Несколько дней в осенней тундре [СИ]

В принципе, это была правда. Я все время жаловалась на коробку скоростей в машине. Ручка расположена высоко сбоку от водителя, так что надо отводить руку далеко вправо и чуть назад, если сидишь, подавшись вперед. На сложных участках дороги приходилось крутить баранку одной левой, дергая другой за ручку где-то в стороне. У меня всегда от этой машины болел правый локоть и плечо. Людмила залезла мне под рубашку, помяла плечи. Ее маленькие руки были на удивление сильными. Я непроизвольно подалась слегка назад, навстречу этим рукам.

— У-у-у, как все запу-у-ущено. У тебя просто каменная спина. Давай-ка, раздевайся, я тебе массаж сделаю.

— Не надо, поздно уже, иди ложись спать.

— Я ведь все равно не отстану. Пошли. Или ты боишься меня?

Я молча начала расстегивать рубашку. Мы подошли к кровати. По дороге я добавила пару поленьев в печь.

— Только массаж, — требовательно сказала я, начиная расстегивать штаны и усаживаясь на кровать.

Из темноты раздалось насмешливое:

— Папой клянусь!

Потом загремел стул, и Людмила тихо ойкнула.

— Ты чего?

— Ничего, — сдавленным голосом ответила она, — где спички, я хочу лампу зажечь.

Я достала из прикроватной тумбочки три свечи и чиркнула зажигалкой:

— Так пойдет?

— Вполне… Очень интимно, ты не находишь? — последовал ответ.

Я легла на живот. Людмила провела рукой по икрам и подергала меня за волоски:

— У тебя лохматые ноги, только сейчас заметила.

— Хорош издеваться, тут кто-то массаж спины, между прочим, обещал, — пробурчала я.

— Да-да, я тоже что-то такое слышала.

Ее рука уже скользила по внутренней стороне бедер.

— Людмила! — строгим голосом сказала я.

— Слушаю и повинуюсь.

Людмила накрыла меня до пояса одеялом, села сверху. Массаж она делала профессионально.

— Где ты так научилась?

— Меня массажистка научила. Когда маму разбил инсульт, ей нужен был массаж. Сначала приходила медсестра, я смотрела, как она делает, потом стала делать сама.

— И как сейчас мама?

— Мама умерла семь месяцев назад. А твои родители живы?

— Живы. Но я с ними не живу… Извини, я не знала…

— Ну откуда тебе это было знать. Так ты замужем?

— Была, — коротко ответила я и тут же перевела разговор на другую тему, — А что с твоим отцом? Тоже умер?

— Не знаю. Они в разводе были. Давно уже. Он пил по-черному. Ну как, отпускает?

— Отпускает…

Меня действительно отпускало и снаружи, и изнутри. Я лежала, безвольно покачиваясь под ее руками, глядя на огонь свечи и наслаждалась теплом и покоем, что разливались по всему телу. Разговор прервался, я начала задремывать. Постепенно характер ее движений изменился. Они стали тихими и вкрадчивыми. От простого, вроде бы, поглаживающего движения ладоней у меня мороз по шкуре прошел.

— Людмила!

— Да-да-да, помню-помню! — пропела она в ответ, поднялась на колени и, спустив одеяло, принялась массировать поясницу. С поясницы руки перешли на ягодицы. Что это было за ощущение! Я почувствовала наслаждение ничуть не меньшее, чем тогда, когда сама месила ее упругую попку. Но страх твердил свое — нет!

— Слушай, на задницу я не жаловалась!

Людмила продолжала мять мои половинки. Внезапно до меня дошло, что она их целует.

— Ну! Ты! — я выгнулась от неожиданности дугой.

Но Людмила, с силой, быстро вдавила меня обратно в постель.

— Расслабься, просто расслабься и позволь себе получить наслаждение, — раздался ее голос над ухом, — Раздвинь ноги. Ничего плохого я тебе не сделаю.

Ее дыхание щекотало ухо. От упругих сосков, едва касающихся спины бегали мурашки

по коже. Я лежала вытянувшись в струну.

— Ну что, ты сильная, да? Типа не баба, а конь с яйцами, привыкла все под контролем держать, да?

Она с силой всунула ладонь мне между ног. Внутри все кричало и корчилось — нет, все это ни к чему, я не смогу притвориться, я не хочу притворяться, все эти уроки я уже прошла однажды! Но эта ладонь, эти пальцы, которые проверили все отверстия, что нашли и протискивались все дальше, к заветному бугорку… Я попыталась повернуться на спину.

— Нет-нет, не надо, только раздвинь ноги.

Уткнув лоб в сложенные, как у примерной ученицы ладони, я развела ноги. Да пропади оно все пропадом, — прозвучало в голове — куда кривая выведет. Ее спокойные руки словно загипнотизировали меня, и я решила насладиться, хотя бы тем, чем мне дано будет насладиться — ее прикосновением.

— Спасибо, — прошептала она.

Людмила медленно стянула с моих волос резинку и, запустив пальцы в волосы, осторожно массировала затылок. Потом убрала рассыпавшиеся волосы со спины и

принялась легонько целовать меня в спину вдоль позвоночника. Одеяла на мне не было, и я чувствовала жар и влагу ее тела на своих ягодицах. Дыхание сбивалось от каждого прикосновения, от неизвестности следующего движения. Беспомощность позы сбивала с толку, я не знала что сказать, как отреагировать. Несколько раз порывалась повернуться, мне хотелось увидеть ее, как-то объясниться, но она каждый раз ловила мои движения и пресекала эти попытки на корню.

Все кончилось быстро, толком не успев начаться. Едва она вложила в меня пальцы и

едва пошевелила ими там, у меня в животе словно граната взорвалась, по всему

телу прокатила волна нестерпимого жара, и меня передернуло в длинной судороге

оргазма. Первый раз в жизни.

Людмила растерянно отпрянула. А я, пережив второй взрыв, когда она выходила из меня, повернулась на бок и попыталась поймать ее руку.

— Извини, я не хотела, — бормотала она расстроено, — я все испортила, я не думала, не ожидала…

Вялая, не в силах подняться, я тянула ее за руку, заставляя лечь рядом. Я не могла говорить, я просто целовала ее лицо, которое быстро стало почему-то солоноватым.

— Ты пла-а-ачешь? — изумленно протянула она.

Мне не хотелось никаких объяснений, я запустила руки в ее волосы и запечатала ее губы поцелуем.

Мы лежали, обнявшись, глядя на танцующие язычки пламени свечей. Я прислушивалась к своему телу — и вспомнила волка из мультика “Жил-был пес”, с его сытым — Щас точно спою. Господи, одни глупости в голове.

— О чем задумалась? — поинтересовалась я у Людмилы.

— Так, ни о чем…-

Без цели и без расчета, порывом увлечена,

Не знает стрела со взлета, куда вонзится она.

В мерцающем ореоле, не ведают две свечи,

Которой истаять вскоре, которой гореть в ночи…

— Странно, а я заметила, эти свечи совсем не оплывают и долго горят, — добавила она помолчав.

— Это охотничьи свечи, на двадцать часов горения.

— Ты вот так вот и живешь? Охотничьи спички, охотничьи свечи, ножи, блесны, патроны, ружье, вагончик. Ты так вот всю жизнь живешь в этом вагончике?

— Ну почему же, мы вахтами работаем — месяц здесь, месяц дома.

— А где твой дом?

— В Казани.

— В Казани?! Большой город. Так ты городская?

— Да, я родилась там, а что?

— Нет, просто я подумала, что ты из деревни или с какого-нибудь таежного кордона. Хотя, можно было конечно заподозрить что-то. У тебя очень неожиданные, для нашей

сельской местности, знания.

— Да, и что я такого неожиданного знаю?

— Музыку классическую знаешь хорошо, историю, поэтов цитируешь не из школьной хрестоматии.

— Вот так вот разведчики и сыпятся — засмеялась я. — А ты сама откуда? Беккерера цитируешь, его тоже в школе не проходят. На кого работаешь? — я приподнялась на локте, изобразив пальцами пистолет приставила его дуло к кончику ее носа — Штази? МИ5? ЦРУ? ЦСУ? Говори!!!

— Тутошние мы, тетенька, местные, нихт шлиссен, не стреляйте.

— Местные здесь только олени, колись, где твой дом!? — продолжала я допрос со зверской рожей.

— Я из Припяти.

Лицо Людмилы напряглось, и стало не до шуток.

— Ты была там во время взрыва?

— Даже на Первомайскую демонстрацию сходила…

Людмила повернулась на бок, и я поняла, что она не хочет, что бы я видела ее лицо. Я обняла ее сзади, прижав ее к себе как можно сильнее, поцеловала ее в шею за ухом, пристроила подбородок ей на макушку. Я читала про эту историю с демонстрацией. Несколько дней власти города, впрочем, не только города, пытались скрыть правду от всех подряд, сделать вид, как ни в чем ни бывало. АЭС рванула в конце двадцать шестого апреля, а первого мая в городе провели демонстрацию, и тысячи людей, главное масса детей, школьников, прошли мимо трибуны в центре города, выражая солидарность с линией партии и правительства, которых представляли отцы города. На горизонте сияло зарево ядерного пожара. Маленькая деталь, своих детей они, эти самые отцы, вывезли из города в первые часы аварии.

— Эй, на палубе, ну ты что загрустила? — позвала я ее.

— Мне дом до сих пор снится. Представляешь? У нас была большая солнечная квартира, очень светлая. Окна выходили во двор, а там деревья качели, детей полон двор, скамейки у подъездов с бессмертными бабушками. На балконе мама сажала удивительные вьюнки. Ты знаешь вьюнки?

— Знаю, — я прихватила губами мочку ее уха. Невинная забава, но сколько наслаждения. — У них цветы как маленькие граммофончики, розовые такие.

— Точно, граммофончики. Только эти были декоративные и большие. Еще они были белые у основания и постепенно от белого переходили к темно-синему цвету на концах соцветия. Они плелись вверх по шпалере, и когда зацветали, это было похоже на голубое пламя…

— Ты часто плачешь во сне? — спросила я осторожно.

— Часто? Не знаю. Мне мама часто снится, наш дом. Девчонки в отделе, ну, у кого родители уже умерли, иногда сны рассказывают, о том как им родители снятся, и все у них там так многозначительно, полно тайного смысла, намека на будущее. А мне снятся простые сны, бытовые. Рассказывать даже не о чем. Там, во сне, жизнь продолжается, как будто и не было аварии, переселения, болезни… Смерти не было… Только, когда во сне понимаешь, что это лишь сон, становится очень больно и кричишь тогда, кричишь до боли в горле, от которой и просыпаешься потом… А что? Почему ты спросила?

— Вы сразу после аварии переехали сюда, на север?

— Да. Я здесь школу кончила. Потом в институт уехала. После института в Москве

осталась, но мама заболела и я вернулась сюда. Нас только двое на всем белом свете… Было…

Я потянулась через Людмилу и загасила свечи рукой.

— Как ты это делаешь?! Больно ведь! — воскликнула она.

— Это если думать об этом… Давай спать. Давай запрограммируем себе один сон на

двоих. Как будто мы идем по набережной где-нибудь в Рио-де-Жанейро. Океан, волны, песок, чайки, красивейший город из белого камня. Еще прохладно, но солнце светит вовсю и обещает жаркий день. На небе ни облачка. Мы идем, взявшись за руки, вокруг тишина… Но это не простая тишина, это утро карнавала. Еще каких-то полчаса и поедут машины, захлопают ставни, на улица выйдет народ, двинутся платформы с полуголыми красоткам, за ними потянутся сотни оркестров и начнется феерия. Мы будем смеяться и петь вместе со всеми, приплясывая в такт с мелодией какой-нибудь румбы или самбы. Но сейчас, вот этот миг, мы одни, идем босиком по истоптанному чайками белому песку и все еще впереди, и только шум волн и крики чаек…

Я обняла ее и бормотала, зарывшись носом в ее волосы, что на ум взбрело, но как ни странно, это подействовало и вскоре мы уснули.

— Жень?.. — услышала я сквозь сон.

— М-м-м?