Я все равно тебя дождусь!

– А ты что реставрируешь?

– Масляную живопись. Картины. А так вообще все могу: мебель, фарфор. А что делать? Приходится.

– Ничего в этом не понимаю.

– Ты знаешь, это чем-то похоже на археологию. Только в микроскопическом масштабе.

– Реставрация картин? И чем?

– Ну вот смотри – раскоп, да? Вы снимаете наслоения, делаете стратиграфию, всякое такое. А представь себе картину или икону – там же тоже много разных слоев: холст, грунт – а бывает грунт многослойный, имприматура – это такой цветной грунт, потом рисунок может быть на холсте подготовительный, правильно? Дальше – красочный слой, он тоже разный бывает, лессировки, лак…

Лида заслушалась: Марк так увлекся!

– А еще бывают записи – знаешь, что это?

– Записи?

– Это не то что ручкой по бумаге, это краской по авторской живописи, понимаешь? Кто-то другой взял и записал: может, авторская живопись повредилась как-то, может, для продажи взял да «улучшил».

– Но это же подделка, нет?

– Вот видишь, ты понимаешь! Реставратору надо сообразить, где – автор, где – поздние записи, и что-то удалить, а что-то, может быть, и оставить. Собрать в единое целое. В живописи много загадок, очень интересно. Иногда на рентгене такое видно, что только удивляешься. Вот я был на конференции в Москве, так представляешь, какая история: прижизненный портрет Пугачева, он всю жизнь висел в музее на экспозиции, и считалось, что написан поверх портрета Екатерины II. Даже что-то вроде расчистки было сделано, так что лицо ее виднелось из-за плеча Пугачева, а потом провели исследования, и выяснилось, что это вовсе и не Екатерина, а какая-то посторонняя дама, и сам Пугачев написан гораздо позже, в конце XIX века! Или Даная Рембрандта – помнишь, как в Эрмитаже какой-то псих Данаю кислотой облил? Так во время реставрации выяснилось, что…

– Да, интересно! – Лида поднялась, прижимая к груди книжку: ей вдруг стало страшно. Марк разговаривает с ней так, как будто они и правда друзья.

«Ты забыла? У тебя нет друзей. Друзья предают. Всегда. И Марк – он уедет через день и не вспомнит о тебе. А ты будешь собирать себя по кусочкам».

– Поздно уже. Я пойду, пожалуй. Спасибо тебе за… Ну, в общем, спасибо.

Марк проводил ее внимательным взглядом и еще долго сидел в качающемся круге света с задумчивым видом и разглядывал сучки в дощатой столешнице. Потом пошел спать.

А Лида долго не могла заснуть, вспоминая сегодняшний день – она прекрасно видела, как рады Марку мужики, как виснут на нем девицы, как бегают за ним дети, и говорила себе: «Видишь, какой он? Обаятельный, открытый, доброжелательный, искренний. Теплый. И при чем тут ты?! Он слишком хорош! Такие мужчины не обращают внимания на таких мымр, как ты, Михайлова, так что – остынь!» Но сколько Лида ни убеждала себя, что Марк не имеет к ней никакого отношения и не испытывает к ней ничего особенного, что он ведет себя так со всеми, – не помогало. И каждый случайный взгляд, каждое сказанное мимоходом слово, каждое нечаянное прикосновение словно пробивало новую брешь в ее броне.

И если бы она только знала, что этот обаятельный и привлекательный мужчина, этот принц на черном коне думает про нее то же самое: «Остынь, она слишком хороша для тебя. Москвичка, интеллигентка, почти кандидат наук, по-английски вон читает. Отец – известный археолог. А ты кто? Провинциальный реставратор с незадавшейся личной жизнью. Только и умеешь, что обольщать недалеких девиц…»

На следующий день, в субботу, все колготились на речке. Лида не хотела было, но потом взяла себя в руки и тоже пошла. «Ладно, – подумала, – просто позагораю». Она боялась опять подвернуть ногу, которую и вывихнула, выбираясь из воды на скользкий глинистый берег. Улеглась на бережку с книжкой, стараясь не слышать, как орет и визжит на реке экспедиционная молодежь. Вдруг солнце загородила какая-то тень – она посмотрела из-под руки: это был Марк, совершенно мокрый и голый, в одних плавках. Он сел рядом с ней прямо на траву:

– Можно, я тут около тебя посижу? А то замучили.

– Посиди. – Лида усмехнулась: – Я что, буду вместо пугала?

– Ну что такое ты говоришь?! – Марк возмутился. – И вообще, почему ты так к себе относишься?

– Как?

– Наплевательски!

– Откуда ты знаешь, как я к себе отношусь?!

– Я вижу.

– Послушай, знаешь что! Иди-ка ты к своим девицам!

– Ты что, ревнуешь?

Лида вскочила – как он смеет так с ней разговаривать! Но Марк схватил ее за руку:

– Пожалуйста, сядь! Мы привлекаем внимание – все решат, что мы ссоримся.

Лида села. Внутри у нее все кипело.

– Нет, что ты о себе вообразил?!

– Прости. Ну, пожалуйста, прости. Не знаю, что на меня нашло.

– Что тебе от меня надо?

– Да, собственно, ничего.

«Господи, мы же ссоримся, как любовники!» – подумала она.

– Ладно, ты тоже прости. И что я взвилась на пустом месте, не знаю.

– А я тебе артефакт принес. – Марк протянул ей мокрый камешек.

– Да какой же это артефакт! Это просто камень.

– Ну вот! А я-то думал, археологическое открытие совершил.

– На босую ножку похож, надо же! Маленькая каменная ступня с растопыренными пальчиками. Где ты его взял?

– В реке нашел. Наступил на него. А я подумал, может, и правда обломок скульптуры, уж больно натуральная ножка.

– Да нет, вряд ли. Каких камней только не бывает!

– Возьми себе, на счастье.

– Ладно, спасибо…

И Марк ушел. А Лида смотрела ему вслед, сжав в руке камешек-ножку. Но потом, когда все разошлись, подошла к воде и, размахнувшись, закинула подальше подарок Марка. «Нет, не хочу я этого. Не хочу. Слишком больно».

Ночью ей приснился странный сон: огромное помещение вроде стадиона и толпы людей, снующих туда-сюда. Но все они были какие-то одноцветные и плоские, и только два человека посреди этой странной толпы выглядели живыми: она и Марк. Лида видела все как бы сверху и чуть сбоку – две трехмерные цветные фигурки бродили среди серых теней и никак не могли найти друг друга, то сближаясь, то расходясь, – она закричала и замахала руками, показывая, куда им идти, чтобы встретиться, но напрасно…

– Лида! Лида, ты спишь?

Лида подскочила, резко очнувшись:

– Кто это?!

– Это я, Марк. Выйди на минутку, пожалуйста!

Сердце у Лиды заколотилось так, что она прижала руку к груди – вдруг выпрыгнет. Она натянула ветровку и вышла из палатки – хотя большинство народа жило в школе, Лида предпочитала существовать отдельно ото всех. Марк стоял, держа шлем в руке, с рюкзаком на плече – он с легкой улыбкой взглянул на испуганное и еще сонное лицо Лиды и ее спутанные волосы:

– Извини, что разбудил.

– Ты что, уезжаешь?

– Да, пришел попрощаться.

– Ну, пока. В смысле – прощай. То есть до свидания. – Лида покраснела: что она бормочет, как полная идиотка!

– Надеюсь, еще увидимся.

– Я тоже…

Марк смотрел ей прямо в глаза, очень серьезно, и Лида никак не могла отвести взгляд.

– А ты не хочешь… прокатиться со мной? – Марк все эти дни без конца катал визжащих девчонок на своем «черном коне».

– Нет! – У нее вдруг пересохло в горле. – Спасибо, не стоит.

– Боишься? Я хорошо вожу мотоцикл.

Лида опустила голову, но потом справилась с собой – обоим было понятно, что говорят они вовсе не о поездке на мотоцикле:

– Мне кажется, ты возил на нем слишком многих.

Марк помолчал, потом усмехнулся:

– Что ж, это верно. Да, ты достойна быть единственной… пассажиркой. Ну ладно, пока. Удачи тебе, Артемида, – повернулся и ушел, помахивая шлемом.

Лида смотрела ему вслед: почему – Артемида?! Почему? Она вернулась в палатку, влезла опять в спальник, заткнула руками уши, чтобы не слышать постепенно удаляющегося звука шохинского мотоцикла, и часа два приводила себя в чувство: «Ты все сделала правильно. Только вспомни, как ты страдала раньше. А ведь то, что казалось тебе влюбленностями – даже в Захара! – не идет ни в какое сравнение с этим чувством, которое ты даже не знаешь как назвать. Все, что было раньше, это так – рябь на воде, а это…

Подводное землетрясение!

Ты не успеешь глазом моргнуть, как цунами сокрушит тебя напрочь.

Так что все правильно.

Ну, подумаешь, пострадала немножко. Значит, еще живая.

Все нормально, ты справишься!»

Она, конечно, справилась, но не сразу – как нарочно, еще долго все разговоры так и вертелись вокруг Марка Шохина:

– Ах, какой обаятельный!

– Такой романтичный!

– Ты подумай, влюбился в эту свою Александру чуть ли не мальчишкой!

– И до сих пор верен своему чувству!

– Ну да, как же, верен! – прокомментировал, посмеиваясь, все тот же Захар. – А сам трахает все, что движется! А то – романти-ичный! Знаем мы этих романтиков. Везет дураку, бабы сами на шею вешаются.

– А тебе завидно? – спросила Лида.

– Что, и ты влюбилась?

– Разве можно в него не влюбиться? – спокойно ответила Лида.

Захар предпочел промолчать: в последнее время он как-то ее побаивался, сам не понимая почему.

А Анна-Ванна поманила Лиду к себе на кухню и тихо сказала:

– Ты, девка, не слушай никого. Марк Шохин парень хороший, надежный, а что обаятельный – так это ж лучше, чем хмырь болотный. Главное, не бабник. Этот козел твой правильно сказал: бабы сами Марку на шею вешаются, а не он за ними бегает.

– Так что ж хорошего, если вешаются?!

– А чуют настоящего мужика! Умная женщина с этим справится.

– Да мне-то какое дело до Марка Шохина!

– А то никакого?

Лида пожала плечами и ушла, а Анна-Ванна только вздохнула ей вслед: ой, девка-девка!

Зимой Лида защитилась. После двух недель безудержного счастья – «Я свободна, свободна!» – она задумалась: что, вот это и есть ее жизнь? Все те же раскопки, все та же работа – только уже над докторской, все те же статьи и конференции? И все? Ну, еще книга, которая вот-вот выйдет из печати, – музей издал. Материалом, правда, заинтересовались англичане, но будет ли английское издание, бог весть…

О Марке она почти не думала – выкинула из головы и сердца эту блажь, это наваждение. Ничего, справилась. Вовремя унесла ноги. Но мысль о том, что ей нужен ребенок, не оставляла Лиду. Это была мощная и неодолимая физическая потребность – как голод или жажда. Она думала об этом постоянно, оглядывалась на всех встречных младенцев, представляла себе крошечное родное существо, нянчилась с ним в необычайно ярких и реальных снах, после которых просыпалась в полной тоске. Иногда ее даже посещала иррациональная мысль, что с такой страстью вымечтанный ребенок каким-то неведомым образом вдруг материализуется. И сама над собой смеялась: «Михайлова, ты окончательно сошла с ума!»

В ее душе постепенно зрело решение, которое она словно скрывала от себя самой: одна Лида старалась не думать об этом вообще, а другая – упорно возвращалась и возвращалась к мысли: если в это лето Марк приедет, то она… попробует. Что ему стоит? И с ним не страшно. Ему, пожалуй, можно доверять! Или тоже нельзя? «Но я ни на что не буду надеяться, ничего не буду ждать от него, да мне ничего и не надо! Пусть он живет своей жизнью, пусть спит с кем хочет, любит кого хочет – только бы подарил мне ребенка! Потому что у меня не получится больше ни с кем. Только с ним».

Лида окончательно осознала все это лишь недели полторы спустя после начала полевого сезона. Она почему-то все время нервничала и дергалась, а потом проснулась посреди ночи – примерещился звук приближающегося мотоцикла – и заплакала: «Господи, я же жду Марка! Какая я все-таки дура…»

А Марк все не приезжал. Это был тяжелый год для Шохиных: умер долго болевший отец – отмучился, как сказала его старшая сестра и добавила:

– А про меня вот Господь забыл, видно…

Но через пару месяцев сестра все-таки догнала брата – сжалился Господь. Марк с матерью остались вдвоем в огромном доме, где еще бродили призраки ушедших жизней, и Марк с тревогой наблюдал, как мать превращается в бледную тень былой красавицы: она никак не могла пережить смерть мужа, и Марк не знал, как ее утешить. Ему всегда казалось, что именно отец любил, а мать принимала его любовь как подарок. Всегда спокойная, слегка насмешливая, она немножко поддразнивала отца, относившегося к ней как к прелестному балованному ребенку, которому позволено все. Отец был на шестнадцать лет старше, и Марк всегда думал, что это красавица мать увела отца из семьи, где остались сводные брат и сестра, которых он никогда в жизни не видел. Марк никогда не спрашивал у родителей об их прежней жизни, лишь случайно узнавал какие-то подробности, и только после смерти отца мать стала понемножку рассказывать о прошлом.

Марк с изумлением узнал, что все было ровно наоборот: это отец, уже несколько лет куковавший один, разрушил брак матери. Познакомила их подруга Тамара, к которой мать приехала в гости, – то ли у Тамары уже был роман с Николаем Шохиным, то ли только собирался быть, но, как только Николай увидел Ольгу, все было решено раз и навсегда. Москвичка Ольга бросила весьма благополучного и очень обеспеченного мужа-профессора ради совсем не благополучного и вовсе не обеспеченного провинциального оперативника. И теперь, оставшись одна, Ольга Аркадьевна никак не могла смириться…

Вот Марк и затеял с размахом отметить материнский юбилей, чтобы как-то отвлечь ее от грустных мыслей, хотя дата была не круглая – шестьдесят пять. Ольгу Аркадьевну в Трубеже хорошо знали и любили: она преподавала в училище и в художественной школе, читала в музее лекции по искусству, а Шохин-старший был фигурой еще более значительной: много лет возглавлял местное ОВД.

«Великая любовь» Марка – Саша Никанорова – тоже пришла на праздник. Ольга Аркадьевна, не одобрявшая этого увлечения сына, с печальной иронией называла Александру «дамой сердца» своего непутевого сына. А увлечение было давнее: первый раз Марк увидел Сашу в детстве. Конечно, тогда он не знал, что это Саша – просто девочка, шедшая рядом с бабушкой. Девочка в яркой клетчатой юбочке и с таким же клетчатым бантом в длинной русой косе. Марк никогда не видел раньше бантиков в клеточку и удивился.

Они с приятелем – Сережкой Синельниковым – бежали в парк на летнюю веранду, где должен был вот-вот начаться концерт школьной самодеятельности в честь Дня пионеров. Ребята участвовали в танцевальном номере и уже опаздывали, а бабушка с девочкой загородили всю дорогу. Девочка обернулась посмотреть, кто там шумит, и показала им язык, а Марк, пробегая мимо, дернул ее за косу. Она хотела треснуть его папкой, но не успела.