Несколько дней в осенней тундре [СИ]

Последние двое суток я спала урывками, но спала так, как никогда в жизни мне не спалось. Кусочки сна приносили покой, и умиротворение в душу. Сон протекал сквозь меня, как холодные, прозрачные воды лесного ручья, что течет стремительно-плавно в ложе колышущихся трав. Я видела сквозь веки эти серебристые струи. Видела, как они завихряются вокруг камней, как образуют маленькие водопады, перетекая через преградившие им путь корни деревьев. Я слышала тихое журчание воды, и ловила блики солнечных лучей, проникающих отдельными прядями сквозь густую листву.

Иногда меня будило прикосновение, жадное и нежное, полное неутоленного голода. Я медленно выплывала из своего сна, до меня постепенно доходило, что лесной ручей — это не наяву, что у меня закрыты глаза и надо их просто открыть. Тело постепенно разогревалось, от жара другого тела, от этих рук, что медленно и осторожно мяли грудь, теребили соски, забавляясь их упругостью. Я открывала глаза, для того чтобы встретить взгляд-вопрос, взгляд-предложение, которому я не могла не ответить, не могла отказать. Мы занимались любовью, почти не разговаривая, обмениваясь улыбками, перебрасываясь шутливыми фразами, словно пытались спрятать друг от друга что-то высокопарное, словно пытались скрыть друг от друга, что же в действительности для нас значили наши действия. Мы занимались любовью с каким-то странным желанием подтвердить свое право на эту любовь, и словно не могли поверить друг другу и самим себе до конца, что это, наконец, сбылось, и происходит с нами.

Иногда я сама просыпалась от тянущего ощущения внизу живота, от неодолимого желания обладать этим телом безраздельно, сию минуту, и отдать взамен свое, безоглядно, и натыкалась на взгляд-улыбку, на взгляд-приглашение.

— Ты совершенно не спишь, — удивлялась я.

— Просто я не могу пропустить это зрелище — твой сон рядом со мной, — улыбалась она в ответ.

И тогда мои руки вновь отправлялись исследовать топографию местности. Мои губы бесцельно бродили по ее телу, застревая и впиваясь в него в самых неожиданных порой для меня самой местах. Но, судя по звукам, долетавшим до меня сквозь пелену животного желания, я находила интересные для нас обеих места.

Мы вылезали из постели за эти дни только для того чтобы принять ванну, одну на двоих, с чем-нибудь пенистым и душистым, или достать какие-нибудь закуски из холодильника. Мы не пили ничего крепче минералки, а в голове было состояние легкой оглушенности, и ощущение медленного вращения мира вокруг некой точки покоя, которая находилась на диване в однокомнатной квартире с окнами на белоснежные облака, плывущие в холодном осеннем небе.

Но больше всего мне нравилось, лежа на боку, чувствовать руку, обнимающую мою талию, чувствовать мягкое прикосновение груди и живота напротив своих лопаток и ягодиц. Тогда я выгибала спину, вжимаясь в это нежное тепло, и погружалась в состояние совершенного, беззаботного безмыслия…

— Почему ты мне все-таки написала? — тихо спросила она меня.

Я вздрогнула от неожиданности.

— Не знаю. Написала и все. Выперло, — улыбнулась я

— Столько лет прошло. Ты знаешь, сколько лет прошло?

— Я знаю. Я помню каждый день, — я повернула голову и встретила удивленный взгляд. Она лежала на боку, подперев голову свободной рукой и смотрела на меня сверху. — Я помню, как начинался и кончался каждый день.

Она с недоверием улыбнулась, в углах глаз стали видны лучики морщин:

— Рассветом и закатом должно быть?

— Как у правоверного намазом, все эти дни начинались и кончались мыслью о тебе, радость моя.

— Каждый день? — склонившись, она поцеловала меня в лоб. Ее губы мягко поползли по переносице, прихватили кончик носа, коснулись моих губ.

— О, нет! — взбунтовалась я неожиданно для самой себя, отворачиваясь и закапываясь носом в подушку, — Только, не это. Все, тайм-аут. У меня грудь вся изгрызена, у меня губы как у негра, у меня жуткий радикулит. И вообще, дамочка, что за африканские страсти в нашем умеренном климате.

— Тэээкссс! — протянула она голосом капитана обнаружившего бунт на борту, — Кто бы говорил, девушка, не вы ли давеча чуть не откусили мне клитор в пароксизме страсти, так сказать. И ничего, молчу, — она повернула меня на спину, приподнявшись на локте, нависла надо мной, взяв мое лицо в свои ладони, — Ну-ка, посмотри на меня.

— Ой-ой-ой, ну куснула один раз, один разок, ну и что убыло от вас, ну покажите мне, где от вас убыло, — затараторила я зажмурившись.

— Посмотри на меня, — сказала она каким-то странным, переливающимся, словно в глиссандо вверх-вниз по октавам, голосом, — Повтори, что ты сказала.

Я глянула в эти самые красивые в мире, самые удивительные серые с рыжими крапинками глаза и поняла, что она хотела услышать, и повторила:

— Я помнила тебя все эти годы каждый день. Я пыталась вылечиться от этой чумы, порвала и выкинула письма, все пыталась забыть тебя. У меня это почти получилось, я забыла твое лицо, забыла день рождения, год встречи, я стерла тебя из своей памяти. Но я помнила память о тебе. И ничего не могла с этим поделать. А ты? Ты помнила меня?

Она выпустила мое лицо и ткнулась головой в подушку.

— Ну почему, ты тогда не сказала мне ничего, — услышала я глухой голос у себя возле уха, — Столько лет… Столько лет без тебя, — я замерла, — Годы прошли без тебя. Лучшие годы. А могли быть годы с тобой. Ты знаешь хоть, сколько мне лет?

— Я… помню… что ты старше меня.

— Ххха — помню, — горько усмехнулась она, — Тут и помнить не надо, достаточно взглянуть на меня. Ну почему ты тогда промолчала?! Почему?

Я обняла ее за плечи, мы перекатились по разложенному дивану. Я оказалась сверху. Ее глаза были закрыты, из-под ресниц проступала влага. Я нежно целовала ее глаза, пытаясь губами промокнуть слезы, высушить эти соленые дорожки сбегающие из уголков глаз по вискам. Я осторожно убрала волосы с ее лба, гладила эти навсегда залегшие морщинки на переносице, расчесывала пряди волос, пропуская их сквозь пальцы. В темно-русых волосах, действительно, серебрились тонкой паутинкой седина. Она была старше меня на шесть лет.

— Я тебе один умный вещ скажу, — прошептала я ей на ухо, — Только ты не обижайся, ладно?

Она распахнула глаза, вопросительно глянув на меня.

— Я была непроходимой дурой тогда. Мне ведь было всего девятнадцать лет. Никакого опыта любви. Самое сильное за все детство и отрочество чувство — к учительнице литературы, — ее брови изумленно приподнялись.

— Да-да. К учительнице литературы. У нее были замечательные фиалковые глаза, когда она читала Маяковского. Это было весной. В окна лились потоки солнца, она стояла у окна, и читала классу "Облако в штанах" Маяковского. Я уже читала его раньше и, сжавшись, ждала, как она прочитает строчки с бранным словом — проститутка. Для меня это было бы крахом жизни, выговорить такое слово вслух. Я слушала, замерев, неужели она произнесет его? Господи, какой же это был класс? И вот она его произнесла — "Он выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома!" И я вдруг увидела, что у нее фиолетовые глаза. Весь остаток школьных лет я провела в мечтах совершить подвиг во славу ее. А она отчаянно ставила мне двойки, за ненаписанные сочинения. Терпеть не могла писать сочинения на заданную тему.

Я замерла, положив подбородок ей на грудь. Так бы и лежать не двигаясь, не думая. Хорошо-то как. Я медленно, как старая черепаха прикрыла глаза.

— Ну, а дальше что?

— Дальше? — все еще в образе черепахи, я приоткрыла один глаз, — Ничего. Школа кончилась, началась взрослая жизнь.

— А учительница?

— Ну, дамочка, что за вопросы. Муж, двое детей, девочки-близняшки. Да и я уехала вскоре из города.

— Ты что, никогда никого не любила? Ты не влюблялась в одноклассников, сокурсников, не целовалась в подъездах?

— Почему же? — я растянула губы в улыбке, продолжая изображать рептилию — Любила.

— И кто это был?

Я провела пальцем по ее лицу, словно прорисовывая линию ее профиля.

— Неужели трудно догадаться? Ты знаешь меня теперь лучше, чем наш участковый гинеколог.

Она приподнялась, подкладывая себе под спину еще одну подушку.

— Ты хочешь сказать, что это была тоже женщина?

— Я хочу сказать, что это была ты, — засмеялась я.

— Но у нас с тобой ничего не было тогда!

— Это было плохо заметно нынче?

— Но! — она замерла с каким-то беспомощным выражением на лице.

— Вот именно, второй, а может быть первый и последний, раз в жизни я влюбилась в завзятую картежницу, предмет обожания всего мужского населения санатория, душу дамского общества того же санатория, и преподавателя электротехники в миру. Везет мне на преподавателей!

— Но почему! Почему, черт возьми, ты тогда промолчала! Ведь был момент. Я помню. Я помню ту ночь! Каждую минуту, что ты лежала рядом. Я положила тебе руку на грудь. У тебя в глазах было тааакооее недоумение, что я готова была отрубить себе эту руку. Потом ты заснула, а я, не смея прикоснуться к тебе, только смотрела на тебя.

— Я тебе уже сказала. Я была дурой. Вообще-то это называется невинность. Но в девятнадцать лет она выглядит как дурость. Я понятия не имела о том, что между женщинами может быть что-то большее, чем дружба. Да и хоть бы намек с твоей стороны. Дама в состоянии развода, активный отдых в мужской компании, преподаватель института. Что я знала о тебе? Что в голове у тебя счетно-вычислительный аппарат, ты потрясающе точно просчитывала любую карточную игру, что ты пишешь кандидатскую диссертацию. Все. Себя я знала в те времена, правда, еще хуже.

— Ты была вся в черном, — мечтательно глядя в потолок, сказала она, — Черная потертая, с этакой бывалостью, кожаная косуха, черные джинсы, футболка, кроссовки. В лице бледность, в руках тонкая резная трость, легкая хромота. Аля Грушницкий на кавказских минеральных водах…

Я беззвучно засмеялась.

— Черное не может быть грязным, потому что оно черное. А трость мне однокурсники подарили, когда подержали в руках костыль, с которым я выписалась из больницы. Вот и все, — ответила я на ее вопросительный взгляд.

— Вот и все, — повторила она, — Я заметила тебя в самый первый день. Как только ты появилась в столовой. Ты прошла мимо моего столика и посмотрела на меня.

Я устроилась удобнее у нее на груди, положив руку под подбородок. Ее пальцы выписывали у меня на спине какие-то замысловатые узоры. Я чуть ли не мурлыкала от удовольствия.

— Не помню.

— Я тебя не впечатлила, — усмехнулась она и медленно прочертила ногтем большого пальца линию у меня на боку от бедра вверх. Вслед по прочерченному пути прокатилась горячая волна желания, захлестнув пенистым гребнем мозг. Сбилось дыхание, набатным колоколом бухнуло сердце в груди, — Знаешь, я привыкла, что на меня обращают внимание, в то время как мне самой нужны очень немногие, из желающих познакомится со мной. А тут. Это было, как удар.

— По самолюбию? — выдохнула я, пытаясь справиться с собой.

— Я не об этом, — покачала она головой, пристально глядя мне в глаза, с легкой улыбкой наблюдая за реакцией, затем вопросительно приподняла бровь, я с каменным выражением лица отрицательно покачала головой. — Ты прошла мимо моего столика, посмотрела на меня и не увидела. Я поняла, что не увидела. Было ощущение, что у тебя зрачки внутрь повернуты. Ты была настолько погружена в себя… Я стала наблюдать за тобой… Ты здоровалась с соседями по столику, на лице вежливое внимание, а глаза все так же повернуты вовнутрь и в лице какая-то отстраненность от происходящего. Мне вдруг стало очень важно узнать, что ты видишь, там у себя внутри. А потом ты внезапно улыбнулась… И все стало необратимо. У тебя улыбка, как у Чеширского кота, медленно проступает на лице, и всегда грустная. Весело ты улыбаешься, когда злишься…

— То есть ты вот так сразу поняла, что любишь меня?

— Вот так сразу. Я вообще девушка резкая.

— У тебя уже был тогда опыт? Ну, с женщинами?

— Был. Я бурно провела свою юность, всего хотелось попробовать.

— И как выглядел твой опыт?

— Это была однокурсница. Тихая скромная девочка из провинции. Ходила за мной тенью. Я долго не догадывалась, какие виды она на меня имеет. А девочка оказалась лесбиянкой, да с мазохистскими причудами. А я стерва была, и однажды трахнула ее прямо на парте в аудитории, в перерыве между лекциями. Не знаю, зачем я это сделала. Меня бесила, ее бессловесность, безропотность. Она едва успела соскочить со стола, как вошел преподаватель. Уверена, он слышал ее стоны. Ну и покатилось с того раза. Мы имели друг друга в самых людных местах. Риск быть увиденными вливал адреналин в кровь ведрами. Это было, наверное, самым привлекательным. Она ввела меня в круг подобных ей. Тогда ведь вся эта жизнь в глубоком подполье была.

— А как же муж?

— Это совершенно не мешало мне мальчиков любить, и флиртовать с ними отчаянно. Сейчас даже не знаю — была ли я по-настоящему влюблена, но захомутать первого красавца института для меня было делом чести. Очень быстро, но очень поздно я поняла, что за этой красивой вывеской ничего нет. Личности нет. К тому же, как выяснилось, он оказался в свою очередь разочарован в предмете своего завоевания ничуть не меньше моего. В общем, быстро разбежались к обоюдному удовольствию.

— А потом? Что было после нашей встречи? Ты выходила замуж?

— Нет. Мне одного раза хватило, чтобы понять, что это не для меня.

— У тебя были мужчины или женщины?

— Слушай, зачем тебе все это? — не выдержала она, — Кто бы ни был, я любила тебя одну. Погоди, я сейчас покажу.

Она выскользнула из-под меня, встала, подошла к компьютерному столу. Приподняв пластик, покрывавший столешницу, она просунула пальцы в щель и вытянула клочок бумаги. Я любовалась ее телом. Ей было уже сорок. Никакой дряблости, сильное, упругое, тренированное тело. Она двигалась раскованно, совершенно не стесняясь наготы. Я так не могла. Подойдя ко мне, она протянула мне этот листок, с каким-то смущением в лице. Я не сразу поняла, что это было, чье лицо. Несколько секунд узнавания. Это был мой портрет. Я вспомнила, как она просила меня сфотографироваться и я отказалась. Категорически не люблю фотографироваться. Я вдруг вспомнила ее фразу, в ту последнюю ночь, когда мы запровожались, и она предложила мне остаться у нее в номере ночевать. Она с тоской неверия в успех просила меня приехать на остаток каникул к себе в гости, и сказала: “ Это несправедливо, вся жизнь и всего двадцать дней счастья”. Господи, какая дура я была, все-таки. Я ни-че-го не поняла.

— Ты рисовала?

— Я… в самолете… когда улетала от тебя… Мне было очень плохо, — словно оправдываясь, ответила она.

Она все еще стояла возле дивана, разглядывая меня с высоты своего роста, потом медленно потянула с меня одеяло. Я неосторожно поймала ее взгляд. Та волна, что недавно прокатилась по телу, показалась мне легкой рябью, на поверхности пруда от дождевых капель. В этот раз меня накрыл с головой девятый вал. Я не сопротивлялась.

Когда сердце из горла вернулось в грудную клетку и, обстучав стенки, стало успокаиваться, я легла рядом с ней, положив голову ей на плечо. Она обняла меня, поцеловав куда-то в висок. Было слышно, как ее сердце еще выстукивало в груди латиноамериканские ритмы.

Я положила руку ей на грудь, было ощущение, что сердце бьется в ладони:

— Один мой знакомый поэт сказал про стук сердец — барабаны судьбы…

Она улыбнулась и сжала меня в объятьях сильнее:

— А другой, знакомый мне, поэт сказал про твои глаза —

Карие глаза. — Простор.

Степь. Бок о бок мчатся кони.

И сердцам в старинном тоне

Вторит топот эхом гор…

Я пристально глянула на нее и прочитала начало этого стихотворения:

Серые глаза. — Восход,

Доски мокрого причала.

Дождь ли? Слезы ли? Прощанье.

И отходит пароход…

Нашей верности года…

Вера и Надежда? Да!

Пой молитву всех влюбленных:

“Любим? Значит — Навсегда!”

— Бог мой! Никогда и ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой. Что мы наделали! Мы читали одних поэтов, слушали одну музыку, жили в разных концах страны и думали друг о друге. Что мы наделали…

Мы лежали, медленно остывая, постепенно приходя в себя после отчаянного безумия. Я бы не удивилась, увидев, как от нас валит пар. Я смотрела на нее. На верхней губе, на висках бисеринки пота, а в глазах отражалось окно и даже были видны облака, что плыли нескончаемой чередой по небу все эти дни. Я тоже стала смотреть в окно.

— Знаешь, когда я увидела тебя в первый раз?

— Когда?

— Это было на следующий день, после приезда. Шел дождь и светило солнце, мир искрился и переливался, в конце аллеи аркой стояла радуга. Ты спряталась от дождя под деревом. На тебе был белый плащ… — я замолчала.