Искушение

Маоцзедунька была первой в партградском руководстве, кто сообразил, что горбачевская политика есть нечто более серьезное и долговременное, чем новая метла. Хотя первый секретарь обкома партии Жидков из кожи лез, чтобы показать, что он не консерватор, что он душой и телом за перестройку, судьба его была предрешена. Новая Великая Революция Сверху требовала жертв. В Москве начались поиски козлов отпущения среди брежневцев. Первой жертвой стал выходец из Партграда, секретарь и член Политбюро ЦК КПСС Портянкин, обвиненный в консерватизме и в коррупции. Жидков как брежневский ставленник должен был стать козлом отпущения на уровне области. Маоцзедунька почуяла это и с яростью накинулась на Жидкова, сваливая на него вину за все недостатки прошлого. В Партградской правде была напечатана гигантская статья за её подписью с дифирамбами по адресу Горбачева и с руганью по адресу Брежнева, Портянкина, консерваторов и, разумеется, Жидкова. По слухам, статью для неё написал писатель Смирнов, упоминавшийся выше.

Маоцзедунька была уверена, что её изберут на место Жидкова, и размечталась о том, как она потом скакнет в Москву и войдет в число лидеров перестройки. Чем черт не шутит! Те, кто сейчас всплыл на поверхность, ничуть не умнее её. Ту чушь, какую они там порют, она, Маоцзедунька, может сама пороть, даже глотнув без закуски бутылку водки. Но надежды её не оправдались. Из Москвы прислали своего человека, Крутова, старого приятеля Горбачева по совместной работе в Ставрополе. И по законам борьбы за власть с ней произошло то, что произошло в Москве с Ельциным, которому не удалось стать первым, а именно – она ударилась в ту самую крайность, в какую ударился Ельцин в Москве. Она стала шляться по магазинам и призывать стоявших в очередях граждан взять дело перестройки в свои руки. Её популярность стала расти не по дням, а по часам. Она вкусила яда славы. В ней пробудилась страсть к власти более высокого качества, чем та, какую она имела, – к власти повелителя и, вместе с тем, избранника народа. Кругов перестал спать ночами, дрожа от страха, что эта жирная, обнаглевшая от дурости свинья скинет его и займет его место. Начальник управления КГБ Горбань не раз намекал Крутову, что с этой взбесившейся сукой надо что-то делать, иначе она подведет всех под монастырь. Лишь замечание Горбачева в какой-то речи о необходимости бороться против двух крайностей, т.е. против консерватизма и авантюризма, несколько охладило пыл Маоцзедуньки.

Видя такое превращение Маоцзедуньки из партийного работника, характерного для брежневского периода, в активного перестройщика, Чернов начал сбор материалов об её деятельности в этой новой роли. Упомянутая выше статья в Партградской правде, подписанная Маоцзедунькой, стала первым документом в третьем томе Дела.

Белов

Некоторые представители культурной фронды искренне попались на удочку горбачевской политики. В их числе оказался Белов.

– Горбачев делает то, к чему стремились все критики режима, диссиденты, либералы и вообще порядочные люди, – говорил Белов. – Это большая удача, что во главе власти оказался наш человек, можно сказать – диссидент. Уникальный случай в истории! Мы должны всячески его поддерживать. Ему нелегко. Консерваторы ещё держат власть во всех звеньях и на всех уровнях системы власти. Ты только взгляни, какие он дела начал заворачивать!…

– Какие дела?! – говорил Чернов. – Война с пьянством, с бюрократией, с коррупцией? А когда этого не было?! Освобождение диссидентов? А что от них осталось после того, как их разгромили те же Горбачевы?! Экономические реформы? А кто их не пытался осуществить?! Если хочешь сохраниться порядочным человеком, поступай всегда с точностью до наоборот по отношению к тому, как поступают наши власти.

– Выходит, власти никогда не совершают приличных действий? Не могу с этим согласиться. Не будешь же ты отрицать, что намерения Горбачева заслуживают всяческой поддержки?!

– Буду, причем – самым решительным образом. Надо различать слова и дела. Надо различать намерения и их реализацию. Давай, проанализируем все прекрасные слова и благородные намерения Горбачева с точки зрения реальности этих слов и намерений…

– Но он же не виноват в этом.

– Не будь таким наивным! Откуда он взялся на высотах власти? С Марса прилетел? Он уже в сталинские годы стал комсомольским активистом. В хрущевские и брежневские годы был партийным функционером, стал первым секретарем Ставропольского краевого комитета партии, затем работал в аппарате ЦК. Между прочим, заведовал сельским хозяйством. Руководимый им край и сельское хозяйство при нем пришли в упадок. Не будь он ловким партийным ловкачом, он не сделал бы такую карьеру.

– Но он все-таки лучше Брежнева.

– Не лучше и не хуже. Другое время – другая поза. И чем лучше он выглядит в своих речах и жестах, тем опаснее он. Погоди немного, и ты сам увидишь, к чему она ведет.

Интеллигенция

Хотя с едой и выпивкой стало много хуже, чем раньше, собираться компаниями стали чаше. Причем, в любых сборищах одновременно с выдвижением высоких идей и планов осмеивали любые идеи, любые планы, любые события.

– Горбачев опять требует особых полномочий.

– У него же с самого начала были неограниченные полномочия. Зачем ему новые, если он и старые-то не может пустить в ход.

– Не удивлюсь, если он потребует полномочий императора. Будет Горбалеон Первый!

– Бери выше: фараона. Представляете: будет Фараон Советского Союза Горбахотеп Первый.

– Точнее, Антисоветского Антисоюза.

– Слыхали: опять новая реформа!

– Какая ещё?

– Штаны решено надевать через голову.

– Скоро наша страна распадется на тысячу суверенных государств.

– И при поездке из одной области в другую виза потребуется.

– И обмен валюты.

– Это не проблема. Валюта будет конвертируемой. По одну сторону границы бросаешь в помойку валюту данной области, а по другую сторону вытаскиваешь из помойки валюту другой области. Валюта – это то, что валяется.

– Сколько у Горбачева советников? Сто? Больше? Зачем ему столько?

– Умный правитель имеет одного умного советника, а глупый – сотню глупых. Он думает, что из сотни дураков можно сложить одного умника.

– Не впадайте в панику, друзья. Коммунизм у нас кучка сталинистов построила настолько прочно, что теперь общими усилиями всего населения его не удастся развалить до конца.

– Отношение тут противоположно этому: строили коммунизм миллионы, а разваливает его разыгравшаяся кучка маньяков, честолюбцев, шарлатанов. Боюсь, что они добьются своего.

– Ты предлагаешь приватизировать сельское хозяйство. Покажи пример! Для себя-то ты хочешь сохранить коммунизм с твердой зарплатой.

– Так я не крестьянин, а ученый.

– Не могу понять, почему такие дураки и бездари имеют мировой успех.

– Кумиром дураков и бездарей могут быть лишь выдающиеся дураки и бездари.

– У нас хотят все проблемы решить волюнтаристски, т.е. в приказном порядке, не принимая во внимание объективные возможности и фактор времени, причем – решить раз и навсегда. Это в принципе невозможно. Можно задурить головы людям, но нельзя обмануть законы истории.

– - Наши демагоги могут обмануть кого угодно, даже твои объективные законы.

Вот в таком духе шел часами на первый взгляд бессмысленный треп. Причем, определить, к какому направлению принадлежали говорящие, по тому, что они говорили, было невозможно. И они сами сначала не знали этого. Профессор Петров, например, был любителем и коллекционером анекдотов, включая анекдоты про Горбачева. Он для них завел новую тетрадь. А писатель Смирнов собирал скабрезные сплетни про Маоцзедуньку, намереваясь со временем написать о ней разоблачительный роман.

Представителей всех течений партградской интеллигенции объединяло одно: полное неверие в то, что горбачевские реформы принесут тот результат, на какой они были рассчитаны, стремление урвать для себя максимум возможного в удобной ситуации или как-то сохранить то, что уже сумели приобрести.

Слушая такую болтовню, Чернов поражался тому, что в его окружении не было ни одного фанатика коммунистических идей, готового с потерями для себя сражаться за эти идеи. Люди думали только о себе, о своем благополучии, о возможности как-то вылезти на сцену истории, привлечь к себе внимание, наговорить как можно больше смелой чепухи. Неужели так было всегда? Нет! Были же декабристы. Были Радищев и Чернышевский Были народовольцы! Были большевики! [1]

Раскол интеллигенции

Партградская интеллигенция пережила сложную эволюцию, прежде чем в ней появились какие-то более или менее определенные группы, течения, направления. Сначала большинство встретило политику перестройки настороженно, скептически и со страхом. Когда в Москве определилась устойчивая установка на новый курс, наиболее ловкие и беспринципные партградские интеллектуалы, отталкивая друг друга, наперегонки ринулись догонять московских собратьев. Произошел раскол на перестройщиков и консерваторов, в число которых вошли и нейтрально настроенные: перестройщики мыслили по принципу: Кто не с нами, тотпротив нас. Потом перестройщики разделились на умеренных (горбачевцев) и радикальных (ельцинцев). Радикалы разделились на деструктивных и конструктивных. Умеренные раскололись на сторонников компромисса с консерваторами и упорных перестройщиков. Консерваторы, в свою очередь, разделились на противников перестройки, нейтралов и симпатизантов. Противники перестройки разделились на брежневистов, сталинистов и неокоммунистов. Симпатизанты перемешались с конструктивными радикалами. Потом началась такая мешанина, что позицию того или иного интеллектуала определить можно было только на короткий срок, да и то без полной уверенности в том, что он одновременно не стоит на позиции противоположной.

Посторонние наблюдатели делили партградских интеллигентов на три группы – нейтралов, радикалов и горбачевцев. Радикалов стали считать подлинными перестройщиками, а горбачевцев скрытыми консерваторами. Позиция нейтралов выражалась формулой:

нам на всю эту реформаторскую суету наплевать, все равно из неё ничего хорошего не выйдет. Позиция радикалов выражалась формулой: если ломать, так уж до конца, чем больше сломаем, тем лучше. Позиция горбачевцев выражалась формулой: поддерживать политику Горбачева, так как для нас любое другое руководство было бы хуже. У нейтралов никаких лидеров не было, поскольку не было никаких планов преобразований. У радикалов было много лидеров, так как было много разнообразных планов преобразований. Среди них особенно стал выделяться писатель Смирнов. Он срочно опубликовал разоблачительный роман, который он якобы сочинил ещё в брежневские годы, но который якобы был тогда запрещен, вышел из КПСС, вступил в Демократическую партию, стал одним из её вождей и ближайшим советником Маоцзедуньки. Горбачевцам никакие лидеры не требовались, что роднило их с нейтралами, поскольку все официальные проводники горбачевской политики и были их лидерами, что роднило их с радикалами.

Перестроенное собрание

Во всех учреждениях и предприятиях города прошли собрания – партийные, комсомольские и общие. Самые ловкие и беспринципные карьеристы и конъюнктурщики стали вдруг реформаторами, начали обличать язвы брежневизма и сталинизма, выявлять консерваторов и бюрократов. Жертвы выбирались со знанием дела и с расчетом, что они не дадут сдачи и не будут поддержаны пассивной массой сотрудников. Но консерваторы, бюрократы, брежневисты и недобитые сталинисты, привыкшие к покорности перед высшим начальством и к покорности нижестоящих, не оказали никакого сопротивления. Они восприняли это как новую установку высшей власти и думали только об одном: как бы уцелеть. Одни из них просто поджали хвосты и затаились. Другие ринулись вместе с перестройщиками призывать мыслить по-новому и клеймить консерваторов.

Прошло такое собрание и в Протезном комбинате имени маршала С. М. Буденного С докладом о перестройке выступил сам директор. Он пересказал то, что говорили высшие реформаторы и писали центральные газеты, призвал (вслед за Горбачевым) мыслить по-новому, выразил уверенность в том, что здоровый коллектив комбината сделает все от него зависящее для ускоренного развития, короче говоря – сказал все то, что и должен был сказать руководитель предприятия в такого рода ситуации, дабы заслужить одобрение ещё более высоких руководителей и удержаться на посту. Но в конце речи директор сделал промашку, – решил показать, что и он способен мыслить по-новому и открыто выразить свое собственное мнение. Он сказал, что к перестройке комбината надо подойти с учетом его конкретных особенностей, а именно того, что он прежде всего является исследовательским, экспериментальным и медицинским учреждением, что при переводе его на самофинансирование надо учитывать платежеспособность (а вернее неспособность) инвалидов и т.д.

Директору аплодировали. Но, как оказалось, преждевременно. В кругу высших перестройщиков области он уже был зачислен в консерваторы, которые пихают палки в колеса прогресса. Пронюхавший каким-то путем об этом заведующий отделом ножных протезов Гробовой выступил с резкой критикой директора. Он сказал, что директор недооценивает важности и сущности перестройки и фактически саботирует её, маскируясь ссылками на конкретные особенности комбината. На самом деле вся технологическая база и деловая организация комбината безнадежно устарели. Нужно все радикально обновлять, чтобы подняться на уровень высших мировых достижений. Одним словом, директора и ряд других замаскировавшихся консерваторов надо прогнать и на место их выдвинуть молодых, инициативных и действительно по-новому мыслящих работников. Хотя все понимали, что речь Гробового была чистой демагогией, все понимали также, что такой прохвост не стал бы так говорить на свой страх и риск. Он наверняка где-то пронюхал новую установку насчет комбината или получил прямые инструкции.

После речи Гробового в зале наступила гробовая (как потом шутили сотрудники) тишина. Неожиданно для всех слово попросил Горев. Он поддержал мысль директора о том, что с перестройкой комбината торопиться не следует. Комбинат так или иначе выполняет свои функции. Торопливая перестройка может просто разрушить его. А ведь речь тут идет не просто о судьбе нескольких людей, которых решили считать консерваторами, а о судьбе многих тысяч инвалидов. Нельзя ломать старое, не построив новое, которое лучше старого. Пусть сначала товарищ Гробовой создаст новое предприятие на мировом уровне, которое сделает излишним существующее предприятие, и тогда последнее можно будет ликвидировать или переделать. Легко перестраивать на словах. А практически следование призывам товарища Гробового приведет к гибели комбината.

Горевуне аплодировали. Его выступление было явно не в духе идей перестройки. Странно, что именно он так выступил. Ведь в годы брежневского застоя именно он больше всех пострадал, именно его изобретения не пустили в производство. Кто не пустил? Да тот же Гробовой, который раньше лизал зад директору, глушил любое новаторство в своем отделе, а теперь вдруг оказался энтузиастом перестройки. Ловкий негодяй, ничего не скажешь! А что делать?! Нельзя же поддерживать Горева и директора, хотя они абсолютно правы. Неприятностей не оберешься. С работы выгонят. Так думали молчавшие сотрудники.

Опять наступило замешательство. И опять неожиданно для всех выступил заведующий отдела проблем моделирования Белов. Он сказал, что он не любитель произносить публичные речи, но что в сложившейся обстановке начала перестройки страны уклоняться от участия в дискуссии было бы преступно. Его, откровенно говоря, удивило выступление товарища Горева. Он, Белов, не думал, что Горев окажется в лагере противников перестройки. Михаил Сергеевич абсолютно прав, назвав перестройку Второй Великой революцией. Она давно назрела. И теперь каждый должен для себя определить, по какую сторону баррикад он окажется. Мы должны оставить в стороне свои личные пристрастия и поступить так, как под сказывает гражданский долг. Всем известно, что у него, у Белова, всегда были дружеские отношения с товарищем Горевым и конфликтные (мягко говоря) – с товарищем Гробовым. Но он, Белов, несмотря на это, осуждает выступление Горева и всячески приветствует выступление Гробового.

Белову аплодировали, хотя и не очень охотно. Во всяком случае сотрудникам комбината становилось ясно, откуда и куда дует ветер, и они разворачивались в нужном направлении. После выступления Белова слова стали просить многие. Выступали в основном сотрудники, считавшиеся молодыми. Все они поддерживали идеи перестройки и критиковали застойный период. Выступил и Миронов. Он сказал, что бессмысленно спорить на тему, нужна перестройка комбината или нет. Она просто неотвратима. Комбинат превратился в допотопное предприятие. Работать так дальше нельзя. Возьмите хотя бы такой факт: в комбинате до сих пор нет ни одного компьютера. Ни одного! На Западе даже детские игрушки делают с компьютерами, а тут!… Одним словом, комбинат не может и дальше работать без современной западной технологии. В наш век всеобщей компьютеризации… И т.д. и т.п. В заключение речи Миронов сказал, что надо исправить историческую нелепость, а именно: надо отказаться от имени маршала С.М. Буденного. Какое отношение имеет этот сталинский монстр Буденный, который умел лишь шашкой махать, к комбинату?!…

Призыв Миронова был встречен бурными овациями. Аплодировали все, включая обруганного директора. В заключительном слове директор признал критику в свой адрес справедливой. Ему тоже аплодировали. Единогласно приняли резолюцию, осуждающую консерваторов и одобряющую перестройку.

Чернов

Чернов в дискуссии и кипении страстей участия не принимал. Он был не в восторге от перестройки. Он чувствовал, что она несет что-то враждебное ему. Уже одно то, что инициативу захватывали прохвосты вроде Гробового, красноречиво говорило о сущности её. Но и защищать то, что было в прошлые годы, защищать сложившийся в комбинате порядок, он не мог никак. Он ему был враждебен тем более. И выбирать меньшее зло из двух зол ему не приходилось, было ещё не известно, в какое зло перерастет перестройка. Жизнь проходила мимо него, чуждая ему в любой её форме.

Выступление Горева его удивило. Сначала оно показалось ему действительно защитой консерваторов. Но Горев не тот человек, чтобы примыкать к каким-то консерваторам и заискивать перед директором, дни которого, очевидно, сочтены. Горев защищал на самом деле тех, кто мог стать самой уязвимой жертвой перестройки, т.е. тех, кого обслуживал комбинат, инвалидов. С подъемом комбината на высший мировой уровень технологии все равно ничего не выйдет. Надо свои, отечественные изобретения и открытия внедрять в производство. Они не хуже западных, а главное – они доступны нам с нашими возможностями. Горев, конечно, прав. Но защищать его позицию в сложившихся условиях невозможно и бессмысленно. Начинается период всеобщего сумасшествия. Для позиции здравого смысла в нем нет места.

Но Белов и Миронов! Эти- то зачем вылезли? Что, они не знают, кто такой Гробовой?! Неужели тоже поддались общему сумасшествию и тоже захотели на арене истории покривляться?! Или тоже почуяли, что тут наживой пахнет?

Домой он добирался один. К Белову и Миронову подходить не хотелось. Они теперь ему представлялись самыми заурядными прохвостами. К Гореву ему подходить было стыдно. Он чувствовал себя предателем, бросившим товарища в беде. Вместе с тем, ему казалось, что Горев сам поставил его в такое ложное положение, заставив делать выбор из двух позиций, которые обе для него неприемлемы.

Демократизация

Горбачевское руководство вознамерилось перестроить советский казарменно-бюрократический социализм в демократический, гуманный социализм. Слово коммунизм перестали употреблять – оно стало почти что синонимом слова фашизм и уж во всяком случае слова тоталитаризм. Этот процесс в горбачевской прессе назвали демократизацией. В Партграде по этому поводу появилась шутка: соотношение демократии и демократизации является таким же, как соотношение канала и канализации. На приоритет в изобретении этой шутки претендуют во многих других местах страны, в Москве – в первую очередь. Но скорее всего это изобретение было сделано одновременно во всех районах страны. Это свидетельствует о том, что и в других местах происходило нечто подобное демократизации в Партграде. А аналогия с канализацией тут была полная.

В Партграде, как и повсюду в стране, демократизация заключалась в том, что высшая власть даровала гражданам гражданские свободы и права человека, допустила многопартийность и начала переводить систему власти на путь парламентаризма. Высшая власть осуществила это как революцию сверху, так как у самих партградцев ничего подобного до этого даже в мыслях не было.

Первым шагом демократизации по-партградски явилось официальное признание того, что гражданские свободы и права человека являются врожденными и неотъемлемыми. Партградцы сначала пришли в замешательство. Никаких таких прав и свобод у них до сих пор не было. Если верно, что нельзя у людей отнять то, чего у них нет, то права и свободы в Партграде можно было считать неотъемлемыми. А вот насчет врожденности – это сомнительно. Как можно говорить, например, о прирожденной свободе вероисповедания и публикаций, если религия была открыта сравнительно недавно, а книгопечатание было изобретено всего несколько столетий тому назад. А для свободы эмиграции нужно по крайней мере иметь различные государства, закрепленные законом границы и гражданство. Если верить газетам, свободы и права партградцам дали сверху, из Москвы, а отнюдь не в родильном доме. А раз дали, так ведь и отнять могут. Как быть тогда с их неотъемлемостью? Не вашего ума дело, – сказали партградцам реформаторы. На передовом Западе, который теперь стал для нас образцом и который мы будем догонять ускоренными темпами, свободы и права считают врожденными и неотъемлемыми. Так что извольте слушаться, а не то!.. Партградцы намек поняли и кинулись наслаждаться врожденными и неотъемлемыми правами и свободами. Умудренные опытом старики, глядя на начавшийся содом демократизации, качали головами и говорили: если так живут на Западе, то слава Богу, что мы прожили жизнь не там.

В Партграде появились десятки новых газет и журналов. Разобраться в их направлениях было невозможно. Объединяло их то, что все они наперегонки поливали грязью все то, что чтилось раньше, и превозносили все то, что порицалось раньше. Поносили не только Брежнева и Сталина, но также и Ленина, и Маркса. Превозносили Бухарина, Троцкого, генерала Власова, Колчака, Столыпина, царя Николая Второго. Статьи, в которых не было оплевывания всего советского и коммунистического и тем более статьи в защиту того, что оплевывалось, пропускались в порядке исключения, да и то с целью показать плюрализм, терпимость к другому мнению, свободу слова.

Начались бесчисленные конференции, дискуссии, круглые столы, митинги и прочие сборища трепачей на любые темы. Город превратился в своего рода огромное собрание, на котором каждый, стараясь перекричать других, болтал все, что ему взбредет в голову. Каждый вдруг почувствовал себя способным стать мыслителем века. Люди, понятия не имевшие о марксизме-ленинизме, громили его воображаемые глупости, сами впадая в чудовищные реальные глупости. Люди, понятия не имевшие о законах общественного устройства и эволюции, выдвигали планы преобразований общества один нелепее другого. Интеллектуальная и моральная помойка захлестнула город.

Маоцзедунька

Развитие событий навязывало Маоцзедуньке роль, какая ей никогда не снилась, – роль партградского Ельцина. Не исключено, что тут свою роковую роль сыграла её фамилия: Елкина – это почти Ельцина. Её кандидатуру на пост председателя областного Совета (президента области) выдвинули демократы. Она набрала восемьдесят процентов голосов, тогда как её конкурент, выдвинутый обкомом партии, набрал всего двадцать процентов. Газеты изобразили это как блистательную победу демократов над коммунистами. Маоцзедунька отказалась от заведования отделом и вообще вышла из состава обкома партии. Поскольку партийные органы стали оттесняться от руководства, Маоцзедунька фактически становилась фигурой номер один.

Революция и контрреволюция

По всей стране началась оргия переименований городов, улиц, площадей, заводов и даже кораблей. В Партграде по инициативе Маоцзедуньки Ленинской улице вернули дореволюционное название Дворянская. Районный город Красноармейск, где Маоцзедунька начала восхождение на высоты власти и где Чернов провел свое детство, переименовали в Троицк. Здравомыслящие люди писали бесчисленные письма в газеты и органы власти с возмущениями по этому поводу. Они обращали внимание на то, что все эти переименования стоят огромных денег, которые нужны на более важные дела. Эти переименования фактически ведут к тому, что из нашей истории вычеркивается её самая значительная часть. А главное – жизнь людей от этого нисколько не улучшается. Но с мнением этих людей новые власти считаться не стали. Они были опьянены своей революционностью.

В Протезном комбинате тоже прошло общее собрание, на котором под бурные аплодисменты было решено отказаться от имени маршала С.М.Буденного. Ни в чем неповинного героя Гражданской войны облили грязью и объявили сталинским палачом. Эпидемия массового сумасшествия захватывала самые недра России.

После собрания Горев, Чернов, Миронов и Белов собрались в кабинете Белова.

– Что скажете, – со смехом сказал Белов. – Забавно все-таки. Что бы там ни было, а в такой форме осуществляется суд истории. Слышали, что сказал Гробовой? Только в нашей области более трехсот объектов носило имя Буденного. Сколько же их было по стране?! А за что такие почести?

– Буденный был символом победы н рода в Гражданской войне, – сказал Горев. – Я согласен, тут был явный перегиб. Но можно было его исправить постепенно, без шума. А теперь вместо серьезного дела по перестройке жизни страны к лучшему мы кидаемся в другую крайность и разрушаем все то, что надо было бы сохранить навечно.

– Когда речь идет о массовых явлениях, по-другому не получится, сказал Белов. – Массы всегда кидаются из одной крайности в другую.

– Массами манипулируют. Если бы вышла установка свыше начать присваивать городам, улицам и предприятиям имена Горбачева, Ельцина и прочих реформаторов, массы с таким же энтузиазмом сделали бы это.

– Горбачев назвал весь этот начавшийся по его инициативе бардак революцией сверху и даже Второй Великой революцией, – сказал Чернов. – В таком случае и манифест царя Александра Второго об освобождении крестьян можно считать революцией. И смуту времен Лжедмитрия. И реформы Петра. И даже разгром восстания декабристов.

– Не придирайся к словам, – сказал Миронов. – Что такое революция? На Западе любую значительную перемену называют революцией.

– Ладно, пусть революция, – сказал Горев. – Важно, какая именно. В истории обычное дело, когда участники и свидетели событий не отдают отчета в их сущности и облекают их в ложную идеологическую форму. Контрреволюционный переворот 18 брюмера 1799 года во Франции даже революционеры считали продолжением революции 1789 года. Большинство современников именовали его революцией 18 брюмера. Сходство с сегодняшней ситуацией у нас поразительное. Горбачевская революция сверху не есть продолжение Октябрьской революции. Это – контрреволюция по отношению к её результатам. Октябрьская революция уничтожила классы частных собственников, принесла колоссальное облегчение труда и улучшение условий жизни широким слоям населения. С этой точки зрения она была народной революцией. А что пытается сделать Горбачев? Возродить класс частных предпринимателей. С какой целью? С целью заставить производителей ценностей работать так, чтобы правящие и привилегированные слои имели уровень жизни, какой имеют высшие слои на Западе. Это будет означать усиление эксплуатации низших слоев в интересах высших. Это антинародная революция.

– Но ведь наши привилегированные и правящие, слои как раз страдают от перестройки, подвергаются гонениям, – сказал Белов. – Дали же по шапке Портянкину, Жидкову и многим другим!

– Надо в таких случаях мыслить диалектически, – сказал Горев. Революция, как и контрреволюция, есть явление сложное и противоречивое. Возьми Октябрьскую революцию. В чем была её социальная сущность? В том, что были ликвидированы классы частных собственников, и господствующим классом стал класс государственных чиновников. Этот класс как класс выгадал отреволюции, расширился, укрепился, стал хозяином общества. Но конкретные представите-. ли этого класса дореволюционной России пострадали от революции и противились ей.

– В таком случае горбачевская -революция действительно есть продолжение Октябрьской, раз наши правящие слои выигрывают от неё, -сказал Миронов.

– Странно, что профессионал не понимает сути дела, – сказал Горев. Это Горбачев надеется, что его власть сможет удержать частников под контролем и использовать их в своих интересах. А что думают сами частники? Если этот процесс пойдет дальше всерьез, то частники захватят власть в обществе. Они подчинят себе государственную власть, и страна покатится к капитализму.

– А может быть это и хорошо, – сказал Белов. – Может быть и мы начнем жить, как живут на Западе.

– Когда? -спросил Чернов. – Через сто лет, через двести? И кто заживет? И во что это обойдется народу? Да и как на самом деле люди живут на Западе?

Где лучше

Двадцать лет назад один партградец эмигрировал на Запад. Все эти годы он занимался активной антисоветской пропагандой. С началом перестройки отношение к эмигрантам изменилось. Их стали приглашать в Советский Союз, печатать их интервью и статьи, давать возможность выступать по телевидению. Принимали их как героев, как жертв брежневской эпохи, как знатоков не только западной, но и советской жизни. Навестил Партград и упомянутый эмигрант. Его встретили так, как сказано выше. Поили наилучшей водкой, кормили икрой, развесив уши слушали его трепотню о райской жизни на Западе. Газеты напечатали интервью с ним. Он пел дифирамбы Западу. На вопрос о том, где лучше – у нас или у них, – сказал, что тут двух мнений быть не может: конечно, на Западе. Вскоре гость уехал обратно и напечатал в западной газете статью о том, что он увидел на своей бывшей Родине – в Партграде. Статья была грязная и подлая. Но её перепечатали многие газеты города с различными комментариями. Все комментарии были дурацкие, за исключением одного, принадлежавшего обыкновенному школьному учителю, ни разу не выезжавшему на Запад.

Учитель писал, что хотя он ни разу не был на Западе, он имеет представление о том, как там живут. Он руководствуется обычным здравым смыслом. Где лучше – на Западе или у нас, – вопрос бессмысленный.-Смотря, кому. Смотря, с какой точки зрения. В каждом обществе есть люди, которым живется хорошо, и есть люди, которым живется плохо. Это вздор, будто на Западе все и всегда счастливы, а у нас – несчастны. Это – вздор, будто Запад есть воплощение добра, а мы – зла. Надо понять, что коммунистический социальный строй и западная демократия суть равноправные исторические партнеры. Что из них лучше – это не вопрос для теоретических дискуссий. Это решится в длительной исторической эволюции. Советские люди, посещая Запад, видят изобилие вещей в магазинах. Но они не хотят знать, как люди добывают деньги, чтобы эти веши покупать. Кроме того, советские люди сравнивают свое положение с положением людей аналогичной социальной категории на Западе. Причем, они обращают внимание лишь на бытовой и материальный аспекты жизни, игнорируя прочие, в частности – условия труда. Им в голову не приходит поставить вопрос: а достигли бы они такого положения, какого они достигли дома, на Западе или если бы у нас был капитализм? Мнение советских людей, выезжающих на Запад, доверия не заслуживает, поскольку они как правило ездят туда обарахляться, и настоящей жизни на Западе не знают. Тем более не заслуживают доверия слова эмигрантов. На Запад уехали далеко не лучшие советские граждане, а главным образом шкурники, проходимцы, искатели более сытой жизни. И нахваливают Запад те из них, кто пристроился к западному пирогу, служа западной пропаганде и секретным службам.

Запад навязал нам, русским, свое понимание явлений не только своей, но и нашей жизни и истории. Запад поступил с нами так, как европейцы в свое время поступили с индейцами в Америке. Он подкупил нас самыми грошовыми отходами своего образа жизни и заразил нас своими пороками. У нас не оказалось иммунитета против тлетворного влияния Запада. Мы предали великие завоевания нашей революции и советской истории за жевательную резинку, джинсы, рок-музыку, свободу проституции и грабежа народа.

Эта короткая заметка вызвала бурю негодования у прозападно настроенных партградцев. Редакции газет были завалены сотнями писем с требованием выяснить, почему таким учителям доверяют воспитание детей. Бедного учителя, добросовестно проработавшего в школе более тридцати лет, уволили с работы. Учитель не вынес такой несправедливости и повесился. Об этом в нескольких строках сообщила газета Вечерний Партград. Но на это сообщение никто не обратил внимания. Партградцы рвались к западнизации, им было не до жизненной трагедии какого-то школьного учителя.

Маоцзедунька

По предложению Маоцзедуньки снесли бюст бывшего секретаря ЦК КПСС Портянкина в Новых Липках. На митинге по этому поводу Маоцзедунька заявила, что в Областном Совете решается вопрос о возвращении городу дореволюционного имени Царьград. Эти слова Маоцзедуньки восторженными воплями приветствовала толпа монархистов, явившихся на митинг с царскими знаменами и портретами царя Николая Второго. Привыкшие ко всему партградцы диву дивились, откуда в городе набралось столько монархистов. Такие репрессии и чистки в сталинские годы проводились, а они все-таки уцелели! Но приглядевшись к монархистам, партградцы увидели, что большинство из них были молодые люди, никакого отношения к монархии и к дворянству не имевшие.

В Партградской правде, иногда печатающей статьи с робкой критикой крайностей перестройки^ откликнулись на призыв Маоцзедуньки статьей дотошного экономиста, подсчитавшего, во что уже обошлась области оргия переименований поселков, городов, улиц и предприятий. Цифра была астрономическая. А переименование Партграда по крайней мере удвоит эти траты. Инициаторы переименований должны принять во внимание, писал дотошный экономист, что Партградская область живет не изолированно от других частей страны и всего мира, и что партградские переименования будут стоить огромных средств всей стране. А не лучше бы было потратить эти средства, предлагал экономист, на улучшение бытовых условий жителей области, например – на повышение пенсий и на пособия безработным, число которых неумолимо растет в области?

Газета Партградские новости, ставшая рупором радикалов, напечатала статью самой Маоцзедуньки, которая обвинила Партградскую правду в консерватизме и в повороте назад, к брежневизму и сталинизму. Наш народ, говорилось в её статье, должен сначала полностью и окончательно распрощаться с проклятым прошлым, чтобы уверенно двигаться вперед по пути демократизации и рыночной экономики.

В дискуссию включились и прочие органы печати. В газете Литературный Партград появилась статья уже упоминавшегося популярного журналиста Владлена Коровина. Он соглашался сМаоцзедунькой в том, что с проклятым прошлым надо, конечно, рассчитаться, но не путем создания ещё более проклятого будущего. Интересно, как стали бы вести себя инициаторы переименований, если бы их заставили за это платить из своего кармана?! Всех богатств некоторых из них (намек на Маоцзедуньку), накопленных в годы проклятого прошлого, вряд ли хватило бы на то, чтобы вернуть партградским улицам, названным в честь выдающихся революционеров и героев Гражданской и Великой Отечественной войн, дореволюционные названия Дворянская, Купеческая, Навозная, Троицкая и т.п., а также имена купцов Чушкина, Сундукова и Криворылова. И хотелось бы получить от Евдокии Тимофеевны разъяснение, как она понимает западную демократию и рыночную экономику, которые она намерена ввести в нашей области на место проклятого прошлого.

Многопартийность

В Москве приняли решение ликвидировать монополию КПСС на власть и о необходимости многопартийной системы. В течение короткого времени в стране возникло множество партий. Демократическая платформа, Народный Фронт, Социалистическая инициатива, Социалистическая партия, Конфедерация анархо-синдикалистов, Либеральные демократы, Социал-демократическая партия. Социал-демократическая ассоциация, Демократическая партия, Либерально-демократическая партия, Союз конституционных демократов, Христианско- демократическое движение, Демократический союз, Мемориал, Память, Щит, Альтернатива, Спасение, Республиканская партия, Монархическая партия, Либертарианская партия и т.д. и т.п. Короче говоря, началась такая оргия демократии, какая на Западе и не снилась.

В Партграде возникли отделения всех московских партий. Начались расколы, объединения, переименования, склоки. Переругались демократы и распались на множество групп (более пятидесяти), объявивших себя самостоятельными партиями. Это – Демократы, Либералы, Социалы, Демократические либералы, Демократические социалы, Либеральные демократы, Либеральные социалы, Социал-демократы, Демократ-либералы, Либерал-социалы. Социал-либералы и т.д. (полный список был опубликован в Партградской правде). Переругались патриоты и тоже распались на множество групп (около ста), объявивших себя самостоятельными партиями. Это Русолюбы, Русофилы, Антисемиты, Антижиды, Антисионисты, Патриотические антижиды, Националы, Национал-демократы, Национал-либералы, Национал-социалы, Национал-русолюбы, Национал-антижиды, Монархисты, Монархо-либералы, Монархо-демократы, Монархо-социалы, Монархо-антижиды и т.п. (полный список найдете там же).

Жители Партграда, равнодушные к идейно-политическим различиям партий, называли, как это имело место во времена Великой Французской революции, их по названию мест, где они пьянствовали и где находились вытрезвители, в которых их приводили в чувство. Так, в Партграде возникли партии Мусорщиков, пьянствовавших в районе мусорной свалки, Навозников, протрезвлявшихся на Навозной улице, Засранцев, пьянствовавших за Саранским рынком, Могильщиков, пьянствовавших на кладбище, Милитаристов, протрезвлявшихся неподалеку от военного завода, и многие другие. Как писали газеты, о такой многопартийности на Западе даже и не мечтают. Маоцзедунька сказала по этому поводу, что ещё пару лет демократии, и в Партграде каждый бездельник, паразит и пьяница будет иметь свою партию. Горбань сказал, что это хорошо, лишь бы это отребье не вздумало объединяться. Опасения Горбаня оказались пророческими. Начался обратный процесс – объединение партий. Что тут получилось, без компьютера не разберешься. Выражение без компьютера не разберешься пришло на смену выражению без пол-литра не разберешься застойного периода.

Демократы у власти

В результате многопартийного брожения образовался блок партий и групп, получивший название Союза социал-демократов, сокращенно – ССД. Демократы одержали победу на выборах в органы власти почти на всех уровнях и повсеместно. Они победили коммунистов под популистскими лозунгами ликвидации монополии КПСС и лишения партократам привилегий. Поддержка народа была столь мощной, что органы КПСС спешно покидали свои административные дворцы, отдавая их под детские сады, интернаты, школы, больницы, библиотеки. Партийный аппарат подвергся резкому сокращению. Партаппаратчики лишились персональных автомашин, дач, закрытых распределителей. А дальше случилось то, чего и следовало ожидать. Не заботы о нуждах населения и улучшение работы учреждений власти, а политические баталии, пустопорожние словопрения, некомпетентность, амбициозность, погоня за высокими окладами, которые они сами устанавливали дружным голосованием, – вот что оказалось реальностью их правления. Результативность деятельности Советов резко снизилась, за-то расходы на них выросли сравнительно с прежними годами, по крайней мере, втрое.

Дискуссия о свободе