Несколько дней в осенней тундре [СИ]

Зацепившись за порог, я стянула сапоги и вошла в предбанник. На столе горела керосиновая лампа, рядом мерцал металлическим колпачком термос. Заславская сидела возле стола и, кажется, спала, уронив голову на руки. Она уже успела раздеться. Я положила на лавку полотенца, чистое белье, разделась и подошла к ней. Углы предбанника тонули в темноте, настраивая на таинственный лад.

— Люда… — тихо позвала я.

— Мила… Мама звала меня Мила, — она медленно подняла голову, тяжело оттолкнувшись от стола, стала подниматься.

Я разглядывала ее, словно впервые увидела. Пропорциональная, изящная, как индийская статуэтка, фигура. Все было, как надо, все на месте — бюст, талия, бедра. Тело бронзовое от загара, только белели полоски, защищавшиеся купальником от солнца и нескромных взглядов. Эти белые полоски… Они притягивали взгляд, я ничего не могла с этим поделать. Самое ужасное, Людмила видела, как я разглядываю ее и, в свою очередь, спокойно изучала меня. Я хмыкнула про себя, представляя, как выгляжу со стороны. Тощее бледное тело, с прокопченной на солнце и ветрах рожей, руками загоревшими по локоть, и манишка на груди, как у гималайского медведя, только она у него белая, а у меня коричневая — типичный рабоче-крестьянский загар.

— Пошли, Мила, покажу тебе как надо париться, — улыбнулась я.

— Я умею, — ответила она с недоумением в голосе.

— Посмотрим. Бери лампу и пошли.

На полу, возле двери в парилку стоял таз с запаренными вениками. Я взяла оба, потрясла, проверяя степень их готовности. Ребята расстарались в этот раз на славу — добавили в кипяток веточки мяты и душицы. Эти травы мы специально для бани провозили с Большой земли. Я тоже привозила, когда не забывала. В этот раз забыла. Кто-то от сердца оторвал, свое отдал. Я распахнула дверь в парилку, сделала рукой широкий приглашающий жест. Господи, ну почему мне так трудно сегодня смотреть на нее. Вернее, не смотреть…Я перетащила таз через порог и закрыла дверь.

— Где-то здесь был ковш. Ты не видишь его? — спросила я, прилаживая “летучую мышь” на крючок в углу.

— Здесь, — отозвалась Людмила и зашипела обжегшись.

— Осторожнее! Ты, кстати, кольцо сняла?

— Не-е-ет.

— Давай сюда! И серьги тоже. И цепочку.

— Зачем, я парилась уже в них.

— Давай сюда. Если ты имеешь в виду прошлые разы, то это была пошлая помывка. Париться будем сегодня.

Я положила ее украшения на полке в предбаннике, прихватила забытые полотенца и вернулась в парилку. После первого же ковша воды на раскаленные камни, Людмила тихо охнула, закрыла руками груди и попыталась плечом открыть дверь.

— Мама, дорогая… Я пожалуй пойду, а ты парься.

Дверь я захлопнула хорошо, так что побег не состоялся.

— Куда?! Ложись!

Я быстро обмотала ей голову полотенцем и уложила ее на полок.

Я хлестала ее вениками, терла мочалкой, окатывала водой, выводила в предбанник, давала отдышаться, поила чаем, и опять тащила в парную… Каждое прикосновение к ней было мучительным, как удар током…

— Да, — задумчиво протянула Людмила, — теперь я знаю, почему здесь тундра.

— Почему?

Мы сидели в предбаннике, я только что кончила мыться и переводила дух, а Людмила уже успела отдышаться, лежала напротив на широкой скамейке, подстелив банную простынь, и философствовала.

— Потому что вы всю тайгу в своей бане истопили.

Мне было не до шуток, я засмотрелась на ее грудь. Со мной явно что-то происходило, и мне это уже не нравилось. Людмила продолжала о чем-то говорить, но я вслушивалась не столько в ее слова, сколько в мелодику голоса. При ее комплекции, удивительно низкий, грудной голос, по диапазону где-то меццо-сопрано наверное. Интересно, поет ли она романсы, что-нибудь вроде — Утро туманное, утро седое…

— …ну вот, дали ему положенные на похороны пять дней и он уехал, — вклинилась я в ее рассказ уже на середине, — Через пять дней пришла телеграмма, мол, в связи со сложным семейным положением прошу пять дней за свой счет. Подписали ему и это. Еще через пять дней появился он на работе. Сидит за своим столом, голову руками обхватил, молчит. Мы так вежливо, с сочувствием в голосе, спрашиваем — Миша, ну что, как дела. А Миша, не поднимая головы, отвечает, — Хорошо погуляли, две гармошки порвали.

— Не поняла, это анекдот, или он врал про похороны?

— А ты, оказывается, слушаешь? Нет, ни то, ни другое. У них траурная тризна по безвременно ушедшей теще плавно перешла в грандиозную пьянку. Всей деревней две недели гуляли, забыв, с чего все началось.

Я насторожилась, за дверью явно кто-то был. В голове ураганом пронеслись картины не такого уж и давнего прошлого, когда мужики попытались подсматривать за мной в бане. Обнаружив это, я сначала съежилась от стыда, а потом, разозлившись, распахнула дверь и в чем мама родила, можно сказать с одним ведром кипятка в руке, вышла на улицу. Завернув за угол я окатила этим кипятком всех кто стоял возле окна и спокойно пронаблюдала произведенный эффект от кипятка и моего появления. С тех пор нам всем стало как-то все равно. Мне было все равно, подглядывают за мной или нет, мужикам все равно, моюсь я в бане или нет. Полный консенсус, одним словом.

— Кто там?! — я изобразила голосом крайнюю ярость.

— Дык, это я Вениамин, Евгения Николаевна, вы не волнуйтесь, я просто жду. Может, понадобится помощь или чего-нибудь еще… Вам воды хватило? Может принести? — раздалось из-за двери.

— Идите спать Веня, у нас все в порядке.

— А Людмила батьковна как же? Дойдет сама?

— Спасибо вам, Веня, я дойду, мне гораздо лучше, — подала голос Людмила.

— Вы сегодня долго паритесь.

— Идите Веня, мы уже кончили, сейчас отдохнем, порядок наведем и будем уходить.

— Да вы оставьте, я завтра утром сам все приберу.

— Идите, Вениамин, — я начинала терять терпение, и это прорвалось в голосе, — у нас все в порядке.

— Лады, пошел я…

— Хороший парень. Заботится о тебе, — с укоризной заметила Людмила.

А у меня перед глазами стояла картина, как этот хороший парень матерился и очень быстро снимал с себя ошпаренные брюки. Он ближе всех стоял ко мне, во время проведения воспитательной акции.

Есть не хотелось. Кто-то из поваров оставил на столе термосы с ужином, хлеб и яблоки. Мы взяли по яблоку. Людмила постелила себе на диване и легла. Я сложила аккуратнее дрова, брошенные возле печки внавал. Людмила заснула, похоже, едва коснувшись головой подушки. Я вытащила у нее из руки надкушенное яблоко, прикрутив фитиль, погасила лампу, и ушла в спальню. Не спалось. Я зажгла свечу и достала свое снотворное — “Моя борьба” достаточно заурядного немецкого писателя прошлого века Адольфа Гитлера. Второй месяц безуспешно пыталась прочитать это эпохальное произведение, в тщетной попытке понять — от чего там народ пищал и кипятком писал. Книга вывалилась из рук, я долго смотрела на отсветы огня на полу, которые были видны в открытую дверь. Мне показалось, я только закрыла глаза, как услышала шлепанье босых ног.

— Женя?

Я приподнялась на локте. Взъерошенная, как воробей, в одной футболке, Людмила стояла возле моей кровати, обнимая подушку и поджимая пальцы ног от холода.

— Можно я с тобой лягу, я опять замерзла, и согреться не могу.

Я глянула на пол в дверном проеме. Отсветов не было. Значит все-таки заснула.

— Ложись.

Я поднялась, взяла одеяло, которым Людмила укрывалась, набросила его поверх своего. Потом подбросила дров в печку, дождалась, когда по поленьям побегут язычки пламени. Я была в замешательстве — сердце прыгало в груди как мяч, под рукой баскетболиста. Я боялась, что она почувствует этот дриблинг, услышит мою одышку. Засунув руку под одеяла, я нащупала ее ступни, они были холодные, как ледышки. Я начала растирать ее удивительно маленькие, со смешными аккуратными пальчиками ступни, и это незамысловатое действие помогло мне вернуть самообладание.

— Ну, как, так уже лучше?

— Да, спасибо тебе. Тепло. Я чувствую.

Я подоткнула свисающий край одеяла, потушила свечу и нырнула в постель. Минута неловкости, пока перебиралась через нее к стене, что бы не загораживать тепло, идущее из комнаты. Мы обе повозились, устраиваясь удобнее, и замерли. Я лежала одна.

— Ты где?

— Здесь.

Я пошарила рукой. Людмила лежала, свернувшись калачиком на краю кровати.

— Так, сирота казанская, двигай сюда, — скомандовала я, — Давай-давай!

Я сунула руку в центр этого калача и подтянула ее к себе, прижимая к животу.

— Привались ко мне, распрямись, сейчас согреешься.

Я подсунула свою руку ей по голову, другой рукой продолжала обнимать ее талию, и переплела свои ноги с ее ногами. Опять замерли. Пришлось собрать всю свою волю в кулак, что бы руки остались вялыми и расслабленными.

— Не спишь еще?

— Нет.

— Зачем ты тащила его?.. Оставила бы, позвала бы меня… — эта мысль не давала мне покоя. — Тащить по бездорожью на себе такого кабана… Это круто.

— Он боялся остаться один. Он панически боится медведей.

— Какие медведи?! Я третий год в этих краях, ни одного медведя не видела!

Сквозь сон я услышала шум вертолета, только не поняла — сел или взлетел он. У меня затекла рука, но я терпела, боясь разбудить Людмилу. Было очень жарко. На всякий случай, осторожно пощупала ее лоб. Вроде без температуры. Тихо щелкнул замок входной двери, на секунду стали слышнее звуки, долетавшие с улицы. Сонное состояние моментально прошло, его заменила холодная ярость. В дверях стоял Папа собственной персоной и любовался на нашу композицию. Людмила спала на мне, положив голову мне на грудь, по-хозяйски обняв рукой и закинув на меня для верности ногу. Все это было скрыто под одеялом, но контуры прочитывались вполне ясно. Я подняла голову и пристально стала смотреть в глаза шефу. Кажется, впервые за все время наших отношений он не выдержал и отвел взгляд, потом сделал шаг назад и прикрыл дверь. Я выскользнула из кровати, натянула брюки, вышла в кабинет.

Шеф стоял у окна и, не поворачиваясь ко мне, тихо начал говорить

— Приходил борт, забрал Сайбеля.

— Как он?

— Да как… Так… Ночь с ним не спали. Температура, нога как бревно… Бредил… Похоже,

инфекцию в рану занесли. Блин, меня техника безопасности и так забодала, после этого во век не отмоешься. Надо акт оформлять… Поможешь… Скажи Заславской, чтобы объяснительную написала.

— На чье имя?

— Ни на чье, просто объяснительная в произвольной форме. И сама напиши.

— Хорошо, только смотаюсь за приборами.

— Лады. Тут вот еще что — я звонил в Контору, доложил ситуацию… Они просят помочь со съемкой… У вас много там осталось?

Я сильно растерла лицо руками, раздернула занавески на другом окне и тоже посмотрела на улицу. Ночью упал мороз. Трава была пушистая от инея, лужи украсились кружевной каймой.

— Толком не знаю, не вникала. Кажется больше половины. И все дальние.

— Что делать будем? Кого с ней пошлем? Юсупова или из ребят кого?

— Ты посмотри, как быстро холодает, а ты что, хочешь их бросить в тундре с палаткой?

— Что предлагаешь?

— Дай мне ГАЗ-66, я провезу ее по оставшимся скважинам и помогу провести съемку.

— На нем сварка.

— Баллоны можно перекинуть в ЗИС к электрику.

— А генератор?

— Генератор уже две недели как в ремонте. Забыл? Он же большой за собой на прицепе таскает. Мне нужен этот ГАЗ. У него лебедка “самовывоза” есть.

— А бензин?

— Ты же говоришь, что ситуацию доложил? — я тихо засмеялась, — вот не поверю, что ты не урвал под это дело каких-нибудь благ.

— Хорошо, предположим, бензин я найду, кого пошлем?

— Я же сказала, сама поеду.

— Хватит уже. Набегалась. Ты мне здесь нужна.

— Анатольевич, я этим летом толком дома не была, с буровой не вылезала. Я вкалывала как проклятая и за Жучку и за внучку, всех замещала. Подари мне эту неделю. Обоснования и графики тебе и Ренат красиво нарисует.

— Это тяжелая машина…

— Я водила, знаю.

— Да ты пойми, случись что в дороге… Там мужик нужен…

— Я эти песни всю жизнь слушаю, про то, как вам всем, граждане начальники, не просто геолог нужен, а мужик, который по хрен в нефти бы бродил, — рявкнула я, -

И за шесть лет трудовой деятельности еще ни разу не столкнулась с такой

необходимостью, вступить в эту самую нефть по это самое! Теперь выясняется, что и для того, что бы маркшейдером стать мне тоже бубенчиков в штанах не хватает!

Шеф резко повернулся и тоже повысил голос:

— Я тебе этого никогда не говорил!

— Ты не говорил, зато от других яйценосных особ наслушалась, пока к тебе устроилась.

У шефа желваки на скулах заходили. Несколько минут мы молчали.