Помоги проекту - поделись книгой:
Петр Рябко SIN PATRIA (Без Родины)
Посвящается моим друзьям, капитанам дальнего плавания, не потерявшим веру в возрождение Родины
Черные страницы
Почему я назвал эту книгу именно так?
Потому, что не хочу и не имею права допустить, чтобы без Родины остались еще многие — тысячи, миллионы.
Этот страшный документ я нашел в Интернете (http//www.narod.ru/guestbook/index.xhtml?owner=14415217&c=173) 07/09/2006
Гундосые быдлоиды русские мечтают о «5-й империи», которую они очень скоро получат, ведь современное состояние России к «этому располагает». По данным Института социально-экономических исследований Российской Академии наук в России насчитывается 4 миллиона бомжей, 3 миллиона нищих, около 5 миллионов беспризорных детей, 3 миллиона уличных и привокзальных проституток, примерно 1,5 миллиона российских женщин работают на панели стран Европы и Азии. А еще 6 миллионов российских граждан страдают душевными расстройствами, 5 миллионов наркоманы и более 6 болеют СПИДом. По словам директора Детского фонда А. Алиханова, количество детей-сирот в путинской России превысило показатель мая 1945 года — 750 тысяч против 678 тысяч после главной мясорубки двадцатого века.
В РФ, по оценке Всемирной организации здравоохранения, число алкоголиков равняется 37–42 миллионам человек. Потребление спирта на душу населения составляет, в среднем, 14 литров в год, что выводит русскую нацию в абсолютные мировые лидеры по данному показателю. Между тем, по международной шкале, употребление более 8 литров «на рыло» обозначает физическую деградацию. По количеству театров Россия на 40 месте, а уровень развития молодежи упал еще ниже, на 47-е. Ежегодно в России совершают преступления около 3 миллионов человек, в год совершается более 80 тысяч убийств (из доклада Генерального прокурора РФ В. Устинова). Заключенных в странесвыше 1 миллиона, тогда как камеры рассчитаны на 700 тысяч. В 1937 году зэков в более многочисленном тогда Советском Союзе было на 200 тысяч меньше. По количеству заключенных на сто тысяч населения путинская Россия держит бесспорный рекорд в мире — 800–810 человек. Каждый год в дорожно-транспортные происшествия попадают 200 тысяч человек, около 30 тысяч из которых погибают. Средняя продолжительность жизни в России — 64,8 года, в США — 75 лет, в Китае — 71,3. Если не оглядываться на мировых лидеров, а сравнить данный показатель, например, с Белоруссией, где, если верить СМИ, поголовная нищета, то и здесь позиции России уступают западному соседу на 5–6 лет, а детская смертность у белорусов в два раза меньше. Каждый день в Российской Федерации производится 10 тысяч абортов, 7 миллионов браков в РФ бездетные.
«Рост производства» в РФ. По добыче угля она достигла уровня 1957 года, по производству грузовых автомобилей — 1937 г., комбайнов — 1933 г., тракторов — 1931 г., вагонов и тканей — 1910 г., обуви — 1900 г. Авиатранспортом раньше пользовалось почти 100 % населения, теперь только 3 %. Обороты сократились в 20 раз.
Это статистика, но на самом деле положение намного хуже.
Трусливые шакалы, русское быдло, у ошметок нет никакой Родины, Россия принадлежит евреям со всеми своими потрохами, а ты, жалкий раб, будешь пахать на нас всю свою убогую жизнь, и жена твоя, и дочь будут сосать у нас и считать это за счастье. Мы не говорим, — мы делаем в России то что хотим, а ты, жалкое вонючее животное, смелый только на своей грязной кухне, когда нажрешься денатурата или нанюхаешься керосина. И президент у вас не сморчок Путин, а раввин Берл Лазар. Заруби у себя на лопатообразном, курносом пятачке. Пока мы не вешаем вас на березах, вы нужны нам, чтобы валить лес, корячиться в шахтах и добывать нефть, которой мы владеем. Вывезем все богатства России, хозяевами которой мы являемся, и издохнете вы, скотское племя, от голода, ведь некому будет вас кормить.
НАЧАЛО
Приближаясь к экватору на 30-м градусе западной долготы — далеко от Африки и Америки — мы заметили морскую чайку Днем она летала на видимости и ловила рыбу, а вечером, после захода солнца, садилась к нам на палубу, часто вблизи кокпита. Мы смотрели в ее спокойные глаза, она ответно посматривала на нас и, видимо, знала, что здесь ей не причинят зла. На каком берегу она родилась, какой континент является ее Родиной, никто, кроме нее, не знает. Может быть, наша спутница, оторвавшись в штормовую погоду от своего берега, потеряла его и сейчас, как и мы, странствует по океану без Родины — sin Patria. Теперь Океан — ее Родина, теперь Океан — наша Родина.
Чайка прошла-пролетела с нами более 300 миль. Три ночи она мирно спала с закрытыми глазами или же засунув клюв под крыло, не обращая внимания на падающих иногда рядом с ней летучих рыбок. На четвертый вечер наша подруга не «приземлилась»: то ли мы завели ее слишком далеко в южную гемисферу (полушарие), то ли она своим «прибором» замерила напряженность магнитного поля Земли, которое к югу от экватора становится разряженным, и это ей не понравилось. Мы были по-настоящему опечалены, как будто нас покинул близкий друг. Ночные вахты без нее стали более скучными, но, подгоняемые умеренным пассатом, мы продолжали идти вперед.
…Остров La Gomera, где мы простояли несколько месяцев, проводил нас прощальными гудками туманных горнов со многих яхт. Федор и Ирина Конюховы, с которыми мы подружились здесь, долго махали нам с оконечности волнолома. Эта картина с необычной, красивой парой была последней из тех, что остались в памяти о Европе[1]. Впереди — Бразилия.
Если говорить честно, мы никогда не думали идти так далеко на нашей 29-футовой (8,74 метра) яхте. «Westerly Konsort» — тип яхты — строился в Англии как семейный крузер полуприбрежного плавания (их построено более 700). Пожалуйста, Франция — рукой подать через Ла-Манш, а там далее вдоль бережка — Бельгия, Голландия и хоть до самого Ленинграда, по пути все время порты-убежища.
«Идти через океан, — сказал нам один эксперт из журнала «Sailing Today», — лучше все-таки на яхте большего размера». Но на большую яхту у нас не было денег; мы были рады этой. Главное для меня при моем почти двухметровом росте — возможность стоять в кабине не сгибаясь. Может, потому, что не сгибаюсь и никогда не сгибался ни перед кем в жизни, в своем почтенном возрасте я остался с тем же ростом, какой имел в 25 лет.
Начало было, как всегда, сложным. Яхта — это своенравное судно. Большим теплоходом куда как проще управлять: держись только за ручку машинного телеграфа. А у яхты — паруса, которые подвластны ветру, но порой не подвластны яхтсмену. Если он не опытный.
Дьюк, бывший хозяин, прекрасной души человек (его фамилия Dukoff-Gordon, корень русский, все друзья зовут его Дьюк), дал нам пару уроков с парусами, а позже даже сходил с нами из Чичес- тера в Портсмут и обратно. После этого мы сказали, что хотим идти на Балтику. Дьюк рассмеялся: «Шутите, вы не имеете опыта». «Будем набирать его по дороге», — ответил я.
Но первый самостоятельный выход из марины (яхт-клуба) в открытое море поднял в нашей крови уровень адреналина. Перед баром (мелководье устья, до него шли под мотором один час) мы раскрутили стаксель. Ветер был 3–4 балла. И вдруг этот не такой уж сильный ветер наполнил раскрученный полностью парус (моя ошибка!) с такой силой, что яхта легла чуть ли не на борт. Я пытался закрутить стаксель. А не тут-то было! Мы не могли справиться с непокорным парусом. А берег канала был в опасной близости. Видимо, случайно ослабился шкот, стаксель заполоскался, захлопал, и в это время удалось закрутить его. Нельзя сказать, что была смертельная опасность, но чувство неудовлетворенности собой долго не покидало меня.
За мелководным баром мы подняли оба паруса, остановили двигатель. И хоть грот и стаксель были зарифлены (видимо, недостаточно), яхта иногда сильно кренилась, и мы чувствовали себя неуверенно и нерадостно. Помогало только сознание, что это — учеба, что это — начало.
Вдруг Гина заметила, что при крене в кабине поверх пайол гуляет вода. «Пробоина!» — мелькнула у меня мысль, хоть мы и не касались грунта. Капитанская выдержка не позволила испугаться, но я все-таки взглянул одним глазом на спасательный плотик. «No panic on the „Titanic"», — сказал я Гине. — Держи руль».
Я спустился вниз. Воды было не так уж много; когда яхта не кренилась — настил пайол не покрывался водой. Несколько минут я наблюдал за уровнем. Он не повышался. При очередном крене я опустил палец в воду и затем сунул в рот. Вода была пресная. Камень, увесистый камень тревоги свалился с моего сердца. И с Гининого тоже. (Когда мы брали воду в питьевой танк, то забыли, по незнанию, выставить через окно свернутый в туалете воздушный шланг, и через него под пайолы попало много воды.)
Дьюк продал нам яхту со всем снаряжением: картами, приборами, тарелками, богатым набором инструментов. Он двадцать лет обучал на ней «студентов» искусству хождения под парусами, а когда ему исполнилось 80 лет — решил «завязать» с морем. Но он и сейчас, в 86 лет, продолжает иногда перегонять яхты из Англии в Турцию и Грецию. Раз в год, прилетая в Лондон, мы встречаемся с ним как хорошие друзья. И каждый раз он приносит из гаража какой-нибудь инструмент и подает мне: «Петр, я нашел это, мне оно не нужно. Бери».
Нам понравилось название яхты — «Pedroma» («Педрома»), История этого названия необычная. Только что построенному судну нужно было дать имя. Дьюк отправил в Бюро Регистраций список с 200 именами (он хранится у нас на борту), но все эти названия уже были зарегистрированы (в Англии тысячи и тысячи яхт). После долгих размышлений с его другом Питером придумали такую комбинацию: Piter — San Pedro — «святой Петр», как известно из церковной мифологии, якобы был моряком, рыбаком, одним словом, скитальцем — по-английски Roamer. Если сложить вместе Петр и Скиталец — Pedro Roamer — и начать произносить быстро эти слова, то они сливаются в одно, вроде Pedroma. Отправили новоизобретенное слово в Бюро — и на борту появилось красивое название: «Pedroma». Гинина внучка Марла в 4-летнем возрасте расшифровала это слово по-своему: «Pedro» — это значит я — Петр, и «oma» — по-немецки — «бабушка», то есть Гина. Просто и хорошо. Если бы люди в зрелом возрасте иногда становились детьми, то есть мыслили абстрактно, наверное, мир был бы лучше, и не было бы войн.
Наше пионерское плавание на Балтику было в общем нетрудным, так как июль и август — наиболее спокойные месяцы в этих широтах. Но неприятных моментов хватало. То упустили фал грота после выхода из одного порта, то в Па-де-Кале перестала работать система GPS, и за несколько часов без обсервации нас снесло течением на 6 миль к французским мелям. Хорошо, моя капитанская практика помогла «зацепить» на радаре сигнал Racon и получить место.
Через семь дней плавания Гина имела на своем стройном теле 21 синяк: она все время двигалась быстро и часто «считала» острые места, а их на яхте, при желании, найти нетрудно.
После нашего выхода из Дюнкерка ветер вдруг задул до 5 баллов, а мы толком не знали, какую парусность должны держать. Только когда нас положило чуть ли не на борт, мы уменьшили паруса до минимума.
На карте порта Norderney я проложил курс по наибольшим глубинам, а не по рекомендованному для яхт фарватеру, показанному всего двумя буями и с недостаточными, на мой взгляд, глубинами. Несколько яхтсменов из марины наблюдали наш внефарватерный заход в порт и ждали, когда мы сядем на мель. Каково же было наше удивление, когда, возвращаясь с Балтики, мы увидели новый, огражденный буями фарватер как раз там, где мы прошли, где мы проторили его.
В Куксхафене мы с Гиной ходили по улице «Kapitan Alexander-straBe». (Этот капитан был убит нацистами.) В детстве Гина часто жила здесь у своего дяди, имевшего в то время рыбную фабрику.
В Кильском канале у шлюза один немец врезался на своей яхте в нашу корму, повредил спасательный круг с кронштейном.
Нам не понравилась немецкая «экономная жадность» в маринах, куда мы заходили. Там готовы сдирать деньги даже за воздух, которым дышим.
В порту Brunsbuttel (балтийская сторона канала) я встретил двух женщин из СССР. Одна, узбечка Заира, яркая, лет 45, всю жизнь работала буфетчицей, сейчас с мужем сумела удрать из Узбекистана в Германию. Вторая — моих лет, с чисто русским лицом — назвалась Машей и поведала мне почти печальную историю. «Завез меня сюда, в Германию, сын. Мы как бы из поволжских немцев. Если бы не проклятый фашизм — жили бы там до сих пор. Началась война, нас переселили в Приморский край. Мы жили неплохо, работали в колхозе, рядом богатая тайга. На фронт никого не забрали, никто не погиб (я содрогнулся, вспомнил своего отца, погибшего на войне). Всю жизнь прожила с русскими. Никогда не чувствовала, что я немка. Я русская, я русская! — с пафосом сказала Маша. — Но вот сыну захотелось в Германию, как же — немец обосранный, кровь немецкая, голубая! Я и языка совсем не знаю. Что я буду тут делать, на чужбине. Ни друзей, ни знакомых, поговорить не с кем. Хорошо, вот Заиру встретила, так мы и коротаем время. А сын где-то далеко работает. Живем пока на пособие». Я слушал Машу, и боль сжимала мое сердце, боль за опоганенную Родину, боль за родных русских людей, живущих на земле, ставшей израильским полигоном.
Мы любовались цветением лугов на островах Готланд и Эланд, а в порту Висбю встретили две яхты из Ленинграда. Капитаном одной из них была пожилая, говорившая чуть не басом, женщина, а в экипаже была симпатичная пара — Алексей и Таня Фофашковы. Алексей — капитан дальнего плавания, писатель и яхтсмен. Позже он сделал на своей 8-метровой деревянной яхте рекордное плавание из Питера в Мурманск вокруг Нордкапа. В «горле» Белого моря они чуть не утонули, но обошлось…
Самая радостная встреча была, конечно, в Вентспилсе, где живет моя дочь Лена. Было темно, шел проливной дождь, когда мы швартовались к причалу яхт-клуба. И вдруг мы увидели стоящих под зонтиками Лену, Эдгара (ее мужа) и Кристопса (их сына).
Сразу нам стало тепло и радостно. Мы провели там почти неделю. Бродили по свежевымощенным кирпичиками улицам (мэр города — хозяин кирпичного завода), любовались десятками пластиковых коров — скульптур, выставленных по всему городу (какой-то пленэр).
Обратный путь был проще — мы уже имели опыт. Даже wind-pilot (авторулевой, работающий от ветра) подсказывал, как правильно держать парусность. При неправильно поставленных парусах он «отказывался» держать курс. Мы посетили острова Кристиансё (по мостику прогулялись на соседний Фредриксё и сфотографировали скалу Тод («Смерть»), около которой покоятся на дне два клайпедских траулера), Борнхольм, Рюген, Хидденси. От порта Штральзунд до Хидденси с нами шли Галина и Марла — дочь и внучка Гины. Хидденси — небольшой островок, вытянувшийся с небольшим изгибом, как казацкая шашка, с севера на юг, и природой своей напоминающий Куршскую косу: такие же дюны, такая же растительность и такие же прекрасные пляжи. Даже Гитлер когда-то нежил здесь свое неспортивное тело.
Лет десять назад во время приемки из новостроя судна «Оптуха» мы со старпомом Юрием Степановичем Вавренюком (обаятельный, душевный и высокоинтеллигентный человек) в выходные дни пару раз ездили на островок. Шагаем себе по пляжу (вода была холодной для купания) оживленно беседуя, и вдруг оказываемся среди голых женщин и мужчин, но на последних наши глаза не останавливались. Мы зашли на «открытый» пляж — в ГДР люди не стеснялись быть более естественными (в противоположность ФРГ). Мы смотрели на старых, с отвисшими грудями женщин, на девочек-подростков, играющих в мяч. С начинающимся «оперением», они были такими неинтересными, как гадкие утята. И только пару царственно плывущих «лебедей» засек наш взор. Мы были не старыми, мы были в расцвете сил мужчинами, но от картины с голыми женщинами не почувствовали никакого сексуального позыва, кажется — наоборот. Нагота хороша в постели, масса же голых женщин убивает желание — в большинстве своем тела несовершенны.
За 80 дней плавания мы посетили 40 портов и вернулись в Лондон «вразвалочку»: теперь мы знали, что при ветре 4 балла нужно брать рифы.
В одном английском яхтенном журнале Гина опубликовала очень хорошую статью о нашем пионерском походе на Балтику. Мы получили массу писем по Интернету. И как-то ненавязчиво наша яхта стала популярной. В каждой стране, куда мы заходили, журналисты хотели написать о нас. Не потому, что мы с Гиной такие симпатичные (шучу!), а, видимо, потому, что наша яхта такая маленькая. Топ мачты я выкрасил в красный цвет, а на вешке спасательного круга мы закрепили небольшой флажок с серпом и молотом. Наверное, это единственная во всем мире серпасто-молоткастая яхта. (Когда мы зашли в воды Колумбии, пришлось убрать этот флажок: в этой стране, как и в «независимой» Литве, президент — ставленник США.)
Я насчитал пятнадцать изданий журналов разных стран (Англия, Испания, Бразилия, Аргентина, Россия и даже США), в которых говорится о «Педроме». Хозяин — издатель американского журнала «Latitude and Attitude» Бичин — русский еврей, судя по фамилии и его фотографиям, возможно, родственник моего однокашника Бича, окольным путем без нашего разрешения сунул в сентябрьское издание 2007 года информацию о нападении на нас пиратов. А один из каналов венесуэльского телевидения взял интервью у нас, правда, показали нашу «Педрому» только одну минуту.
КУРС — зюйд
Франция
Бискайский залив лучше проходить на яхте летом. Но, вернувшись с Балтики, мы уже не имели лета. Сентябрь ушел на подготовку к плаванию; кое-кто из наших лондонских друзей увещевал бросить эту затею — ведь опасно, ведь рискованно, ведь осень. Я мягко «огрызался»: переходить улицу в Лондоне тоже рискованно — утверждает статистика.
8 октября 2000 года «новой эры» (наш с Гиной календарь в этот день показал 2162) мы пересекли Ла-Манш и поздно вечером зашли в Шербур. Нелегко было найти марину среди массы мигающих буев.
Через два дня ветер в порывах достигал ураганной силы. Морские чайки сотнями сидели на понтонном причале, клювами на ветер, всякий раз нагибая голову чуть вниз, чтобы шквал не оторвал от спасительной тверди, которая через день стала грязно-белой (чайки в туалет не ходят).
Мы бродили по улицам, держа в руках шербурские зонтики (пришлось купить — иногда ветер бросался гроздьями дождя), ели гречневые блины — французы любят их и пекут прямо на улицах, смотрели на величественный монумент: маленький человечек, сидящий на непропорционально большом коне, — Наполеон Бонапарт его имя. Он со своей армией прошелся как смерч по многим странам, убив миллионы людей. Из имени этого убийцы французы сделали символ романтически-гуманного воителя. Даже Стендаль и Бальзак возносили его. А вот Лев Толстой дал ему точное определение: warmonger — поджигатель войны. Не дайбог, вскоре начнут возводить монументы Адольфу Гитлеру, «романтическому» уничтожителю большевизма. Я твердо знаю, что не все немцы воспринимают историю правильно (может быть, только какая-то часть из ГДР), остальным же присуще затаенное до времени чувство гордости за великий Рейх, чувство немецкой крови. Только евреи и немцы определяют принадлежность к нации по крови (может, она в крапинку?). Не случайно сионист Киссинджер сетовал: «Нам не страшны русские — мы их приберем к рукам, нам не страшны китайцы с их азиатским менталитетом; нам, евреям, нужно бояться в будущем немцев».
Шторм помог принять решение не пересекать Бискай по прямой, а идти вдоль «бережка», от одной гавани до другой. И замелькали порты-убежища (флотский термин), как кадры кинофильма. Днем — переход, ночь — в гавани или яхт-клубе. Как только прогноз погоды «прояснялся» — делали следующий «прыжок». Были трудности, усталость, опасные моменты и радостное настроение первооткрывателей, вернее сказать, начинающих авантюристов (aventure (фр.) — приключение) — идем на Зюйд, идем в Неизвестность. Где закончится наш «Зюйд» — мы не знали. (Он закончится в Аргентине, на пятидесятом градусе южной широты.)
К реке Гаронна, одной из главных судоходных рек Франции (через нее и систему каналов можно пройти из Бискайского залива в Средиземное море), мы подходили вечером, подходили не спеша, закрутив стаксель на две трети. Но даже при таком «носовом платке» скорость держалась больше трех узлов. Лоция рекомендует заходить в реку и в порт Руайон (куда мы направлялись) после наступления малой воды, так как при отливе в устье образуются очень крутые волны — следствие противоборства суммарного речного и отливного течения с западным ветром. Мы подошли чуть рановато, как раз в момент малой воды. Волны были высокими и нерегулярными (в отличие от ветровых); целый час мы мучились, прыгая с их вершин. Я стоял на руле, постоянно сбавляя или добавляя обороты двигателя. В порт мы зашли после полуночи, уставшие, но радостные. Я нежно обнял и поцеловал Гину, радостный вдвойне, что у меня такая милая и мужественная спутница.
От Руайона до французской Байонны (есть еще испанская Байона) 160 миль. 120 миль — песчаный пляж. Берег тянется почти ровной линией: без деревьев, без заметных холмов, без бухт; только на полпути за песчаной косой притаился рыбацкий порт Аркашон. (В. Пикуль в одной из своих книг упоминает об устрицах, доставляемых к царскому столу из Аркашона.) Прогноз погоды позволял дойти до Байонны без остановки, и хоть мне хотелось попробовать местных устриц и узнать, чем они прельщали Николая II, но заход в порт осложнялся из-за «кочующих» банок.
Беда случилась как раз на траверзе этого устричного порта в 5 милях от берега. Под утро на винт что-то намоталось. Застопорив машину, с рассветом (а он наступил в 10 часов) мы увидели за кормой двухметровый шлейф толстой траловой сети. Зацепив ее отпорным крюком и подтянув к борту, стали реверсировать на малых оборотах, надеясь освободиться от намотки. Ничего не получилось. Нырнуть в маске под корпус и обрезать сеть ножом — проще простого. (Позже в Бразилии мне пришлось делать это.) Но крупная мертвая зыбь[2] бросала яхту так сильно, что эта мысль сразу отпала, как только я поставил ногу на нижнюю ступеньку транцевого трапа.
В 11.00 по навтексу[3] получили прогноз погоды назавтра: ветер W8-9 баллов. Было маловетрие, под обоими парусами мы делали 2–3 узла. До Байонны оставалось 55 миль, плюс мы находились на полигоне французских ВМС, где вечером должны были начаться учебные стрельбы. Без намотки мы вышли бы из этой зоны засветло.
Прогноз не позволял долго размышлять. Мы связались на УКВ со спасательным центром (французская аббревиатура — CROSS) и объяснили нашу ситуацию. «Да, завтра ожидается подход циклона, — подтвердили французы. — Мы направим к вам спасательный бот».
Перед заходом солнца мы спустили вялые паруса и закрепили за мачту буксирный канат с подошедшего спасателя. Это небольшое судно с мощным двигателем 55 миль прошло за 2 часа. К нам на борт перепрыгнули два француза, и буксировка началась.
Мы сидели в каюте в теплой одежде — было довольно прохладно без обогревателя. Наши гости не говорили по-английски, но один из них понимал немного испанский, и это помогло скоротать скучные часы буксировки. Время от времени молодой француз выходил в кокпит, очищал желудок за борт и вскоре со слабой улыбкой остался сидеть на свежем воздухе.
В 21.00 мы вошли в ворота порта. Капитан спасателя, прибывший к нам с бумагами, сказал, что во Франции морская спасательная служба такая же, как и в Англии. Экипажи комплектуются из добровольцев. Это не всегда профессиональные моряки (стало понятно, почему матрос «травил»). За такую работу, как сегодня, им не платят. «Это не коммерческий спасатель, — добавил капитан. — Вам придется уплатить только за топливо и моторесурс». Сумма составила 1200 английских фунтов. «Коммерсанты» содрали бы в 10–15 раз больше. Страховая компания оплатила это без оговорок. (Пока мы находились в европейских водах, включая Канары, у нас была страховка. Но как только мы заикнулись, что идем в Южную Америку, — страховку у нас закрыли. Невыгодно им. Риск большой, а сумма платежа маленькая: слишком дешевая яхта. Выживайте сами. И до сих пор мы плаваем без страховки.)
Утром кран поднял нашу маленькую «Педрому». На винте была большая крупноячеистая сеть из пропилена. Обрывки таких сетей плавают на поверхности моря и ждут своих жертв. К счастью, гребной вал и кронштейн вала не были деформированы. Я — «капитан, родившийся в рубашке»[4].
Испания
Небольшой порт Гетария (это не Испания, это Страна Басков) известен в мире тем, что здесь родился Хуан Себастьян Элькано — капитан, первым обогнувший Землю. Из всей флотилии Магеллана (5 судов) домой вернулось только одно судно «Виктория», и привел его баск Элькано. Обычно говорится: Магеллан обогнул мир, но он был убит на островах в Тихом океане.
Прекрасный памятник мужественному человеку стоит в центре города. Я долго смотрел на своего коллегу-капитана и думал о необычно талантливом народе. Баски — свободолюбивые и храбрые люди, живущие на северном побережье Пиренейского полуострова. Язык их является древнейшим в Европе. Все европейские языки — это гибриды разных наречий, занесенных завоевателями, а история Европы — войны, войны, войны. (Не только в прошлом. Разгром сионизмом социалистической системы — это Третья мировая война.) Баски имели свой, сохранившийся «неогибридженым» до наших дней, язык задолго до Древней Греции и прочих римских империй.
Живя у моря, естественно, они были моряками. Лучшими моряками своего времени. Не Колумб открыл западный континент, по нелепости названный Америкой. Это баски, капитаны и лоцмана, привели сюда баскские корабли. Это они учили Колумба, как держать астролябию и определять широту. (Колумб никогда не был капитаном, он был пройдохой, и слава его незаслуженна.) Баски первыми стали добывать китов в океане, и судовладельцы многих стран в течение нескольких столетий приглашали их на китобойные суда. Они же открыли богатейшие тресковые «поля» на Большой Ньюфаундлендской банке. Крупная соленая треска — знаменитое «bacalao», любимое блюдо на всем полуострове — доставлялась в трюмах рыболовных судов от берегов сурового Ньюфаундленда.
Во время гражданской войны практически все баски со своей знаменитой Пассионарней — Долорес Ибаррури — были на стороне республиканцев. Во времена диктатуры Франко баскский язык был запрещен. Местный учитель рассказал нам, как он тайком по вечерам обучал детей родной речи, пока не был арестован и посажен в тюрьму. На протяжении многих веков баски борются за независимость своей Страны, но фашиствующий капитализм крепко зажал свободолюбивый народ в железные тиски.
Рано утром, за час до восхода солнца, мы вышли из Гетарии, оставив с левого борта островок, похожий на полуразвалившийся шотландский замок. (Там, в Шотландии, их много понастроено.) Небо было безоблачным, и я часто посматривал на восток, боясь прозевать момент восхода. Когда над слегка розовым горизонтом появилось беловатое свечение, я коснулся Гининого плеча: «Смотри, смотри, может быть зеленый луч». (Когда мы покупали яхту, я обещал ей показать это чудо.) И чудо свершилось. Сначала мы увидели зеленое шапкообразное свечение — это и был так называемый «луч», а через пару секунд из-за морского горизонта выпрыгнуло ярко-белое, чуточку с синевой, как свет электросварки, солнце. Это был первый Гинин «зеленый луч». В дальнейшем мы наблюдали их десятки и десятки. Во время стоянки у острова Мартиника за одну неделю заходящее солнце подарило нам 6 лучей. По морским поверьям, увидеть «зеленый луч» — к счастью. Конечно, мы с Гиной счастливы, как никто другой, но мы счастливы нашей любовью. Может быть, наши многочисленные «зеленые лучи» и «помогали» нам, но только не сегодня. Прогноз погоды был хороший, восход не был красным («Солнце красно по утру — моряку не по нутру»), и мы рассчитывали подойти к порту Бильбао в полдень. Но… За 6 миль до порта ветер вдруг усилился до 6–7 баллов от
Судно ушло своим путем, а ветер снова «свистел» до 10 баллов. Я крепко сжимал румпель, изредка посматривая на приближающиеся острые гранитные камни волнолома, затем менял галс, и мы двигались-дрейфовали к правому брекватеру, но не вперед. Высокий берег не позволял разыграться крупной волне, но мощи нашего 20-сильного двигателя не хватало, чтобы отойти подальше от опасных, теперь уже опасных ворот. Много яхт гибнут при заходе в порт в ситуациях, подобных нашей. Допусти маленькую ошибку, то есть дай ветру положить яхту лагом, и ты будешь выброшен на волнолом. Только не это — и я менял галс. Эта пытка длилась уже больше часа. Видя, что без помощи нам не справиться с ветром, мы связались по радио с портконтролем. «Мы следим за вами давно и готовим спасательный катер к выходу», — ответил порт. В 15.30 сообщили, что катер идет к нам, а в 15.45 с моря входил большой портовый буксир «Galdames». Капитан буксира сразу понял нашу проблему, сбавил ход и показал, что готов подать буксирный конец. «Нет, — крикнул я, когда судно приблизилось к нам, — прикрой от ветра и только».
Буксир заслонил нас от ветра и волны, и мы вдруг побежали 4-узловым ходом в 10 метрах от нашего «спасителя». Радости моей не было предела. Мы дошли с нашим мателотом (в морской терминологии — соседний корабль) до внутреннего порта. (Взгляните на карту Бильбао. Аванпорт, в воротах которого мы были на волоске от гибели, занимает огромную акваторию. От ворот до внутреннего — старого — порта 4 мили.) Здесь встретились со спасательным катером — не так просто вызвать по тревоге экипаж из добровольцев. Мы ошвартовались к причалу яхт-клуба в сумерки, уставшие, замерзшие, но радостные, что все обошлось благополучно. Эта радость была стимулом продолжать непростую яхтенную жизнь.
Через день наш парус был отремонтирован, но мы простояли в Бильбао, несмотря на высокую цену яхт-клуба, довольно долго. Моя младшая дочь выходила замуж, и я летал в Ленинград.
Первое, что нам бросилось в глаза на стоянке в Бильбао, — это черные большие береты на головах многих мужчин. Берет — национальный головной убор, и носят их здесь с гордостью только баски. Берет очень широкий, со вставленным внутри каркасом-обручем. Я хотел купить его, примерил — нет, выгляжу очень смешно. У нас в СССР что-то подобное называлось «аэродром». В 60-е годы советские грузины носили кепки-«аэродромы». Один грузинский ученый опубликовал в газете «Комсомольская правда» статью, в которой доказывал, что грузины и баски имеют один корень. Может, из-за «аэродромов»? Только в отличие от приветливо улыбающихся грузин (в советское время они были такими!), баски очень сдержанны. Сосед по причалу, 50-летний баск, узнав о нашем приключении, принес несколько бутылок красного вина со своего виноградника (Гина сказала, что вино прекрасное, сам я не пью его). Мы стояли втроем около нашей яхты. Баск говорил только со мной, не обращая внимания на Гину, будто ее не было рядом. Такая «невоспитанность» поразила нас, но потом мы поняли, что в Стране Басков, как и во всей Испании, отношение к женщине заимствовано, видимо, от арабов-мавров, владевших Пиренейским полуостровом почти 800 лет.
Самое яркое воспоминание о нашей стоянке — посещение шахтерского поселка недалеко от Бильбао, где родилась Долорес Ибаррури. Пассажиры автобуса, узнав, что мы едем в музей, дружно стали объяснять, где нам выходить, а сидевший рядом парень сказал, что проводит нас. По пути мы подошли к памятнику Пассионарии. Скульптор так точно изваял выразительное красивое лицо этой мужественной женщины, что я взволнованно сказал вслух: «Здравствуй, товарищ Ибаррури!», а глаза мои увлажнились. Это была встреча с моей молодостью, встреча с моей исчезнувшей с лица Земли Родиной — Советским Союзом.
Директор музея подарил нам копии метрики и свидетельства о браке Пассионарии. И мы узнали, что Долорес Ибаррури родилась в многодетной шахтерской семье.
В русской (сионистской) печати промелькнуло: а может, она еврейка? Кто-нибудь видел шахтера-еврея? Это все равно, что «еврей-оленевод» (шутка генерала Лебедя. Правда, два еврея-«оленевода» есть. Первый — Абрамович — хозяин Чукотки и по совместительству ее губернатор; второй — рыжий (в молодости) Кобзон — депутат Думы от оленеводов. Не знаю, жив ли он).
На фронте Пассионария стала действительно символом страсти к победе. Мадрид был взят армией фалангистов только потому, что генералу Франко помогла «пятая колонна», то есть предатели в среде республиканцев, чем диктатор открыто хвастался. Среди предателей было много евреев (Франко сам из еврейского семейства, может, поэтому в Испании не было гонений на евреев, как в Германии). Выдающийся русский философ А. Зиновьев в своих публикациях называл еврейскую диаспору в России «пятой колонной». Она помогла захватить СССР, как когда-то Мадрид.
…В Сантандере мы простояли два месяца. Зимой ветер дует, в основном, с Атлантики, поэтому только в конце февраля мы потихоньку двинулись вдоль побережья на запад.
…В Хихоне было очень холодно, выпал град, но это не помешало местным жителям устроить карнавал «Похороны Сардины». (Слово карнавал — carnevale — значит «прощай, мясо». Это празднество пришло к нам из древних веков.)
Во главе процессии несли гроб с «Сардиной». И хотя было холодно и серо в зимние сумерки, участники «похорон» останавливались на каждом перекрестке и начинали танцевать, видимо, чтобы согреться — карнавальные костюмы, особенно у молодых «ведьм», были по-летнему легкими, но Хихон — не Рио-де-Жанейро. Наконец-то бедную «Сардину» сбросили в море, то есть «похоронили»; процессия жалобно заголосила, а мы с Гиной, замерзшие, побежали на яхту и сразу же включили обогреватель. Вся палуба была засыпана градом, который начал таять только утром.
…Ла-Корунья — один из крупнейших портов северной Испании. Мы привязались носом к причалу в Real Nauticoclub с заводкой кормового конца на буй. Стоянка была нехорошей: от проходящих рядом с мариной рыболовных судов нас болтало, как в море. Прогноз был «нерабочий», и пришлось стоять — выбора не было.
Мы сходили на знаменитый маяк «Тогго de Hercules» — «Башня Геркулеса», построенный римлянами во II веке нашей эры. Это старейший в мире работающий маяк.
Я не обладаю коллекцией старинного фарфора или коллекцией картин импрессионистов. Даже не коллекционирую долларовые счета в банке. Но у меня есть несколько уникальных коллекций. Первая — «зеленые лучи»: их в ней более 300; вторая — порты мира, в которые я заходил: на сегодня их 340; и третья — необычные маяки. Их в ней не так уж много, но эти «приобретения» очень ценные — они не раз спасали жизнь морякам. Включить в коллекцию самый древний функционирующий маяк — крупное приобретение.
Стены маяка возведены из большущих камней. Сейчас такие камни используют только для волноломов. Наверх, на площадку, где когда-то жгли дрова с жиром (сейчас там стоит современная маячная оптика), пришлось подниматься по 239 ступенькам внутри здания. Со старинных времен сохранились ступеньки снаружи, по которым затаскивали топливо — дрова, но этот путь закрыт для посетителей вроде нас. (Хотел написать «для туристов вроде нас», но мы никогда не считали себя таковыми, хотя при заходах в порты, заполняя бумаги, в графе «цель захода» приходится ставить «птичку» напротив слова «туризм»),
С верха маяка открывается величественный вид на океан, горизонт которого удален отсюда на десятки миль. (С борта нашей «Педромы», привстав, мы видим горизонт только в двух с половиной милях.) Океан огромен. Океан волшебен. Океан опасен. Океан добр. И мы — в нем.
Как раз во время нашей стоянки в порту Ла-Корунья произошел «литературный скандал», в котором косвенно «участвовал» и маяк «Тогго de Hercules». Одна испанская писательница, простая школьная учительница, издала хороший роман о семействе, чуточку ведьмовском. Написанный живым языком, с мистическими сценами, роман пользовался успехом. А совсем недавно маститый писатель Camilo Jose Cela (из «новых христиан», то есть крещеный еврей), лауреат многих литературных премий, издал книгу, которой сразу же была присуждена главная премия «Planeta». (Это напоминает нечистоплотную историю с еврейским поэтом Бродским, который загребал все премии, выделяемые советским диссидентам, живущим на Западе. Русский писатель и патриот Эдуард Лимонов сказал: «Мы работаем, пишем и пашем, а все премии идут Бродскому». В конце концов еврейский комитет присудил Бродскому даже Нобелевскую премию, как когда-то маразматик Брежнев получил за «свои» мемуары Ленинскую премию по литературе. Его окружение, состоящее из «израильтян», знало, что делать.)
Каково же было удивление учительницы, увидевшей, что «маэстро» без стыда и совести скопировал ее роман. Получился чистой воды плагиат. Очень многие эпизоды повторялись один к одному, включая любовную сцену наверху «Тогго de Hercules». (Мы с Гиной нашли пару закутков, где действительно можно делать это, но не стали рисковать, да и холодно было.) Суд долго разбирал дело. Через несколько месяцев (уже на Канарах) мы прочли в газете, что «маэстро» был оправдан. Одно из его объяснений: «Может быть, я читал книгу учительницы, — не помню, я уже старый. Что-то, может, и держалось в моей памяти». «Но это не плагиат, а творчество», — слова его адвоката. Как сказал журналист: в суде побеждают богатые. Учительница не была богатой.
…В маленьком порту Камариньяс хозяйка портового ресторанчика Кармен была по совместительству и менеджером небольшого яхт-клуба. Редкие иностранные яхты заходят сюда, но не потому эта милая женщина была приветлива с нами — просто у нее добрая душа, как у многих галисийских людей. Кармен несколько раз угощала нас вкусным блюдом caldeirado — рыба с картошкой и овощами — и ни разу не взяла денег. «Мы обанкротим тебя», — смеялись мы, но Кармен улыбалась, подсаживалась к нам, и мы беседовали с ней, как со старой знакомой. Она рассказывала о своей жизни и была очень откровенна с Гиной. У Гины талант слушать людей, не столько профессиональный, сколько душевный. Нам было грустно расставаться с Кармен.
Недалеко от яхт-клуба (относительно недалеко) находится знаменитый мыс Вильяно — Cabo Villano (в переводе «Мужик»), В нескольких милях к западу от него проходят разделительные линии движения судов; за день отсюда можно увидеть сотни кораблей, разных по форме и по назначению: от супертанкеров до небольших каботажников. Мне довелось пройти здесь 17 раз, но только с высоты этого мыса, всматриваясь в идущие суда, представляешь, как велик мировой флот, как быстроходны стали корабли. Если экспедиция Колумба при самом благоприятном ветре «выжимала» только 6 узлов, как и наша «Педрома», то для современных судов 20 узлов не предел. Казалось бы, с ростом скорости должно расти и профессиональное умение судоводителей. Но я, старой закалки капитан, осмеливаюсь усомниться в этом. Стоящие на мостике штурмана (уже давно без вахтенного рулевого — капиталисты экономят деньги) превратились в операторов электронных машин. Они смотрят не на горизонт, они смотрят на экран радиолокатора, на индикатор AIS (automatic identification system — автоматическая опознавательная система). Эта система была введена в действие США не столько для нужд навигации (многие наивные капитаны верят в это), сколько для глобального контроля ЦРУ за мировым флотом. Каждому судну свыше 300 регистровых тонн присвоен номер. На борту установлена спецаппаратура. Ее смело можно назвать «чипом» (такие чипы, только миниатюрные, в будущем будут вживляться под кожу каждому человеку, дабы следить за ним). Через американский спутник из судового «чипа» поступает подробная информация о судне: порт отправления, порт назначения, вид и количество груза, позиция, курс и скорость. Сейчас в бескрайнем океане не спрячешься, каждое судно под глобальным контролем спецслужб США. Если раньше суда на встречных курсах вызывали друг друга на 16 канале УКВ, то сейчас там тишина. Вахтенный офицер (мне не хочется называть его штурманом) посматривает иногда на экран радара, но не на горизонт. Случившаяся недавно в этих водах трагедия с немецкой яхтой — живое подтверждение этому.
Семейная пара с маленькой четырехлетней дочкой вышла на новой 12-метровой яхте из порта Ла-Корунья, направляясь в Германию. От мыса Вильяно до Ла-Манша все суда идут как по улице с правосторонним движением. Яхта проложила свой курс в 3 милях восточнее этой «улицы». На второй день плавания, утром, случилось несчастье — загорелась машина. Кабину мгновенно охватило огнем, послать по УКВ сигнал «Мэйдэй» было невозможно. В спасательном плотике что-то заело, а огонь полыхал уже на палубе, поэтому сбросили на воду динги (лодку) и перебрались туда. Шкипер был уверен, что их скоро заметят и спасут. На видимости шло много судов.
Наблюдение за морем — одна из главных обязанностей вахтенного штурмана. Не хочу утверждать, что только в наши дни штурмана превратились в «зашоренных» извозчиков, видящих узкую дорогу впереди, и только.
Первая книга о яхте в океане, которую я прочел еще в мореходном училище, была «Отчаянное плавание» Джона Колдвела.
Автор, американский военный летчик, сразу после войны не знал, как добраться до Австралии, где жили его жена и дочь. Никаких регулярных линий в то время не было, было только множество мин, дрейфующих в морях. Джон купил маленькую яхту и решил на ней плыть к семье. До этого он никогда не ступал на яхту, не имел никакого понятия о парусе. Его плавание действительно было отчаянным. Мне больше всего запомнился эпизод, когда мимо полузатопленной, с поломанной мачтой яхты, подающей сигнал бедствия, проходит в 2 милях пароход (днем!) и не видит ее. «Вахтенный штурман, видимо, „травил" рулевому о своих победах над женщинами», — говорит Джон. Отчаяние мореплавателя-одиночки было на грани сумасшествия. Наверное, то же пережила и немецкая семья.
Всю свою капитанскую жизнь я рассказывал этот эпизод своим штурманам и говорил: «Ищите терпящую бедствие яхту, смотрите за горизонтом, он круглый»[5].
…В хороший, не очень пасмурный день мы с Гиной отправились к мысу Вильяно; по дороге встретили высокого, крепко сбитого мужчину в годах. «Buenos tardes!» («Добрый вечер!») — «Buenos tardes!» — ответил он и улыбнулся. Возвращаясь обратно, снова увидели его, идущего навстречу. «Этот мужчина, — сказал я Гине, — прожил всю жизнь здесь, в этом маленьком рыбачьем поселке, и никогда никуда не выезжал». Поравнявшись с ним, мы улыбнулись друг другу, как знакомые. «Вы родились здесь?» — спросил я. Суровое и в то же время интеллигентное лицо его чуточку просветлело от моего вопроса: «Да, здесь!» — «И никогда не выезжали отсюда?» — наивно вопрошал я. Тут наш «рыбак» рассмеялся и сказал, что объехал почти весь мир. После гражданской войны ему, молодому бойцу-республиканцу, пришлось пройти Голгофу — дорогу во Францию через Пиренейские горы. Из Франции он перебрался в Бельгию, где работал несколько лет, а оттуда подался в Южную Америку и провел там почти всю жизнь: Бразилия, Аргентина, Венесуэла и другие страны. После смерти Франко вернулся домой, как многие коммунисты. О политике наш собеседник не хотел говорить. Он только сказал: «Все политики — обманщики». Прощаясь с ним, я поднял левую руку со сжатым кулаком: «No pasaran!», и старый испанец тоже поднял сжатый кулак — «No pasaran!» (символ республиканцев — «Фашизм не пройдет!»).
…В портах Виго и Марин я бывал раньше, доставляя груз из Лервика на судне «Калвария». Поэтому мы решили не заходить туда, а нашли в заливе Понтеведра маленький порт с красивым названием — Виллагарсия-де-Ароса. Один «яхтенный» англичанин, который помог нам в Чичестере установить обогреватель, — прекрасный человек — расхвалил этот порт, особенно ресторан. День был пасмурный, иногда моросил дождь. Мы проходили мимо огромных устричных ферм, раскинувших на воде свои «тарелки», похожие на стартовые площадки внеземных пришельцев. Виллагарсией были разочарованы (не знаем о ресторане, в ресторан не ходили — дорого и пища не всегда качественная). Ничего красивого, марина не прикрыта от зыби, и нас болтало, как в Ла-Корунья. Но раз зашли сюда — надо найти что-нибудь интересное.
Поделиться книгой: