредоточиться на оборонных вопросах в ЦК КПСС. Начали подыскивать замену, что оказалось делом непростым.

Нужна была кандидатура из недр Москвы, третья подряд рекомендация из ЦК КПСС немосквича была бы наверняка отвергнута, как просто унизительная для Москвы. В процессе предварительных обсуждений назывались Вольский, Председатель Госстроя Серов, вице-президент АН СССР Лаверов, секретарь горкома Писарев, секретари райкомов Брячихин и Клюев и некоторые другие. А вопрос решился неожиданно просто, когда Горбачев решил обратится за советом и мнением сначала к членам бюро, а затем и Пленума горкома. Подавляющее большинство высказалось за Прокофьева. О других и слышать не хотели.

Нам казалось, для Москвы это не тот масштаб и не тот уровень, что будет больше тяги к партийной рутине, но не посчитаться со столь единодушным и категоричным мнением москвичей было сочтено невозможным.

Смена руководства московского горкома, приход Юрия Анатольевича Прокофьева на первых порах внесли определенное оживление в деятельность горкома -- началась более активная работа с другими общественными партиями и движениями, завязался диалог, первый секретарь смело шел на дискуссии. Однако совершенно неожиданно, где-то уже перед самым съездом, я думаю, под влиянием жестокого поражения московской парторганизации на выборах народных депутатов России и Моссовета, в позиции Прокофьева произошел перелом в пользу более догматичных, консервативных позиций, что и проявилось в его выступлениях на съезде и последующих событиях.

Пожалуй, еще более болезненной оказалась обстановка в Ленинграде. Соловьев не пользовался там авторитетом, его избрание было санкционировано и навязано сверху из ЦК, не обошлось тут без влияния Лигачева. Он мало общался с населением, особенно с творческой интеллигенцией, да и они не тянулись к нему. По своим настроениям был близок к консерваторам и традиционалистам, к тому же на нем постоянно был налет какого-то барства и высокомерия.

Нового первого секретаря обкома Бориса Вениаминовича Гидаспова я знавал еще в пору его молодости по работе в Технологическом институте имени Ленсовета, и тогда у меня сложилось о нем представление как о современном, эрудированном, прогрессивно мыслящем человеке. Наше знакомство возобновилось на Первом съезде советов, на котором Гидаспов не раз выступал как председатель мандатной комиссии.

Не припомню, у кого возникла мысль именно его рекомендовать первым секретарем Ленинградской парторганизации, но я ее поддержал. Гидаспов никогда до этого не был на партийной или государственной работе, но входил в бюро обкома как ученый, руководитель крупного научно-производственного объединения. Мне казалось, что он может действовать в духе времени, в русле перестройки, но, очевидно, не хватило сил противостоять общим настроениям в ленинградских партийных кругах, переломить их, выйти на диалог с новыми демократическими движениями. Мне пришлось несколько позднее -- в апреле 1990 года -- выдержать бурный натиск со стороны актива родной парторганизации, обвинявшего во всем центр и категорически возражавшего против рыночной реформы и т. д. Думаю, не случайно (хотя мне об этом, как ленинградцу, писать не так просто), именно в Ленинграде появились и Нина Андреева, и так называемый "инициативный съезд РКП". Гидаспов в конечном счете попал под влияние этих настроений, занял жесткую позицию партийного фундаментализма, которая приносила одно поражение за другим.

Положа руку на сердце, не могу не признать, что кадровые перемены на Украине, в Москве и Ленинграде складывались скорее под давление конкретных обстоятельству не как результат далеко идущей линии с учетом стратегических задач перестройки. В принципе нужны были руководители иной формации и по пониманию проблем, и по стилю мышления и практических действий, но таких не оказалось под руками, а на решительный выход за рамки сложившейся номенклатуры нам просто не хватило духу.

Генсек в разговоре со мной вернулся к теме организации работы Секретариата, распределения обязанностей между секретарями. Договорились о том, что два секретаря из числа вновь избранных на Пленуме при сохранении кураторства со стороны соответствующих членов Политбюро будут заниматься координацией партийной работы в РСФСР, Гиренко -- проблемами межнациональных отношений.

Речь шла о возобновлении регулярных заседаний Секретариата. Я предложил, чтобы его вели по поручению Генсека члены Политбюро в зависимости от выносимых на обсуждение вопросов. Чувствовалось, что с таким вариантом Генсек не очень согласен, но другого пока просто не существовало. Все эти вопросы были затем оговорены на ближайшем заседании Политбюро. Секретариат начал время от времени собираться и, главным образом, по вопросам организационно-партийной и идеологической работы и потому под моим председательством. Лигачев, и особенно Яковлев, как я и ожидал, отнеслись к этому довольно кисло, старались уклониться от заседаний, с остальными секретарями таких проблем не возникало.

В начале ноября на заседании Политбюро Горбачев поставил вопрос о форсировании подготовки XXVIII съезда партии с тем, чтобы уже в январе опубликовать проект предсъездовской платформы. Имелось в виду, что это может усилить позиции партии на выборах в республиканские и местные советы. К этому времени созрело предложение и о еще большем приближении партийного съезда, проведении его в мае -- июне следующего года. Платформа КПСС или "Демократическая платформа"?

Еще в декабре мною по поручению Горбачева была начата подготовка материалов к предсъездовской партийной платформе. Даны поручению ИМЛу (Смирнову), АОН (Яновскому), ИОН (Красину). Приглашал я также на персональной основе неординарно мыслящих людей, в том числе -- Лена Карпинского и Евгения Амбарцумова, просил их поразмышлять над концепцией предсъездовской платформы и получил от них интересные соображения. Был разговор на эту тему и с моим соседом по съезду народных депутатов и однофамильцем Роем Медведевым, но он сказал, что больше склонен к историческому жанру. Уже в канун нового года первый 80-страничный вариант был направлен Горбачеву.

В начале января Генсек собрал традиционную команду в Ново-Огарево. Тут выявились большие расхождения. Представленный материал по существу не обсуждался, было ясно, что он не очень-то воспринимается коллегами. Состоялся общий обмен мнениями о характере будущей платформы к съезду, смысла и тональности документа. Мое понимание его как обозначения последнего рубежа, с которого отступать уже нельзя ("просто некуда"), а потому документа максимально острого, откровенного и самокритичного, встретило возражения, прежде всего со стороны Яковлева: не надо, дескать, впадать в панику, говорить об отступлении, ведь мы, наоборот, наступаем и т.д. Это было началом разногласий с Яковлевым, которые затем стали проявляться все больше и больше.

Мое участие в дальнейшей работе над проектом платформы было ограниченным из-за поездки в Литву и занятости другими делами, да я и сам не стремился его активизировать, чувствуя иные подходы со стороны коллег. Сведение материала и финишную доработку вели Яковлев и Шахназаров.

Проект платформы нравился мне все меньше -- обтекаемость, литературщина, увлечение красивым словом в ущерб содержательности. Возник острый спор по структуре собственно программного раздела. Мне казалось, начинать его надо с того, что всего больше значит для людей -- с социально-экономических проблем, включая самые неотложные. Яковлев и другие -- чтобы начать с политических свобод. В итоге Генсек остановился на компромиссном варианте, предложенном Болдиным, и обратился ко мне, чтобы я его реализовал. Но я отказался, сославшись на то, что это противоречит моему пониманию. Наступили тягостные минуты, чего до сих пор никогда не бывало в нашей коллективной работе. Материал по экономической реформе я все же свел и к вечеру отдал Болдину.

В начале февраля состоялось обсуждение проекта Платформы на Пленуме ЦК КПСС. Он был созван в расширенном составе с участием руководителей республик, краев и областей, не входящих в состав ЦК, группы первых секретарей горкомов и райкомов партии, секретарей парткомов крупных первичных партийных организаций, руководителей министерств, центральных ведомств, творческих союзов и организаций, средств массовой информации, ученых, военных, группы шахтеров из некоторых угольных бассейнов. Обсуждение вылилось в широкую общеполитическую дискуссию, отразившую весь спектр позиций, взглядов в партии, начиная с радикально-деструктивных и кончая консервативно-фундаменталистскими.

Как и на предыдущих Пленумах, во многих выступлениях звучали мотивы неприятия перестроечных процессов, хотя на словах все заверяли в приверженности им. Характерным в этом отношении было выступление Бровикова, посла в Польше, а до этого длительное время работавшего в отделе организационно-партийной работы ЦК КПСС и вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Я хорошо знал его по работе в ЦК КПСС и в Польше. Это был способный, остро мыслящий человек, но насквозь пронизанный аппаратной "орготдельской" психологией брежневских времен. На его настрой, суровый и мрачный, по-видимому, повлияли также состояние здоровья после тяжелого заболевания и серьезные неприятности в семье. Но, конечно же, не это было главное. Аплодисменты, сопровождавшие выступление, красноречиво свидетельствовали о наличии в составе ЦК мощных сил, противостоящих Горбачеву.

Свои "десять требований" выдвинул Ельцин. Некоторые из них были вполне реальными (об отмене статьи 6-ой Конституции, о прямых выборах делегатов съезда), другие дискуссионными (отказ от принципа демократического централизма, признание самостоятельности фракций), третьи -- просто утопичны (ликвидация аппарата, подчинение партийных средств массовой информации только съезду или партийной конференции). Ельцин оказался единственным воздержавшимся при одобрении проекта Платформы. Мотив -- не учтены его десять предложений, хотя, по признанию Ельцина, документ и заключает в себе некоторые новые и прогрессивные позиции.

Несмотря на острые противоречия, все же возобладал конструктивный подход. Тон был задан докладом Генерального секретаря, который поддержали большинство ораторов. На сей раз выступили члены Политбюро, и это произошло не по предварительной договоренности, а потому, что всем было ясно значение данной дискуссии. У каждого из нас имелись свои оценки ситуации, разное отношение к обсуждавшемуся проекту, чем-то он каждого не удовлетворял, но надо было поддержать его в принципе, ибо от этого зависела судьба партии, идущей навстречу своему съезду.

Работа над проектом Платформы продолжалась и на Пленуме в рамках комиссии, созданной им во главе с Горбачевым. В ее состав вошли и мы с Яковлевым и Фроловым, но итоги работы комиссии было поручено докладывать не Яковлеву и не мне (видимо, Горбачев, учитывал мое неоднозначное отношение к проекту), а Разумовскому. В подготовительной работе он не участвовал, не знал всех тонкостей и предыстории вопроса, поэтому оказался в довольно трудном положении. Впрочем, обсуждением поправок руководил сам Горбачев, и вся тяжесть этой миссии выпала на него. О том, как это происходило, читатель может составить представление по стенограмме, опубликованной в "Известиях ЦК КПСС" за 1990 год, номер 3.

Наибольшее давление на проект шло в направлении ужесточения формулировок, восстановления привычных заходов и формул. Основное реформаторское содержание удалось сохранить, но текст приобрел некую лоскутность, создавая впечатление, что он делался двумя или даже тремя разными руками.

На заключительной части работы Пленума я не присутствовал в связи с визитом в Лондон во главе делегации Верховного Совета СССР, который до этого дважды переносился.

...Реакция на публикацию Платформы ЦК КПСС "К гуманному демократическому социализму" была неоднозначной: согласно проведенным опросам большинство членов партии отнеслось к ней положительно, но среди интеллигенции настроения складывались не в ее пользу. В дальнейшем, несмотря на усилия партийной пропаганды, ситуация в лучшую сторону не менялась, скорее, наоборот. В какой-то мере это можно объяснить влиянием альтернативных программ -- "демократической" и "марксистской" платформ, но, как мне представляется, главную роль здесь играли общеполитические настроения растущего недовольства партийным руководством.

"Демократическая платформа" все навязчивее преподносилась некоторыми средствами массовой информации, как чуть ли не образец демократизации партии. С большой помпой выступали ее авторы -- доцент кафедры научного коммунизма одного из вузов Лысенко и ректор Московской высшей партийной школы Шостаковский. Последнего я хорошо знал по работе в Академии общественных наук. Путь Шостаковского к "Демократической платформе" был, непростым. Он был помощником бывшего ректора АОН Иовчука, известного своими консервативными взглядами, сформировавшегося еще в сталинские времена. Потом стал ученым секретарем Академии, но вскоре после моего прихода в АОН был взят в Отдел организационно-партийной работы ЦК КПСС и "курировал" партийные учебные заведения, и уже оттуда был направлен ректором Московской ВПШ. Позднее мы встретились с ним уже в Фонде Горбачева.

Я был с самого начала принципиальным приверженцем диалога с представителями различных течений в партии и авторами альтернативных проектов. При моем участии были решены вопросы о публикации в партийной печати "Демократической" и "Марксистской" платформ, о приглашении на мартовский Пленум ЦК Лысенко для участия в обсуждении Устава партии (такая просьба была передана через Травкина). В числе немногих я голосовал за предоставление ему слова на Пленуме. Позднее, когда началась переработка программного документа к съезду, в комиссию и рабочую группу были привлечены представители различных течений, они были и в составе Редакционной комиссии съезда.

Настроения общественности, в частности, интеллигенции, я отчетливо почувствовал на встрече с коллективом Московского энергетического института 23 февраля, а затем на встрече с партийным активом Калининского района столицы. В МЭИ три часа держали на трибуне, из них 2,5 часа отвечал на вопросы. Многие касались сопоставления предсъездовской Платформы ЦК КПСС и "Демократической платформы". Мои соображения на этот счет выслушивались внимательно, но настороженно и недоверчиво. Аудитория была уже настроена определенным образом.

В чем суть вопроса, о чем шла речь? Прежде всего о несопоставимости этих программ. Проект ЦК КПСС дает изложение определенных позиций по всему кругу проблем, начиная с оценки ситуации и кончая вопросами перестройки партии. В альтернативном же проекте охвачены лишь вопросы партийного строительства, практически не затрагиваются вопросы экономической, социальной политики, проблемы межнациональных отношений, не говоря уж о международных делах.

Если же брать только одну эту область -- взгляд партии на саму себя, то в этих документах содержалось много сходных и созвучных посылок. Например, о переходе всей полноты власти от партии в руки демократически избранных советов, об исключении из Конституции законодательного закрепления руководящей роли конкретной партии, способах выборов делегатов на партийные конференции и съезды, а также партийных комитетов, бюро и секретарей.

К числу дискуссионных можно отнести вопрос конкретной трактовки демократического централизма, как принципа построения партии, соотношения вертикальных и горизонтальных структур. Кстати, мне пришлось соприкоснуться с некоторыми возникшими спонтанно горизонтальными структурами -- советом секретарей парткомов высших учебных заведений, конференцией секретарей партийных организаций учреждений Академии наук -- и убедиться в том, что это полезные и жизнеспособные формы политической деятельности.

Принципиальное же различие между двумя платформами по существу одно -об отношении к фракциям внутри партии. Наша позиция -- плюрализм мнений, полная свобода в отстаивании своих взглядов, возможность выдвижения альтернативных платформ, их пропаганды и отстаивания даже после того, как определилось мнение большинства и на его основе принято решение, обязательное для выполнения. Но без организационного оформления фракционных группировок со своей внутренней структурой и дисциплиной, отличных от общепартийных, иначе говоря-- без партий внутри партии. В новых условиях, при свободе организации новых партий такому подходу нет никакого оправдания, да в этом нет и никакого практического смысла: если не хватает сил и аргументов для завоевания поддержки со стороны большинства партии, выходи из нее, создавай новую партию -- ведь это же союз, сообщество единомышленников!

Представители "Демплатформы" вместо того, чтобы попытаться развернуть в дискуссии альтернативную программу по широкому кругу социальных проблем, сосредоточились на одном -- своем требовании свободы фракционной деятельности в партии. Они решили явочным порядком реализовать его, начали создавать организационные структуры в центре и на местах, проводить регистрацию своих сторонников, в том числе и не членов партии, принимать свои решения, рассылать эмиссаров на места. Это была, с моей точки зрения, ошибка, которая негативно отразилась на предсъездовской дискуссии, обрекла "Демплатформу" на неудачу.

В адрес ЦК пошел буквально поток писем, да и устных высказываний: куда вы смотрите, против единства партии начата открытая борьба, внутри нее создаются параллельные организационные структуры, для проведения работы против партии используется, как базовое учреждение -- Московская высшая партийная школа. Почему не принимается никаких мер? Не реагировать на эти настроения было просто нельзя.

Вопрос об отношении к "Демплатформе" возник на заседании Политбюро 22 марта. Предложения были высказаны разные, в том числе самые крайние: идейно и организационно размежеваться, осудить, не останавливаясь перед роспуском отдельных партийных организаций, которые высказываются за "Демплатформу". Мои соображения сводились к тому, что в массе своей члены партии имеют смутное представление о "Демплатформе", как, впрочем, и о других вариантах программ. Надо опубликовать эти варианты, чтобы "Демплатформа" рассматривалась, как одно из предложений, а организационное размежевание нужно не с самой Платформой и не со всеми, кто к ней проявляет интерес, а с отдельными людьми, которые действуют фракционно, создают партию внутри партии. В результате обсуждения решено направить по этому вопросу Письмо ЦК КПСС партийным организациям и средствам массовой информации.

Генсек очень торопил, чуть ли не каждый день напоминал о Письме и вынес его на следующее заседание Политбюро через неделю. Оно было еще довольно сырым и несобранным. Я не успел предварительно ознакомить с ним даже секретарей ЦК. Но основная идея была выражена достаточно четко и ясно -надо разграничивать тех, кто рассматривает "Демплатформу", как орудие политической борьбы против партии, и массу коммунистов, которая, может быть, больше эмоционально, из-за неудовлетворенности нынешним положением поддерживает ее.

Проект Письма подвергся очень жесткой критике и практически был отвергнут из-за, якобы, слишком мягкого, недостаточно крутого подхода к оценке "Демплатформы", недостаточно ясной ориентировки партийных организаций на размежевание с ней. В таком духе выступили Лукьянов, Фролов и другие. Практически я остался один под огнем критики, но тем не менее отстаивал свое мнение, доказывая, что критерием размежевания в партии не может быть отношение к Платформе ЦК КПСС. Ведь это же проект, вынесенный для обсуждения. Поддержка коммунистом "Демплатформы" или другого альтернативного проекта не может служить основанием для его отторжения от партии. Иначе будет конец дискуссии, конец внутрипартийной демократии. О том, какой быть Программе партии, да и самой партии, может решить только съезд. Организационно-дисциплинарные меры могут применяться лишь к тем, кто нарушает партийную дисциплину, ведет борьбу против партии. Да и здесь надо проявлять осмотрительность, ибо нормы партийной жизни -- тоже прерогатива съезда.

И в дальнейшем работа над Письмом протекала в борьбе различных мнений и подходов. С его проектом было решено ознакомить руководителей республиканских и областных партийных организаций. Замечания с мест от парткомов шли преимущественно в направлении ужесточения постановки вопроса. А со стороны значительной части коммунистов и особенно партийной интеллигенции, реакция была диаметрально противоположной.

9 апреля на заседании Политбюро вновь возник этот вопрос. Генсек предложил не направлять Письмо, а ограничиться телеграммой с кратким изложением сути дела. Этот вариант был поддержан только Яковлевым. Видимо, это была его идея. Но она не была принята ввиду того, что дело зашло уже далеко и получило довольно широкую огласку.

А Лигачев, напротив, выступил за созыв специального Пленума с обсуждением проблем, выдвигаемых в Письме, имея в виду, что Пленум может решить вопрос и о размежевании путем исключения тех, кто поддерживает альтернативные программы. Это предложение было поддержано Рыжковым. Но большинство членов Политбюро выступили против Пленума ЦК партии, исходя из того, что сейчас надо проводить линию на консолидацию, а не на размежевание и раскол.

В общем, обсуждение было на сей раз, пожалуй, диаметрально противоположным тому, что на предыдущем заседании. По сути дела решено вернуться к тому подходу, в духе которого был предложен первоначальный вариант, подвергшийся разгромной критике. Возобладал здравый смысл. Оказали свое действие и импульсы снизу, настроения в широких партийных массах.

Спустя два дня, Письмо было опубликовано в печати. Как и ожидалось, оно обострило предсъездовскую дискуссию. Ортодоксально настроенные коммунисты, партийные руководители критиковали ЦК за то, что Письмо опубликовано, якобы, слишком поздно, что в нем недостаточно решительно оцениваются иные взгляды, отличные, по их мнению, от линии партии, не ставится вопрос о чистке ее рядов и т. д.

И, напротив, реформаторская часть коммунистов, особенно из числа инженерно-технической, вузовской интеллигенции, молодежи, восприняла Письмо, как отрыжку старого, как окрик, чуть ли не как призыв к расправе с инакомыслящими, идущий вразрез с демократизацией и реформированием партии. Оно однозначно истолковывалось, как результат давления со стороны право-консервативной группировки Лигачева, хотя он к этому имел не большее отношение, чем другие члены Политбюро.

Безусловно, этот шаг имел некоторые негативные последствия -- дал повод для раскручивания пропагандистского витка против партии и ее руководства, для обвинения его в сдвиге вправо. Но позитивные результаты опубликования Письма, на мой взгляд, все же перевесили неизбежные издержки. Не ограничивая свободы и остроты обсуждения идейно-теоретических проблем партии, оно поставило определенный предел деятельности по организационному расшатыванию партии, помогло предотвратить ее раскол.

Последующие события показали, что размежевание партии на этом этапе не дало бы положительного результата. Его линия пролегла бы между основным массивом партии и сравнительно небольшой ее частью из числа инженерно-технической и гуманитарной интеллигенции. Отколовшаяся от партии часть не составила бы серьезной политической силы, зато реформаторские тенденции были бы существенно ослаблены.

В дальнейшем работа над проектом Платформы и другими документами стала проходить в рамках Комиссии по подготовке к съезду партии, образованной Политбюро по согласованию с ЦК КПСС. Члены этой Комиссии были разделены на восемь рабочих групп, в числе которых была и группа из 15-ти товарищей по доработке проекта Платформы ЦК КПСС. Руководство ею было поручено мне. Затем эта группа была расширена за счет вновь избранных делегатов съезда -- до 45-ти человек.

Состав рабочей группы определялся таким образом, чтобы иметь проекции мнений с самых различных углов зрения, со всех уровней партийной структуры. Тут были и члены Политбюро, и руководители областных, городских и районных организаций, и большая группа секретарей первичных парторганизаций, и ведущие ученые-обществоведы, и руководители средств массовой информации, и представители творческой интеллигенции.

Работа была организована не по стандарту, сложившемуся ранее, когда документы готовятся узкой группой работников аппарата с привлечением специалистов, а затем предлагаются на подпись тем, кому это поручено. Рабочая группа с самого начала была именно рабочая. Каждый вносил свои предложения и по структуре, и по изложению основных проблем. Все это обсуждалось в обстановке большой заинтересованности, полной откровенности и непредвзятости.

К работе не формально, а в практическом, деловом плане были привлечены и представители альтернативных направлений. В частности, от "Марксистской платформы" активное участие принял Пригарин, от "Демплатформы" -- Богатов.