Помоги проекту - поделись книгой:
В год 50-летия победы ему исполнилось бы ровно 100…
«…И ОРДЕНА ТОЖЕ НЕ БЫЛО». Когда враг оказался у стен Ленинграда, Арнольд Лазаревич Певзнер добровольно пошел в народное ополчение. Затем до самой Победы служил в нашей дивизии.
— С одной строкой вашей публикации особенно связаны мои воспоминания, — говорил он при встрече. — Вы пишете: «У многих кончились патроны, стрелять нечем». Кончились не только патроны, а и снаряды, и мины, кончились продукты. Трудно было с эвакуацией раненых. Дело в том, что пехота наступала по бездорожью…
Командир полка приказал помначштаба Певзнеру сопровождать автомашины с боеприпасами, всего их было пять или шесть. Кратчайший путь в Ульяновку — по насыпи железной дороги Мга-Гатчина. Кругом болота. Добрались до участка, где сохранилось полотно. Но — что такое?.. Через каждые 10–20 метров рельсы изломаны, шпалы выворочены. Как выяснилось, гитлеровцы специально применили здесь паровоз с прицепом, ломающим шпалы. Пришлось рубить лес, чтобы залатать дорогу. Кто-то пошутил тогда: «Старшему лейтенанту за этот переход орден обеспечен».
В полдень боеприпасы доставили на передовую. Помначштаба доложил об этом командиру полка.
— Я вас должен под трибунал отдать за промедление, — резко отчитал его полковник Важенин. Не трудно было понять состояние этого человека, в обычной обстановке спокойного и тактичного: ведь к тому часу его солдаты из-за нехватки патронов на интенсивный огонь противника отвечали одиночными выстрелами.
— Конечно, до трибунала дело не дошло, — заключил рассказ собеседник, — но и ордена тоже не было.
НАС БЫЛО ЧЕТВЕРО. Получил как-то письмо от земляка Коли Федотова, о котором упоминал уже. «Дорогой друг, — пишет он, — поздравляю тебя с праздником Победы! Что же ты не шлешь писем? Нехорошо забывать фронтовых друзей. Вспомни, как мы вели тебя, слепого, на передовую. Если б не наша тогда поддержка и помощь, то, может, ты убит был бы…»
Нет, слепым в полном смысле этого слова я не был. В Ленинграде, где стоял наш запасной полк, я неожиданно заболел куриной слепотой. Странная эта болезнь: в городе чуть ли не белые ночи, а я после захода солнца ничего не вижу. Полковой врач, к которому обратился, сказал:
— Нужен рыбий жир, а его, брат, во всем городе нет. Так что потерпи маленько. Привезут — вылечим.
Вскоре к нам в Охтенские казармы прибыл «покупатель» из 268-й дивизии (так называли офицеров, приезжавших с передовой за пополнением). Вместе с ребятами из нашей роты отправился в действующую часть и я. Пешим ходом добирались до 947-го полка, скрытно. В такое время суток я, естественно, ничего не видел. Вели меня под руку по очереди Вася Конюков, Коля Федотов и Витя Долоцкий. На ночлег расположились в большой землянке. По случаю прибытия пополнения потребовалось срочно послать дополнительный наряд на кухню. На долю Конюкова там выпало нарезать рыбу. Вася незаметно от повара припрятал кусок трески и, улучив момент, примчался ко мне в землянку.
— Да очнись же ты, — шепнул он мне на ухо и сунул под шинель, которой я был укрыт, добротный кусок рыбы. — Ешь сейчас же! Говорят, от куриной слепоты сырая треска хорошо помогает.
Наутро выяснилось, что у ротного санинструктора есть полная фляжка рыбьего жира. Я пил его целую неделю по столовой ложке три раза в день — и слепоту как рукой сняло.
В Ульяновке мы все четверо оказались вместе. Первым из нас тяжелое ранение получил Федотов. На следующий день — Долоцкий и я. Мы с Виталием в паре работали на 50-миллиметровом ротном миномете. Часа полтора пролежали на снегу, пока не стемнело. Мои раны (в руку и ногу) отекли, передвигаться не могу. Легко раненный в голову Виталий говорит:
— Залезай ко мне на спину.
Но с таким грузом на спине далеко не уползешь. Едва уговорил я его «сползать на перевязку», а сам стал ждать санитара.
Погиб в одном из последующих боев и Вася Конюков, он был из села Колчаново Волховского района Ленинградской области. А Федотов Николай Васильевич живет у себя на родине, в Лодейном Поле. Каждое лето мы встречаемся. Спасибо тебе, Коля, за письмо, за добрую память. Только зря ты подумал, будто забываю я фронтовых друзей.
Прорыв блокады намного улучшил положение Ленинграда. Но и в этих условиях город оставался фронтовым. Враг стоял у его стен.
И вот — январь 1944 года. Ленинградский фронт 14 января перешел в наступление. Завязались напряженные бои, в которых участвовали и танкисты нашей 122-й трижды Краснознаменной танковой бригады.
Наконец враг на многие десятки километров отброшен от города Ленина. Об этом возвестил всему миру салют, озаривший небо над Невой.
Мы уходили все дальше и дальше на запад, и мне, в то время помощнику начальника штаба танковой бригады, было и радостно и горько. Почему? Об этом — ниже.
Еще в период напряженных боев у Ленинграда командование нашей бригады поручило мне сопровождать автомобили, загруженные вышедшими из строя танковыми двигателями. Везли мы их на Кировский завод для ремонта. Попасть в Ленинград в то время можно было только по Дороге жизни.
Кировский завод был на передовом рубеже обороны города. Враг ежедневно бомбил и обстреливал его территорию. Люди едва держались на ногах, ночевали в цехах, чтобы сберечь силы.
При въезде на завод, у проходной, висел большой кумачовый плакат: «Все для фронта, все для победы!» Разыскав в одном из цехов директора, я спросил: когда можно ожидать отремонтированные двигатели?
— Пожалуй, сегодня…
— Сегодня? Как же вам это удастся? — не сдержал я удивления.
Директор улыбнулся.
— Это только с виду кажется, что работать некому. Люди наши все сделают для фронта. Харчишек бы им — они бы горы свернули… А вы везите, пока лед держит.
Машины с двигателями я отправил немедленно, как только закончили ремонт, а сам задержался с оформлением документов. Выехал еще засветло. По Ладоге гуляла поземка. Впереди нашей «эмки» шла машина с эвакуированными женщинами и детьми. Когда стало темнеть, над колонной появились два фашистских стервятника. На бреющем полете они сбросили на нас десяток бомб.
На дороге образовалось множество воронок, и машина с женщинами и детьми стала погружаться в пучину. Раздумывать было некогда. Мы с шофером Колей Петровым схватили веревку и побежали на крик. Между льдинами барахталась девочка. С большим трудом нам удалось вытащить ее.
Мокрая, худенькая, из-под шапки торчат две замерзшие белые косички… Коля быстро растер ее, снял телогрейку и ноги девочки опустил в рукава. Я укутал ее сверху своей шубой. Она молчала и только вытирала слезы. Мы дали ей сухарь, напоили чаем из термоса. Она вроде немного ожила, но продолжала плакать. Выяснилось, что в машине, ушедшей под лед, были ее мама и брат Миша. Потом узнали, что зовут ее Ниной, что училась она в седьмом классе…
Над Ладогой забушевала пурга. Наступала ночь. В машине было относительно тепло, и девочка уснула. Вдруг среди снежной круговерти мелькнул красный сигнал. Коля затормозил.
— Глуши мотор, дальше ехать нельзя! — сказал, подходя, сапер. — Больше километра разбил, подлюга…
«Эмку» стало заносить снегом. По очереди откапывали машину и прогревали мотор. Утро наполнилось гулом: это наши трудяги-бульдозеры и грейдеры прокладывали новую трассу.
Наконец мы добрались до Большой земли и оставили Нину в медсанбате. В штабе бригады узнали, что машины с танковыми двигателями прибыли благополучно…
В перерывах между боями я заезжал в медсанбат проведать Нину. Она каждый раз со слезами на глазах бросалась ко мне, как к самому близкому человеку…
Вскоре я был вторично послан командованием бригады в Военный Совет Ленинградского фронта. Так случилось, что поехал на той же «эмке» и с тем же шофером — Николаем Петровым. Обстановка в Ленинграде была несравненно хуже, чем в прошлый раз. Великий город замер в летаргическом сне. Пустынные, заснеженные улицы, обрушенные наполовину дома…
На Литейном проспекте нас остановили. Подошла старушка, укутанная в большой шерстяной платок:
— Сыночки, знаю, что вам некогда, но прошу, пройдите со мной…
Мы пошли в полуподвальную комнату. В углу на кровати лежала мертвая женщина. Рядом с ней — мальчик. Он был в больших, не по росту валенках, в зимнем пальто и надвинутой на лоб шапке-ушанке. Беззвучно взглянул на нас и отвернулся.
— Дом, где они жили, разбомбили. Все сгорело. Отец где-то на фронте, вчера вечером мать померла. Остался Петюша круглым сиротой. Взяла бы мальчика, но не сегодня, так завтра сама богу душу отдам…
Я подошел к койке:
— Как тебя зовут?
— Петр Владимирович Данилов, — тихо, с достоинством ответил мальчик.
— Значит, мы с тобою тезки. Меня зовут Петр Дмитриевич. Поехали с нами на Большую землю…
Мальчик ухватился за мать и так заплакал, что и мы, видавшие виды, стали отворачиваться друг от друга. Когда он немного затих, я сказал:
— Петя, ты уже большой. Маму не вернешь, а поедешь с нами в армию, может быть, твоего отца найдем. Знаешь, как он обрадуется…
Слова подействовали. Мальчик встрепенулся, посмотрел на меня:
— Вы — на фронт?
— На фронт, конечно. Мы — танкисты.
Мальчик рванулся к матери, поцеловал ее, подошел к бабушке, прижался к ней…
— Поезжай, сынок… — Старушка перекрестила его и, легонько взяв за плечи, повернула лицом ко мне.
— Спасибо вам, сынки. Доброе дело сделаете, может, и сами живы останетесь.
В машине мы Петю накормили, и он уснул крепким сном. Мы заволновались — дышит ли он?
Доехали благополучно и определили Петю в тот же медсанбат, где находилась Нина. Она уже окрепла. Мальчик же был крайне истощен. Несоразмерно большими и не по-детски грустными казались голубые глаза на маленьком заострившемся личике.
С этого дня я стал все чаще приезжать в медсанбат. Дети с радостью встречали своего «дядю Петю». А «дяде Пете» тогда шел двадцать второй год. Жили они в одной палате. Петя быстро поправлялся, интересовался танками, просил ему привезти автомат. Сколько было радости, когда я привез немецкий трофейный, научил им пользоваться.
— Жаль, маловат я, — сказал Петя с грустью, возвращая мне автомат. — С ним, когда подрасту, пошел бы в разведчики.
Батальонные умельцы сшили для мальчика военное обмундирование, в петлицах — эмблемы танковых войск. Ему было девять лет, он гордился своей формой, но сетовал:
— Какой же я, дядя Петя, танкист. Боевые машины только издали вижу…
Три месяца прожили у нас Нина и Петя. Девочка постоянно опекала мальчишку. Но пришло время разлуки. Разыскали мы отца Пети, батальонного комиссара Владимира Николаевича Данилова. Он приехал и увез сына в Москву.
Прощание было трудным. Петя отвык от отца, воспринимал его как чужого, не хотел расставаться с «дядей Петей» и «сестренкой Ниной».
— Все равно убегу! — кричал Петя до тех пор, пока зеленый «газик» не скрылся за поворотом. Его крик разрывал душу.
А через пару недель и Нину отправили в интернат города Новосибирска. Документов у нее, конечно, никаких не было. Они остались на дне Ладожского озера. Пришлось выдать справку за моей подписью и штампом полевой почты 122-й танковой бригады. Нина попросила написать в справке мою фамилию и отчество: «Хорошилова Нина Петровна». Я не знаю, как эта справка выглядела с юридической точки зрения, но другого мы не могли ни сделать, ни придумать.
Нине, как и Пете, сшили шинель с танковыми эмблемами в петлицах, выдали кирзовые сапоги, подобрали шапку-ушанку со звездочкой. Дали ей на дорогу денег, сухой паек. Живое участие в судьбе Нины приняли танкисты нашей бригады и врачи А. В. Куранов, Я. А. Гернштейн, Д. М. Сафонов и другие.
Радостью и печалью отозвались в сердце эти проводы. Каждый на прощанье говорил девочке ободряющие слова: будем тебе писать, обязательно встретимся после войны. Но мы сознавали, что не всем удастся узнать о дальнейшей судьбе Нины. Многие из моих товарищей пали на полях сражений, а мне посчастливилось остаться в живых. Помню последние слова Нины, помню все оттенки детского голоса, срывающегося на крик: «Вы — мой второй отец, никогда вас не забуду!»
Мне известно, что отец девочки погиб в боях за Родину. По некоторым данным, Нина после войны возвратилась в Ленинград. Пытался ее разыскать, но безуспешно, однако надежды не теряю.
Зато я с радостью узнал, что Петя закончил Академию бронетанковых войск. Теперь он генерал-лейтенант Петр Владимирович Данилов. Его мечта сбылась.
У Владимира Наумовича редкая украинская фамилия — Коцюруба. Сам он — коренастый, плотный, заметный человек, а уж про его судьбу, особенно военную, можно просто сказать — необыкновенная. Когда ему было 15 лет, он жил трудно, пас скотину — пережил и голод, и холод. Потом была биржа труда. Поехал в Забайкалье, в Читу, прошел всю строительную выучку — каменные, кирпичные, печные, бетонные, арматурные, малярные, столярные, плотничьи дела знал и умел творить. 5 марта 1942 года, уже вполне взрослым и самостоятельным, но, правда, без среднего образования, пошел Владимир Коцюруба на защиту Родины своей. Три года и два месяца он провоевал так, как могла бы, скажу без преувеличения, воевать целая рота. А званием вышел самым малым в пехоте — ефрейтором.
Мне посчастливилось познакомиться с этим удивительным человеком в сентябре 1945 года в Чите, куда судьба военного корреспондента в одночасье забросила меня с далекого запада, из 2-го Белорусского на восток — на Забайкальский фронт.
Познакомился я тогда с Владимиром Коцюрубой и в присутствии его супруги Анны Семеновны попросил изложить на бумаге все, что с ним было на войне. И он честно выполнил мою просьбу — написал, как он прожил эти три года и два месяца. Да еще отдал мне подлинные документы из своей воинской части 21498.
…Прошло полвека. С трепетом, с труднообъяснимым чувством я держу восемь листочков биографии. Пожелтелые странички, написанные чернилами, потерявшими свой былой цвет: передо мной «Моя автобиография». И я вижу его, представляю Владимира Коцюрубу живым, веселым, очень скромно живущим в простеньком деревянном домике под номером 103 на улице Чкалова.
Помнится, пришлось не раз ходить в военкомат, еще куда-то, чтобы подбросили Володе и Анне дровишек и еще кое-что для житья-бытья.
В ноябре 1945 года я опубликовал во фронтовой газете «На боевом посту» очерк «История десятой нашивки». А мой фронтовой товарищ Петр Ашуев сделал фотоснимок, запечатлевший счастливую чету — Владимира Наумовича и Анну Семеновну.
Из автобиографии Владимира Коцюрубы
Родился 1 августа 1909 года в рабочей семье. Отец помер в 1924-м, а мать в 1933-м. Приходилось пробовать, какой лучше хлеб. Жизнь моя проходила неплохо, но и не хорошо, был все же в достатках. В марте 1942 года ушел на защиту своей земли, чтобы заменить трех погибших братьев. Решил: сколько буду жить, столько и буду бороться за нее до самой смерти. С первых дней военная служба показалась очень трудной, но усвоил все, что надо было в бою для меня. Четыре месяца ученья прошли, и мы поехали на запад, на фронт. До Сталинграда было 140 километров. Я впервой здесь понюхал, что такое война. На нас напал с неба немец и давай бомбить. Выгрузились из эшелона, маршем ушли на Ростов. Продуктов не было, кто что имел, то и ел. Но шли мы не робея, каждый забайкалец и сибиряк, хоть и был голодный, но бодрый и гордый солдат. Друг друга веселили. Так дошли до Дона-реки, сделали привальчик. Потом нас отсюда направили на передовую. Тут мы увидели в воздухе ракеты немецкие, трассирующие пули… Окопались, пристрелялись. Пришла команда, и ночью направили нас в другое место, потом в третье. А вот здесь-то шел большой бой. И артиллерия била, и с воздуха палили — вокруг дым, рвались снаряды, жужжали пули, гудели самолеты, стонали раненые. Такие страшные пять дней на Котельническом направлении в 488-м стрелковом полку, где я воевал с винтовкой, мне не забыть никогда. В этом бою меня сшибла немецкая мина, ранило в правую ногу. Попал первый раз в госпиталь, потом в команду выздоравливающих — и я в боевом строю уже в другой гвардейской дивизии. 25 ноября в бою за железную дорогу утром меня ранило в лоб. Снова госпиталь, но не надолго — на два месяца, и опять в боевые порядки, теперь уже в другую гвардейскую.
Февраль 1943 года. Уж очень рвался я попасть в украинские края — к Житомиру поближе, где жила семья брата, но послали севернее. Здесь под огнем немецким хотел перебежать на другую позицию — ранило в левую ногу. Через пять месяцев после лечения назначили меня в 247-й гвардейский полк — стал автоматчиком. Бои шли под Харьковом. В июле при стремительном наступлении и форсировании речки осколком тяжелого снаряда снова ранило, но в правую руку. Пришлось форсировать водную преграду в обратном направлении — в госпиталь. Прошло три месяца и — новый полк гвардейской дивизии.
В бою за Оршу получил снова ранение в левое плечо. На лечение пошло на этот раз мало времени.
В первых числах января 1944 года неподалеку от Ленинграда осколок угодил опять в правую руку. Три месяца на лечение ушло. И на этот раз новая часть, новые товарищи. Я уже теперь бывалый солдат. И молодые и опытные бойцы расспрашивали, что да как воюю. А старые пытали: «А ты в бога веруешь?» Я отвечал — «верую», но в наступлении, когда вспоминаю «всех святых». Когда мы брали пленных, они спрашивали, что это за русская команда в наступлении и произносили по-своему, коверкая, наши вгорячах в атаке сказанные слова. Этих слов немцы боялись больше всего.
А еще старослужащие говорили, что я вроде волшебника. Это же надо — столько раз быть в пехоте, в боях, получить не одно ранение и живым остаться. Не может человек так удачно выходить из переплета. А переплеты бывали.
Был такой случай. Мы обошли сопку у деревни, немцы положили нас огнем, а я оказался при наступлении под самым их блиндажом, в мертвом пространстве, потом ребята смеялись — попал к немцам в «гости». Мне вперед нельзя — они уложат, назад — свои. Почти сутки пролежал ни туда, ни сюда. Наши думали, что мне каюк, а я изловчился в темноте, приполз к своим. Пару часов отдохнул и пошел со всеми вперед, но опять не повезло — ранило в руку.
Весной 1944 года попал на Прибалтийский фронт. Здесь я уже стал первым номером ручного пулемета. Отбивали атаку за атакой за день раз пять. Я был в блиндаже, и надо же, и тут меня нашел осколок снаряда — он проскочил между ног и впился в ягодицу. И смех и грех. Выйти из блиндажа нельзя, я помогал набивать патронами магазины, диски. Только к вечеру смог уйти с поля боя. Это было 13 апреля 1944 года.
Честно скажу, я уже ничего не боялся, только бы не попасть в плен раненым. Я врачу говорил: мне надоело все время в раненых ходить. Что делать? Только и знаю — марш, на передок, госпиталь, опять — марш, передний край, бой, новые друзья. А где старые товарищи? В земле… Скорее бы выписаться и к своим, хочется быть живым и встретить победу, только бы отпустили — на фронте рана заживет.
Восьмой раз иду в пехоту, на этот раз вторым номером станкового пулемета. А каково носить тяжесть — горбатиться под колесами на плечах. Работа хоть хорошая, но тяжелая. Однако недолго она шла у меня — я заболел. И такое на войне, оказывается, бывает. Отлежался в госпитале. Наша часть пошла на Ригу, и я снова в строю — автоматчиком. Помню, четыре дня гнали немца с латвийской земли, на пятый нагнали, где он засел в укреплениях. Мне опять не повезло — получил рану в правую щеку.
Из журналистского блокнота
Как это было? Молодые, еще не очень опытные бойцы в этом бою не только поесть не могли, кроме сухариков из кармана, если у кого и были они, но и не хотели. Повернуться боялись, чтобы пойти в тыл за обедом. Впрочем, какой там тыл — тут недалеко в укрытии полевая кухня. Тогда Коцюруба собрал котелки у братвы, сколько мог, и под свист пуль, под артобстрелом быстренько, от укрытия до другого, юркий да сноровистый, промчался к кухне. Сам наскоро поел, набрал жратвы и ну к своим еще быстрей. А почему быстрей? Письмо ему на кухне вручили от Аннушки. Не терпелось прочитать. Но сперва еду ребятам, а уж потом… Вот и котелки быстренько раздал товарищам, стал читать письмо, а тут чертова мина угодила в дерево, в ветках разорвалась над бойцами и многих вывела из строя и, конечно, Коцюрубу. Только 24 сентября залечили рану солдату, и он объявился среди своей братвы, которые уже числились под другим названием — 119-я гвардейская, Рижская.
Снова пошли вперед, с 1 по 7 ноября 1944 года брали поляну за поляной, опушку за опушкой, деревню за деревней. И надо же было такому случиться — именно в день великого праздника очередная рана — уже девятая по счету.
Коцюруба знал, что боевые товарищи отомстят и за него, и за его погибших товарищей. Но если была девятая рана у этого солдата, значит, быть и десятой — на роду было написано у Владимира Коцюрубы.
А случилось это так. Попал солдат в госпиталь 2720. Как всегда, подлечили, поставили на ноги. Провожая в дорогу, медсестра пожелала ему доброго пути и здоровья.
— Желаю от всей души, — сказала она, — чтобы не повторилась больше наша встреча в госпитале.
Улыбнулся гвардеец, ничего не ответил на такое пожелание.
— Проситесь в тыловую часть, — продолжала сестра, — после десяти ранений вы имеете на это право. Пройдете комиссию.
— В тыл? А другие за меня войну будут кончать? Нет уж, не согласен. Не согласен в сторонке от победы оставаться. Не беспокойся, сестрица, пули да осколки меня знают. И если заденут, то краешком, осторожно… Я даже сны вижу, что буду живым. И слово заветное знаю.
— Какое?
— Вперед!
И пошел Коцюруба снова вперед, к последнему, одиннадцатому своему ранению.
А в это время произошли два события.
Поделиться книгой: