Несколько дней в осенней тундре [СИ]

— То есть?

— Элементарно, Ватсон, — прогудела она мне в ухо, засмеявшись — я лесбиянка, неужели еще не дошло?

— Ты никогда не была замужем?

— За-кем, за-кем? — последовал ответ.

Мне стало страшно. Нормы приличия требовали дальнейших вопросов. Но мне стало страшно. Я совершенно не хотела знать как она жила до нашей встречи, чьи имена кричала, запрокинув голову. Вот это да, быстро я научилась ревновать.

В тот день лебеди так и не прилетели. До вечера мы провалялись на песке у костра. Я не могла остановиться, я хотела ее вновь и вновь, не успев кончить. И, надо сказать, находила полное взаимопонимание с противоположной стороны. Последний день озаглавился хмурым холодным утром. Темно-серые облака, набухшие то ли дождем, то ли снегом, нависли над землей, затянув небо сплошной пеленой. Вода в лужах превратилась в лед. Лед не таял и звонко ломался под ногами. Два часа пути к последней в нашем списке скважине мы провели в молчании. Уже на месте, когда я заглушила мотор, несколько минут мы продолжали сидеть, глядя прямо пред собой. Сердце разрывалось от неотвратимо надвигающейся разлуки. Это была главная и, пожалуй, единственная мысль в голове. Я пыталась осмыслить то, что произошло со мной за эти дни. Было еще нечто, о чем я боялась, но не могла не думать — это наше будущее. Наше ли оно? Что будет с нами дальше? С нами ли? Или только со мной? В голове была полная сумятица…

— Ну что выходим?

— Да конечно. Последний рывок — улыбнулась она.

Я вынула из кармана перчатки, протянула их Людмиле:

— Возьми.

— А как же ты?

— А мы уже привыкши… У меня брезентовые рукавицы под сиденьем валяются… Бери, я не замерзну, и потом не мне нониусы крутить, а какая точность и плавность стылыми пальцами?

— Спасибо.

Людмила надела мои перчатки, похлопала руками, засмеялась — они были большие ей.

— Это какой же номер? Ну-ка дай мне руку.

Она положила свою руку на корпус двигателя, перегораживающий кабину. Я накрыла ее ладонь своей пятерней, глянула ей в глаза.

— Ну что ты смотришь на меня глазами больного спаниеля. У нас день впереди. Это же чуть-чуть поменьше вечности. И еще ночь. У-у-у, деточка, я тебе обещаю очень интересную, содержательную ночь, — она высвободила руку и погладила меня по лицу.

Глаза у нее были грустные, в них сквозила растерянность. Я попыталась улыбнуться.

Съемку мы провели быстро, управились за несколько часов, работая молча и сосредоточено. Не успела я упаковать приборы и погрузить их в машину, как пошел снег, крупными хлопьями. Я присела на ступеньку машины, закурила. Людмила бродила по кочкам, время от времени наклонялась что-то собирая. Я задрала голову, снег мягко ложился на лицо.

— Какое сегодня число? Я с этим вашим сменами и вахтами счет дням потеряла.

Людмила стояла возле меня, протягивая мне на ладони клюкву.

— Двадцать второе сентября, — я взяла несколько ягод, сунула в рот и раздавила их языком.

— Рано в этом году снег.

— Да нет, в прошлом году так же было. Я запомнила. Двадцать третьего у родителей день рождения, я им звонила. У них там плюс двадцать было, а у нас здесь снег уже капитально лег, с сугробами…

— Как это у родителей? Они что у тебя в один день родились?

— Только с разницей в пять лет. Ты клюкву на зиму собираешь? Хочешь, я тебе ведро соберу и привезу?

— Не надо. Я ее все время у одной и той же бабушки возле универсама покупаю. Оставишь старушку без дохода.

Людмила присела ко мне на колени, я обняла ее, положив подбородок ей на плечо:

— Так бы сидеть и не двигаться.

Мы помолчали.

— Может, поедим? — спросила я

— Жалко, лебедей так и не увидела, — вздохнула она.

И в этот момент я услышала знакомый звук, подняла голову вверх.

— А вот они.

Низко над землей летели лебеди-кликуны, постепенно набирая высоту, пробиваясь сквозь снегопад. Они летели большим клином, перекликаясь тоскливыми голосами, словно плакали, прощаясь с этими суровыми краями, которые были их родиной. Людмила вскочила, отбежала от машины, спотыкаясь, не глядя себе под ноги, провожала взглядом стаю. Долго смотрела им вслед, смахивая снег с ресниц. Потом вернулась ко мне, подошла вплотную, обняла. Мы опять замолчали. Хотела бы я знать, о чем она думала в этот момент… Но она молчала…

Не открывая глаз, не вылезая из постели, не выглядывая в окно, я поняла, что на улице зима. Морозной стылостью тянуло от стен. Конечно, этот вагончик совсем не годится для зимы, тепло выдувает мгновенно, как только печь остынет. Надо будет напомнить шефу, чтобы за тот месяц, что меня здесь не будет, его утеплили монтажной пеной и обшили досками. И тамбур надо сделать, как в старом, иначе зимой я здесь околею. Старый вагон развалился два месяца назад от старости и бесконечных переездов. Я решила открыть глаза. Людмила не спала, она лежала на боку, разглядывала меня. Еще вялой со сна рукой я отсалютовала, и доложила:

— Рядовая армии любви Басова прибыла в ваше полное распоряжение, мэм.

Людмила грустно улыбнулась.

— Что грустишь? Что-то не так?

Я повернулась к ней лицом и непроизвольно поморщилась — ночь не прошла бесследно, соски лучше не трогать.

Людмила вдруг развеселилась:

— А ты как думала? Кому сейчас легко? Вот полюбуйся, — она откинула одеяло.

Надо думать, уши у меня были не просто красные, я предполагаю, что они у меня еще и светились.

— Извини, я не хотела, — ничего умнее в голову просто не пришло.

— Ты еще и сюда взгляни, — Людмила откинула одеяло дальше, откровенно любуясь

моими ушами.

Я потянулась к ней и кончиком языка провела по ее губам в просьбе пустить меня. Ее рот приоткрылся, и мы слились в долгом поцелуе, забыв, что мы живем, пока дышим.

— Должна ли я еще что-то сказать в свое оправдание?

— Должна. Ты не разу не сказала мне, любишь ли ты меня. Конечно, такие следы наводят на некие размышления. Но я бы хотела услышать.

— Не умею я красиво говорить, — пробурчала я, — тем более, о любви.

Улыбка медленно гасла на ее лице, оно опять становилось грустным.

— Я даже стихи про любовь не читаю, — оправдывалась я, — мне что-нибудь философское подавай, типа —

Отъезжу свое, отишачу,

Дождусь расставального дня,

В низине, под квак лягушачий,

Друзья похоронят меня.

продекламировала я, трагически заламывая руки.

Людмила захохотала, откинувшись на подушки. Часы показывали шесть тридцать. Я

осторожно прикрыла ее одеялом, убирая с глаз долой следы своего безобразия, учиненного этой ночью.

— Ты пока лежи. Я сейчас воду нагрею.

Я раздула угли в печи, добавив сначала бересты, потом пару поленьев потоньше, дождалась, когда огонь займется и положила еще поленьев, уже не выбирая. Вода в ведрах, оставленных накануне у двери, за ночь покрылась коркой льда. Одно ведро я поставила согреваться на печь, в другом проломила лед и вылила воду в рукомойник. Умылась, почистила зубы, потом намочила свое полотенце, сильно отжала, и растерлась им до красноты. Уже одетая, застегивая на руке часы, я подошла к окну и раздернула занавески. Ночью на землю лег снег. Пошло звучит, но иначе не скажешь — землю укрыл белый саван. Стало грустно. Вот и началась черно-белая графика зимы. И ждать больше нечего, кроме морозов, метелей, бесконечной ночи и воя ветра в трубе.

— Красотища какая, — сзади подошла Людмила, обняла меня за талию, прижавшись всем

телом, и выглядывала из-за моей спины в окно.

— Какая торжественная белизна. Я так люблю первый снег. Мир всегда как-то просторнее становится, воздух такой вкусный, и настроение праздничное…

Я погладила ее руки, сцепленные у меня на животе. Хотелось курить. Сунула в рот не зажженную сигарету, пососала ее, потом вернула назад в пачку.

— Закури, тебе же хочется.

— Буду волю тренировать. А ты совсем не куришь? И не начинала?

— Начинала, но ничего в этом не нашла. Курила, потому что весь курс курил.

Однажды, увидела себя, словно со стороны — сижу в компании себе подобных малявок, нога на ногу, в жестах небрежность, в лице утомленность жизнью — и удивилась сама себе — для чего играю, пытаюсь чем-то казаться. Так и бросила.

Я повернулась в кольце ее рук, обняла в свою очередь.

— Нагая, босая… Что ты делаешь…

— Буду закаляться. Буду как ты — ледяной водой умываться. Вот только зубы… Бр-р-р… Можно я их все-таки теплой водой буду полоскать?

— Вода, наверное, согрелась. Иди, обуйся.

Я намочила махровое полотенце и зашла в спальню.

— Давай я тебя оботру, — хотелось сказать буднично деловито но голос предательски сел.

— Давай… — и опять грустная улыбка на лице.

Растирая ее тело теплым полотенцем, я еще раз посмотрела на багровые отметины,

оставленные мною на ее груди, на внутренней стороне бедер и поймала себя на том, что глазам было стыдно, а в душе не было ни капли раскаяния от содеянного. Людмила ухватила меня за подбородок, повернула лицом к себе.

— Я запомнила твою самодовольную физиономию, Евгения Николаевна. Попадешься ты мне еще, я тебя так разрисую…

Лицо было суровое, но в углах рта пряталась улыбка и голос выдавал желание. Я опустилась перед ней на колени, молча вжалась лицом ей в живот. Она уперлась руками мне в плечи.

— Надо собираться, Женя. Во сколько вертолет обычно прилетает?

— Я приеду к тебе, — сказала я глухо, не отрывая лица — Скоро у меня вахта кончается, и я приеду к тебе. Пустишь?

— Даже, если бы ты этого не спросила, я бы ждала тебя. Я ждала тебя всю свою жизнь. Похоже, остаток жизни мне предстоит провести в этом же состоянии.

Лопасти вертолета уже начинали свой разбег, пилоты сидели в кабине. Я поправила на Людмиле воротник куртки.

— Я приеду. Мы увидимся.

Она глянула на меня своим пристальным, серьезным взглядом, улыбнулась и вдруг я увидела, как ее глаза наполняются слезами.

— Не плачь. Я люблю тебя. Не надо плакать.

Да пропади оно все пропадом, я встала на колени пред ее низким сиденьем и поцеловала ее в губы, медленно, словно у нас впереди была вечность, а не секунды до разлуки. С трудом оторвавшись от нее, я улыбнулась ей из последних сил, развернулась, поднимаясь с колен, что бы выпрыгнуть из салона и налетела с размаху на вездесущего шефа. У меня не было никакого желания вникать в подробности выражения его лица. Я спрыгнула на землю, вернее на доски вертолетной площадки и оглянулась. Шеф передавал Людмиле какие-то бумаги в прозрачной папке, о чем-то говорил с ней улыбаясь, потом пожал ей руку. Людмила отвечала ему, лицо сохраняло прежнее выражение холодной вежливости и внимания, но глаза… Ее глаза смотрели на меня и говорили со мной…Плавное скольжение закрывающейся двери. Я не выдержала и пошла прочь, не оглядываясь, не разбирая дороги — куда глаза глядят…

Через неделю, после отъезда Заславской, снег лег уже окончательно. Было сухо, солнечно и морозно. В воздухе искрилась снежная пыль. Мы с Папой летели в нашем УАЗике на совещание в Контору. Снежная крупа переметала дорогу. Вахта наконец-то кончилась, это был мой последний рабочий день. За неделю без Людмилы мы успели окончательно переехать на новое месторождение и даже забуриться. Всего неделя прошла, целая неделя без нее. Я улыбалась — совещание назначено на восемнадцать ноль-ноль, продлится, часа три, не меньше, если не больше. Значит, наверняка, для меня забронировали гостиницу. Шеф, наверняка, пойдет к себе домой, он был местный, и всегда в такие наезды в город уходил ночевать к себе домой, а я останусь предоставленная сама себе, со всеми вытекающими последствиями…

Для меня основная проблема, ворвавшись с трассы в город, успеть притормозить, чтобы не проскочить его насквозь, и еще, что бы не взлететь на “лежачих полицейских” возле нерегулируемых перекрестков. Шеф знал эту мою проблему и поэтому, едва на горизонте показались дома, скомандовал:

— Скорость тридцать.

— Побойся бога, Виктор Анатольевич, нам еще пылить и пылить.

— Скорость тридцать, — твердил он.

Так препираясь, я тихо сбавляла скорость, и к первому городскому перекрестку мы подкатили, можно сказать шагом, на сорока. Светофор переключился, по закону подлости, в последний момент, обрубая мне надежду успеть проскочить. Пришлось экстренно тормозить. Шеф привычно качнулся вперед-назад и пробурчал:

— Горбатого могила исправит.

Я совершенно некстати сияла, слушая в пол-уха шефа, в пол-уха веселенький мотивчик из приемника, вся в предвкушении встречи с Людмилой. Я выстукивала ритм по баранке и представляла, какое лицо будет у нее, когда она увидит меня, что я ей скажу, что она мне ответит. Перед капотом шли пешеходы. Взгляд упал на двоих. Мужчина и женщина шли, весело о чем-то разговаривая, ничего не видя вокруг. Он ее обнял за плечи, она счастливая прильнула, обхватив его. Он склонился к ней, заглядывая ей в глаза, она со смехом легко поцеловала его. Я всмотрелась. С грохотом, с оглушительным звоном мир взорвался, и его осколки посыпались с затихающим шорохом вниз. В каждом, как в кусочке зеркала, еще можно было увидеть какую-то картинку, осколок мира, что сиял и переливался всеми красками секунду назад. Но постепенно чернота и тишина поглощала все. Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Шеф стоял рядом с машиной, распахнув дверцу с моей стороны, и что-то говорил мне. Я посмотрела на него, силясь понять, но смысл слов не доходил. В уши ввинтился другой звук — сигналы машин, что стояли за нами на перекрестке. Шеф взял меня за запястье и опять что-то сказал, внимательно глядя мне в глаза.

— Отпусти руль, — дошло до меня.

Я посмотрела на свои руки, вцепившиеся в руль, на побелевшие суставы и попыталась это сделать. Медленно, с трудом пальцы разжались.

— Выходи, — скомандовал шеф и, развернувшись к тем машинам, что сигналили нам, злобно обматерил всю эту колонну.

Пересадив меня на заднее сиденье, он сел за руль и рванул с перекрестка. Я сидела, привалившись к дверце, и с детским удивлением смотрела на улицы, на дома. А мир-то, оказывается, не рухнул… Ему было плевать на все и всех, и на меня, в частности, и на то, что женщина, которую я люблю, только что прошла мимо меня в обнимку с мужчиной… Разум отказывался понимать увиденное…