СТАТУС-КВОта

– Ты это серьезно? Кто ее сотворил?

– Никита Прохоров. Твой отец.. Я обещал чай с медом. Пора разжечь костер. Здесь это можно.

– Ашот, я нашпигован дикой небывальщиной. Добавь еще одну, авось не лопнет голова. Тот валун при входе в грот не сдвинут с места два бульдозера. А ты его – одним армянским плечиком…

– Пустую скорлупу яйца, насаженную на спицу, повернет и муравей.

– Пустую – да.

– Валун тоже пустой.

– Что-о?

– Его средина выжжена, как эта пещера. Идем чаевничать. Выходим затемно, под утро.

– Сколько осталось? – спросил Прохоров. Он задыхался. Грудь всасывала воздух, но в нем отсутствовал кислород.

– Видишь гребень? Еще с полсотни метров.

Они добрались до каменного гребня, когда предутренняя чаша небосвода, висевшая над скалами, набухла сочной краснотой – ткни пальцем, брызнет студеной сукровицей восхода.

В каких-то тридцати шагах от них стеной стояло, бушевало ливнем грозовое непогодье – незримая стена удерживала всю эту вакханалию на месте. Будто обрезанное гигантским тесаком ненастье просвечивалось вспышками зарниц, зигзаги молний били из этой стены в скалы, свинцовая феерия дождя секла шрапнелью низкорослый сгорбленный кустарник, размазывала по камням расхлюстанную жухлость трав. Но в нескольких шагах от грозовой вертикали – в их зоне – сияло сиреневое безмятьжье раннего восхода. Василий зачаровано, оторопеловпитывал в себя границу двух противоборствующих стихий. Спросил Ашота, не отводя глаз от стекло-стены, непостижимо отделившей их от беснующейся химеры:

 – Мы что… под колпаком? В аквариуме штиля?

– Бывает все наоборот: здесь громы, молнии и камнепады, а там вселенский рай.

– Где и когда бывает? И отчего зависит?

– Зависит от того: где турки, а где мы – отделался невнятицей Ашот. И круто сменил тему – зажмурься и ложись.

– Зачем?

– Поднимешься над гребнем – ударит по глазам.

…Ударило не по глазам. Скорее через них, в сердцевину враз воспалившегося разума.

Внизу у озера вздымался надо льдом надменно-черный корабельный нос. Махина гигантского судна угольного окраса впаялась в розовый восход. Она рвалась ввысь из ледяных объятий, из бирюзово -призрачной надскальной стыни. Окольцевали озеро неистово-изумрудные острова растительного буйства. Они светились кое-где янтарной желтизной: навис над Араратом поздний август и всё, способное плодоносить коротким приполярным летом этой высоты – плодоносило, сменив незрелую зелёность юности на жухлое бессилье увяданья.

– Лед в озере тает раз в десять лет – пробился к слуху Прохорова голос Григоряна – тогда судно всплывает и ползет на берег на два-три шага.

– Ноев… Ковчег!! – сквозь спазм в горле выхрипнул Василий.

– Он самый.

– Длиною… за сто метров…

– Сто пятьдесят на двадцать пять и на пятнадцать. И бортовой лацпорт его – шесть метров. Размеры больше, чем у крейсера Авроры. Подобный грузовой класс судов – «RO-RO», по русски «Вкатывай-выкатывай» с таким бортовым лацпортом появились в мире года четыре назад. Но из металла. А деревянных, как этот Ковчег, с его размерами нет до сих пор. Кишка тонка у нынешней цивилизации. И, по прогнозам корабелов, они не могут появиться в этом веке: у нас нет технологий для построения таких судов. И не растут уже такие деревья.

– Так значит … весь библейский миф – реальность: Потоп, Ковчег, где всякой твари по паре, Ной с тремя сынами…

– Те твари, что тебя одолевали, потомки Африканской фауны, выпущенной с Ковчега.

– Африканской?

– Ной, обученный ИМИ, строил это судно по ИХ чертежам на горе Килиманджаро, на высоте двух миль. Вся живность и геномо-банки были доставлены на Ковчег перед Потопом с предгорий и самой горы. Корабельный корпус сбит из килиманджарского олеандра, пропитанного смолою мумиё. Ной и команда лечились им во время плаванья от всех болезней. Она лечебна до сих пор и ценится дороже платины. За ней идет охота во всем мире.

...Они переступили зияющую шестиметровую прореху в борту корабля: лацпорт Ковчега. Первым вошел Ашот, струнно натянутый, наизготовку с арбалетом, как буд-то ждал засаду. За ним Прохоров. Он ощутил вдруг, как его плоть, прорвав собой тысячелетние завесы времени, растворяется в чужом, не Араратском измерении. Ледяную чужеродность источало все: надменно, отторгающе взирали на двух гномиков загоны-клети для давно истлевшего в веках зверья. Просмоленная массивность бревен метровой толщины, семиметровой высоты и всаженные в них кольца из тускло-желтого металла безмолвным инфразвуком рокотали о давящем гигантизме допотопных мастодонтов, когда-то размещенных здесь. Скорее всего то был правид африканских слонов. Загоны чуть поменьше, литые, водонепроницаемые клети на дне трюма, тысячи отсеков, прилепленных к отвесной, вздымающейся в сумрак бревенчатой перегородке – все это наваливалось на сознание людей нечеловечески гигантскими масштабами работы создателей Ковчега, их сверхзадачей – спасти и уберечь от живоглотно-планетарного разлива не только основные расы человека, но и как можно больше Божьих тварей. Оцепеневшим в потрясении разумом Прохоров представил мегатонны бывшей плоти. Рогатое, копытное, пернатое, шерстистое зверье, вся эта буйная начинка трюма орала, верещала и рычала, от тесноты и вони, от бесконечной качки и ударов волн. Она ежесекундно гадила, просила есть, билась о стены клеток, ломала ноги, ребра, в бессильном страхе вгрызалась в просмоленные перегородки, стены клеток. За ними нужно было убирать, кормить и успокаивать, разделывать и расчленять погибших. Нечеловеческим терпением должны были обладать соратники Ноя, отобранные им в команду для этой работы… и если сохранились на земле их пра – наследники, несущие в хромосомах самоотверженность и самоотречение своих пращуров, то именно они явились для Христа бесценным генофондом, на коем проросло его воззвание к потомкам: «В поте лица своего ешь хлеб свой…»

– Ной разместил всю живность в носовом нижнем отсеке трюма. На среднем ярусе, над клетями шестьсот квадратных метров занимало хранилище кормов. И холодильники.

– Здесь… холодильники, без электричества?

Ашот чуть усмехнулся.

– Мы дикари в сравнении с НИМИ и с Ноем. Мы даже не на подступах к их био-технологиям. Едва лишь начинаем подбираться.

– И все-таки, чем холодить без электричества?

– Мы уже можем получать ток в океанических поселениях – на буровых. За счет разницы температур придонных и поверхностных слоев воды. Но Ной использовал другое, что проще и надежней – скатов, с вживленными в них попарно электродами Их нужно было лишь кормить и каучуком изолировать бассейн от корабля. Резервуар для этих плавающих батарей есть на второй палубе, под каютой Ноя.

– И где она?

– В корме, на третьей палубе. И там же тысячи ячеек микро-сейфов для хранения геномобанка африканской и планетарной фауны. ОНИ доставили его на Ковчег перед Потопом.

– И что, все цело до сих пор?

– Металл практически истлел, разъеден солью. Осталось дерево: пропитанные смолой ячейки. Здесь, в этом озере, вода лежит слоеным пирогом, под пресными есть соленые океанические слои. Они не смешиваются. И в каждом слое свои обитатели. Они законсервированы со времен Потопа и размножаются между собой. Гибрид от скрещивания океанических и пресноводных бесплоден, не дает потомства.

– Как мулл от лошади и осла?

– Как мулл. Как выродок от человека с обезьяной. Чем сохранялась чистота Божественных творений, не допуская межвидового уродства.

– Все, что вокруг… пока не переваривает разум. Об этом знают научные круги, политики, историки? Здесь был до нас какой-либо исследовательский десант или экспедиция?

– Армяне сюда ходят сотни лет. Каталикос Симеон Еревацици при встрече с царицей Екатериной II передал ей в дар кусок обшивки корабля, пропитанный целебным мумиё. Многие предметы с Ковчега хранятся в Эчмиадзине.

– А русские здесь были?

– Ковчег увидел с самолета ваш летчик Росковицкий в шестнадцатом году. Его рапорт прочел Николай II и снарядил экспедицию. Она работала здесь почти полгода. Ковчег был полностью изучен: размеры, образцы обшивки и перегородок, особенность конструкции, кости и шерсть животных. Ковчег был сконструирован по образцу намокшего бревна иль айсберга – девять десятых под водой. Над океаном возвышались короткая мачта и вентиляционные устройства. Валы катились через палубу без сопротивления, автоматически захлопывая крышки вентиляций. Лишь потому корабль уцелел за годы плаванья.

– Пока работала экспедиция Росковицкого, в России произошел Октябрьский переворот. Материалы экспедиции попали к Троцкому. И без следа исчезли. Потом стали исчезать участники экспедиции… а в 21-м Троцким и его комиссарской бандой Арарат был передан младотуркам – единокровным иудеям и подельникам троцкистов.

– Т-твою м-мать… Где Троцкий – там всегда кровавая дыра распада. А после Росковицкого здесь были?

– В 47-м сюда вломились американцы с турками и водолазами. И стали раздирать Ковчег: выламывали доски, сдирали остатки сохранившихся металлов из геномо-сейфов, выпиливали образцы материалов из штурвала и лопастей рулей…

– С-с-скоты!… Отбросы бандитской Европы, без своей истории… Горбатого могила исправит!

– На следующий день на них обрушилась лавина камнепада, поднялась снежная буря. Из двадцати шести этих уродов издохло восемнадцать, в том числе шесть турок… и янки в панике смылись. С тех пор на каждую экспедицию рушатся лавины и камнепады. Незваных здесь жалят змеи, скорпионы, бьют молнии и ливни – как в этой стене за зоной. А на десерт – кусают и таскают продовольствие гиеные собаки…

– Ну и что турки?

– У них, наконец, хватило мозгов больше не зазывать сюда непуганых дебилов из-за океана и прочих европейских недоумков. Правительство закрыло доступ к Ковчегу. Официально разрешены были его поиски по отвлекающему туристическому маршруту: от Хамадана до Ахора, через Ахорское ущелье – к ледяному языку. Он спускается к глетчеру Абих II. Там стопятидесятиметровый водопад. Он обрывается вниз вдоль Черного ледника.

– К Ковчегу?

– К обросшей льдом скалистой глыбе, похожей на Ковчег. И экспедиции теперь приходят к выводу: все слухи о Ковчеге не более, чем миф. Нас это вполне устраивает. Те, кому положено по статусу побывать здесь, ищут контакт с нами. Или мы сами приглашаем их.

– Нужен особый статус личности, чтобы побывать здесь?

– Она должна быть встроена в систему планетарной гармонии, в заповеди Пророков.

– И кто здесь был?

– Махатма Ганди. Старший Рерих. Далай-лама.

– А из русских?

– Серафим Саровский. Вавилов. Пржевальский. Киров.

– А Сталин?

– О встрече с ним вопрос возник, когда он распознал главную этнозаразу и болезнь России, созрел до способов лечения ее. Но не успели: наступил 53-й, все оборвалось. Готовилось приглашение Георгия Жукова. Но он прогнулся под Хруща и протолкнул его в Генсеки. После чего ОНИ отменили приглашение. Теперь здесь ты. И заповедь для всех, без исключения: не разглашать того, что видел.

– Как можно перекрыть приступ болтливости даже у самых почтенных и молчаливых?

– Есть способ излечения подобных приступов.

– Киров и Вавилов…Я в неплохой компании. Еще бы избежать кончины, которая их настигала.

– ОНИ учли недоработки охраненья.

– Как…как все могло здесь сохраниться? По всему этому прошлись метлой тысячелетия!

– Как в Арктике, в Сибири находят мамонтов, еще вполне пригодных в пищу? Здесь схожий климат. Ковчег засыпан снегом девять месяцев в году. И он из просмоленного, не гниющего олеандра.

– Вокруг Ковчега желтизна созревших злаков. Все вызревает за три месяца?

– Бывает меньше. За два. Как в приполярной тундре. Идем. Пора работать.

…Они стояли по пояс в желтушно редком, клочками лезшем из земли диком злаке, уже налившем хотя и мелкий, но каменисто твердый колос: зернянка, полба?! Иль прародительница нынешних пшениц T. Timopheevi.?!

Смиряя ломившееся в ребра сердце, ощупывал и тискал в неистовом благоговении Василий колючие колосья.

– Она… родимая.?!

– Та самая. С тридцатью двумя хромосомами. С глубинной корневой системой в восемь-десять метров. Предполагаемая устойчивость в мучнистой росе и вирусу табачной мозаики на равнине 15-20 лет. Перепроверил трижды в Ереване и Ленинградском флоро-центре.

– Откуда она тут… во льдах, лавинах, в куцом двухмесячном лете… среди камней и скал?

– ОНИ создали ее перед прибытием Ковчега. ОНИ же высеяли рядом, кроме пшеницы, и корм для молокодающих – коров и коз. Мы зовем его Galega восточная. Неистребимый многолетник, нафаршированный протеинами и сахарами. Дает по триста центнеров уникальной кормовой массы с гектара и плодоносит без посева десять-пятнадцать лет. С ним рядом кукурузе делать нечего.

– Вон тот?

В пяти шагах от островка пшеницы размашистой и встрепанной куделью стеной стояла (по пояс!) травища с густым соцветием почти вызревших семян.

– Он самый.

– Ашот, дружище…великий армянин Ашот! Чем мне расплачиваться за царские подарки? – Пригнувшись, ладонями, щеками, всем лицом ласкал Василий драгоценный хлебный злак.

– Какие, к черту тут сады Семирамиды, Тадж-Махал… восьмое чудо света – вот оно! Великий дикоросс… вот с ним мы продеремся сквозь ханыг тупоголовых! Сквозь мразь член-корровского каганата – к свободной, сытой безотвалке…

– Рви колосья! – Вдруг стегнул командой сквозь зубы Григорян.

Василий дрогнул. Меловой бледностью наливалось лицо Ашота, истаивал с него загар. Подрагивал в руке наизготовку взятый арбалет.

– Ты что?

– Быстрей!! – Хлестнул тревогой Григорян.

Василий обернулся, отслеживая взгляд Проводника. Шагах в пятнадцати вздымался на дыбы оскаленный, косматый зверь. Он разгибался – бурый урод на фоне задранного носа Ноева Ковчега: медведь в два средних человечьих роста раскачивался, свесив лапы. Торчал из плеча его, из буро-слипшегося шерстяного колтуна обломок арбалетной стрелы. Сталистым, незнакомым голосом прорвало Григоряна. Надменно рубленые слоги на неведомом языке чеканили угрозу:

(«Ты сильный, наводящий страх. Но мы сильнее разумом и натянутой тетивой. Не нападай, глупец. В ответ получишь смерть» – санскрит)

Василий драл колосья… нащупывал, заталкивал в карман вслепую их колючую остистость – срывал, не в силах оторвать взгляд от чудовища на задних лапах.

Ашот закончил, оборвал тираду и Прохоров впитал каким-то шестым чувством: зверь понял сказанное! Его движения вдруг обрели холодную бойцовскую разумность. Он опустился на четыре лапы, отпрыгнул в сторону, затем еще раз, но уже в другую. Косматое уродище подскакивало, едва касаясь камней, таранило рассвет над озером рваными скачками – вперед башкой с прижатыми ушами. Оскаленная морда держала арбалет и Григоряна в перекрестье глаз, горевших раскаленными углями в провалах черепных глазниц. Ашот водил перед собой оружие такими же рывками, не выпуская из прицела зверя: траектория его прыжков стала пожирать пространство между ними. Зверь приближаясь, вел атаку с пока неуловимой для отстрела тактикой.

– Возьми и отойди! – Ашот дернул из ножен один из двух клинков, протянул Василию. Тот взял блистающую тяжесть лезвия за рукоятку. Стал отходить. Грудь заполнялась вязкой лавой ярости, на темени зашевелились, поднимаясь, волосы.

Швыряя тело в хаотических зигзагах, зверь приближался. Траектория его прыжков смещалась к Прохорову: исчадию пещер был нужен не Посредник – его гость. Познал это Василий предельно обострившимся чутьем, косматого стража притягивал карман, туго набитый колосьями, он нападал на похитителя реликвии: хлебо-ценности, проросшей из веков в сиюминутность.

Ашот, не опуская арбалета, притиснул ко рту ладонь. И розовую синь над просмоленным древом корабля проткнул зазывно-волчий вой. Василий замер. Едва осело эхо от зазыва, издалека вибрирующе отозвался свирепый квинтет собачьей стаи.. Медведь услышал. Будто ткнувшись в стену, замер, припавши к земле: вой стаи пронизал его куда более опасным предостереженьем, чем речь Проводника.

Отрывисто и сухо щелкнула тетива арбалета о металл. Стрела с змеиным шипом пронизав пространство, вонзилась и застряла в ребрах зверя. Взревев и изогнувшись, он цапнул пастью оперенное древко, сломал его. И кинулся вперед – к Василию.

…Василий уворачивался от хлещущих когтистых лап, отпрыгивал и перекатывался в кульбитах. Остервеневшая трехметровая махина пока не успевала за увертливым двуногим. Тот заскочил за глыбу валуна. Оскалившись, медведь раздумывал, с клыков тягучими струями стекала стекловидная слюна. Раскачиваясь над валуном, он собирался обогнуть его прыжком, когда под кожу, в мускул ноги вошло и полоснуло болью лезвие ножа – сзади напал Проводник. Зверь отмахнулся, задев ударом человека.

…Прихрамывая, кособокой иноходью гонял Василия пещерный страж пшеницы вокруг гранитной глыбы. Движения того заметно набухали заметной вязкостью изнеможенья. Оно застряло в мышцах похитителя свинцовой тяжестью и только что медвежьи когти достали человечью плоть, вспоров одежду на плече.

Зверь почти настиг свою добычу, когда на каменистое ристалище ворвалась стая. Пять лопоухих гиено-псов с клокочущим рыком насели на извечного врага. Младший в наскоках полосовал зад и ляжки зверя, хрипел, выплевывая клочья шерсти. Вожак и самка с двумя заматеревшими переярками вели фронтальную атаку, увертываясь от лап. Неуловимыми зигзагами мелькали перед зверем их тела, каленые нерастраченным охотничьим азартом.

Василий бросился к лежащему Ашоту, пал на колени. Тот, ерзая спиной по каменистому крошеву, стонал. Разодранные клочья комбинезона на боку под мышкой напитывались липко-красной клейковиной. Вспухали, лопались в углах губ бруснично-рдеющие пузыри.