Нонешняя сказка про Ивана-дурака

— Одна из наших целей, — вернулась женщина к своим задачам, — понять: где у вас тут норма, где отклонение от нее, где логика и где алогичность. Как можно с вами общаться? На каком уровне соответствия?

— Я тоже много чего не понимаю, — проговорил Иван грустно. — Не только тебя, но и наших здешних. То они катаются взад-вперед на машинах своих, то бегают сломя голову по улицам, то бесятся вечерами в сараях…

— Они еще любят стоять друг за другом в затылок, — добавила Серебряная.

И опять продолжалось кино. Длинная городская улица, на домах вывески: «Хлеб», «Продукты», «Вино», «Промтовары». Почти под каждой такой вывеской — длинная очередь.

— Там, где написано «Хлеб», они ждут хлеб, там, где «Вино», ждут вино, — поясняла Серебряная.

— Они что, не могут сами себе хлебы спечь? — не понял Иван.

— Видно, не могут или разучились. Они могут только есть, пить и ждать.

— Но кто-то должен и работать.

— Работают, но не любят этого. Очень любят говорить. Не только один с другим, но и сразу с большим числом людей. Если хочешь, посмотри…

Человек в костюме и галстуке стоит за красной тумбой и говорит:

— Предсказатели социальной стабильности порою впадают в эйфорию и прогнозируют нечто нереальное, трансформируют модель. Для начала должен быть достигнут консенсус в определении субвенций субъектам Федерации, приостановлен плюрализм законов, сбалансированы бюджеты…

— Ну, этот не русский, мне до него дела нет, — отмахнулся Иван.

— Он говорит, что заботится о твоей России.

— От такой заботы только голова разболится. Показывай других.

— Еще мы установили здесь, что многие люди, даже и те, что ходят по улице, любят давать интервью.

— Опять не наши слова! — поморщился Иван. — Это вы их навезли сюда?

— Нет, Иван, мы ничего вам не навязываем…

Между тем на экране возникает Красная площадь, которой Иван никогда не видел, но почему-то сразу узнал. Парень с черной трубкой в руке остановил на площади двух гуляющих девушек и заговорил с ними, поднося то к ним, то к себе свою трубку.

— Глава нашего государства, — начал он, — направляется в зарубежную поездку, о чем вы, вероятно, слышали. Что вы ждете от этого визита?

— Помощи! — дружно пропели девушки в трубку и очаровательно улыбнулись.

— Какой именно?

— Ну, чтобы в магазинах все было. Джинсы там, парфюмерия.

— Чудные девки! — помотал Иван головой. — Просят помощи, а сами смеются. И тоже не по-русски что-то…

— Можем посмотреть еще и другое.

Возникает видение настоящей Богоматери. Молодая женщина кормит грудью младенца. На лице ее — просветленная улыбка, говорящая о покое и, может быть, счастье… Сюда тоже врывается человек с черной трубкой. На плечах у него белый незастегнутый халат, в глазах — азарт охотника. Женщина, увидав его, смущается, прикрывает грудь. Но посетитель не из тех, кого может что-нибудь остановить или смутить.

— Скажите, — подносит он трубку к лицу молодой матери, — как вы себя ощущаете в нашей окаянной жизни после рождения сына.

— Вот так и чувствую, — пожимает женщина плечами и смотрит на младенца. — Моя жизнь — вот она.

— Вам не страшно за него?

— А почему я должна бояться? Что-то случилось у нас?

— Случилось давно и может еще многое случиться внове. Всюду неспокойно. Во многих местах стреляют, могут начаться голодные бунты и большая гражданская война.

— Да что вы говорите-то? — испугалась женщина.

— В любой день может совершиться военный переворот, наступит диктатура, начнутся репрессии.

— Перестаньте! — просит женщина. — Можете и его напугать.

— Хорошо, не будем пугать, а спросим его самого — нового гражданина демократической пока что России.

Трубка переносится к лицу сосунка, и тот с неожиданной готовностью начинает говорить, оторвавшись от материнской груди:

— Мне приходится размышлять уже о сфере применения своих способностей в нашем непрерывно усложняющемся мире. Если говорить предварительно о каком-то призвании, то оно уже намечается: буду учить людей жизни.

— Это маленький Христос? — почтительным шепотом осведомился Иван.

— Не спеши с выводами, — услышал ответ.

— Именно на этом поприще, — продолжал младенец, — успешно действуют наиболее яркие, демократически мыслящие личности. Они преуспевают сами и ведут к преуспеянию суверенные народы, ведут через горнила испытаний, порою через кровь, но все же в правильном направлении. Таков демократический путь развития нашей многострадальной Родины.

— Ну, мать честная! — вскричал тут Иван. — Дожили до того, что младенцы… Увези ты меня отсюда!

— Этого я и ждала от тебя, — обрадовалась Серебряная женщина. — Садись вот сюда и отдыхай, ни о чем не заботясь.

Он оказался в сильно наклоненном назад кресле с прозрачным колпаком, накрывающим голову. Стало легко и покойно. Он тихо задремал, и потекли перед глазами красивые сновидения — невиданные волшебные земли, подводные царства, пляшущие заморские женщины.

Проснулся в том же кресле, хорошо отдохнувшим, всем на свете довольным. Над ним стояла все та же Серебряная женщина с неизменно сомкнутыми губами, хотя разговор начала вести с первой же минуты после его пробуждения. И разговор был строгим:

— Разве я не предупреждала тебя, что нас не стоит обманывать? Это бесполезно.

— Когда это я тебе солгал? — не мог припомнить Иван.

— Ты говорил о какой-то своей душе, которая плачет слезами, если тебе обидно и печально.

— Ну и что?

— А то, что мы ничего такого у тебя не обнаружили. Как у всех животных, есть у тебя органы жизнедеятельности, скажем, сердце, легкие, печень, мозг средних размеров и возможностей, нервная система, но никакой души!

— Вы что, по частям меня тут разбирали? — испугался Иван.

— Это не требовалось. Кресло дает нам полную картину…

Иван вскочил с кресла. Вдруг услышал кого-то третьего, невидимого: «Нужна осторожность. Объект возбужден…» Иван посмотрел на женщину и по лицу ее угадал: она тоже услышала предупреждение.

— Мы так не договаривались, — продолжал Иван возмущаться. — Это ты обманула меня, когда заманила в это чертово кресло.

«Он прав. Надо признать», — произнес невидимый третий.

— Ты прав, — тут же повторила женщина. — Мы всегда должны договариваться по-честному. И мы, я думаю, договоримся теперь о главном — о том, чтобы ты улетел с нами.

— Куда это?

— На другую планету, лучше вашей Земли благоустроенную.

— То ты говорила, что летаете к нам не от хорошей жизни… — напомнил Иван.

— Да, нас ожидают впереди большие сложности, а может и опасности, связанные с переустройством планеты. Мы все хотели улучшить, все вокруг нас, и где-то, видно, перестарались, переступили черту между естеством и творением. Стремясь к бессмертию, максимально приглушили наши эмоции, которые сокращают жизнь, но вместе с этим потеряли привязанность друг к другу и даже к самой нашей планете. Произошло нечто похожее на то, как если бы у вас исчезло земное тяготение.

Иван не понимал и половины того, что говорила Серебряная женщина, но самое главное все-таки уловил.

— Вы что, и у нас хотите то же самое натворить? — спросил он этак со строгостью.

— Нет, Иван, — отвечала женщина. — Вас мы не тронем. Мы просто изучаем, где только можно, другие формы устроения жизни, чтобы выбрать из них наилучшие. Ты, например, — хорошо сохранившийся представитель времен патриархальности. Наверное, в твоих генах еще остались тайны несознаваемого довольства и простых радостей, и нельзя допустить, чтобы все это пропало без продолжения. Мы ничего в тебе не повредим, а только исследуем…

Всякий дурак быстро умнеет, как только дело коснется его личных, кровных интересов. Иван возмутился:

— Ты что это, мать честная, опыты собираешься надо мной производить? За лягушку меня принимаешь?

— Нет-нет, всего лишь безобидные и совершенно безопасные для тебя исследования.

— Не дамся я вам! — вскричал Иван и выхватил из-за пояса топор.

— Что это? — спросила женщина озабоченно.

— Русский топор! — грозно заявил Иван.

Третий, невидимый, зачастил: «Тревога… Тревога…Тревога…»

— Вот и про топор ты нам расскажешь. — Женщина все еще старалась оставаться приятной.

— Сперва я расколошмачу все эти ваши мигалки! — замахнулся Иван топором на широкую доску, на которой много было всяких лампочек и светлячков. Но тут рука его закостенела, а сам он весь вытянулся в струнку, под ногами вырезался в полу кружок аккуратный — и рухнул Иван в черную пустоту, где одни только звезды перед глазами играют или, может, из глаз летят. Падает он и не дышит, и сердца своего замершего не чувствует, и душа его — вот уж теперь действительно! — неизвестно где обретается и существует ли вообще. «Конец тебе, Иван-дурак! — понял он. — И всем сказкам про тебя тоже конец. Не будет больше таких сказок, раз не будет тебя самого…»

— Полетай, Иван, и подумай! — напутствовало его само небо… хотя и не поймешь, есть ли оно здесь вообще. Звезды-то и вверху, и внизу, и спереди светятся. Все они тут яркие, надраенные, как на праздник, и явно подмигивают Ивану, признавая его за товарища.

Летел он с поднятым над головой топором, поскольку рука у него так и оставалась в прежнем положении, и ждал теперь, когда и куда упадет. Потом стал замечать, что уже и не падает, а несется по прямой линии. То есть не совсем по прямой, но пологой, округло-пологой и вокруг чего-то большого и округлого. Пригляделся, прижмурился… Мать честная, да это же Земля-планета! Про нее, круглую, он слышал (хотя и не верил) еще в далеком своем детстве, когда в школу ходил. И был в той же школе красивый вертящийся шар на одной ножке — глобусом назывался. Все эти синие моря, зеленые долины и коричневые горы с пепельным оттенком, вообще, всё, что проплывало сейчас внизу, на том шаре в точности было обозначено и вот так же раскрашено.

«Летать-то что! — отвечал он на слова, которыми его провожали из летающего шара. — А вот как приземляться?»

Приземление ничего хорошего не сулило — ни на горы, ни в море-океан, ни на городские крыши. И тут, как полагается всякому христианину перед смертью, вспомнил Иван о Боге. Стал молиться:

— Господи Исусе, не дай погибнуть без времени дурню-грешнику! Матерь Божья, царица-заступница, спаси и помилуй раба твоего…

Слова эти вспоминались туго — забыл он почти все, как и многое другое из прежней своей жизни. Но зато пальцы правой руки сами соединились в щепоть: когда молятся, то и крестятся. Топор, понятное дело, из руки выпал, ибо не может человек, да и негоже человеку, совершая крестное знамение, держать в руке топор наточенный.

Перекрестившись, Иван продолжил свою самодельную молитву:

— Помоги мне, Господи, вернуться к дому своему. Искал я не знал чего, поверил не знал кому, хотя ничего мне, неразумному, и не надо было, кроме как жить-поживать в своей избушке, присматривать за животиной, содержать огород в порядке, ловить рыбешку в озере, птичек лесных поутру и вечерами слушать…

Не успел он припомнить и перечислить все, что на земле оставил, не успел подумать, о чем бы еще попросить Бога, где-то здесь по соседству живущего, как полет его заметно стал замедляться. Внизу родные заветные места обозначились. Большая дорога с бегущими по ней машинами, Дальняя поляна сенокосная, чаща лесная, а впереди-то, впереди-то…

Прямо с лету бухнулся Иван на копну сена, которую накануне в огороде сложил. Не убился, не повредился, даже и не охнул при падении, только головой помотал, поскольку сено за ворот рубахи попало и за ушами щекотать начало. Рядом с копной уже Полкан прыгает и повизгивает от своей радости, корова Пеструха развальчиво-грузно тащит под собой разбухшее до невероятности вымя, на крыше деревянный петушок вдруг-таки ожил, захлопал крыльями и вроде бы прокукарекал, а со двора настоящие, живые петухи и куры отвечать ему стали. Такой шум-гам на усадьбе поднялся, как будто тут ярмарка началась.

Хорошо стало Ивану, так хорошо, что, кажется, и в самом деле ничего ему больше не надо. Даже вставать с копны не хотелось, и он все в небо поглядывал и про себя прикидывал, действительно все недавнее было или же просто приснилось. На сон похоже вполне, а ведь не спал он, нет! Даже и не ложился на эту копну свою, и в голову это ему не приходило… И с чего бы такой переполох на усадьбе поднялся?

Неожиданно вспомнился Ивану дед его седогривый. Сидит бывало на завалинке и что-то говорит, говорит, сам про себя — и что ни попало. Часто повторял и такое: «Не в том чудо из чудес, как мужик с неба слез, а в том чудо из чудес, как мужик на небо залез». Раньше не понимал Иван, к чему это говорилось, а теперь все ясно стало. Выходит, что и прежде такое случалось: лазали мужики на небо! Старые люди врать не любили…

Все еще пребывая в сомнительном раздумье, сполз он с копешки, поправил ее, к дому двинулся. Полкан вокруг него кольца вьет, Пеструха сзади тащится и помыкивает, о себе напоминает, а когда к самому крыльцу подошли, рядом — бух! — и топор потерянный возвратился с неба. Да так ловко, что прямо в колоду воткнулся, на которой Иван рубил сухой хворост для печки.

Поднял Иван кверху голову, чтобы поблагодарить Господа Бога за чудесное свое возвращение, а там синева разлилась в тот счастливый час совершенно необыкновенная, неизречимая и впрямь божественная. Вроде бы ничего нового — и все небывалое, словно впервые увиденное. Солнце уже к закату клонилось, а играло так же переливчато, как разве что на Пасху на восходе играет. И никаких тебе шаров летающих, никаких женщин серебряных — один лишь покой над притихшей землею, одно лишь чистое свежее Небо от края и до края. Гляди на него — не наглядишься, молись — не намолишься, хотя бы и весь век проходил с запрокинутой головой. И ничего тут больше не скажешь, ничего не придумаешь…

Стал Иван на крыльцо подниматься, чтобы взять в сенях подойник, а навстречу ему красавица в старинной деревенской одежде и уже с подойником тем в руке. Улыбается, как лучшему другу, и говорит:

— Я сама подою, Ваня. Не мужское это дело, а наше.

— Ты откуда взялась-то? — спрашивает Иван, сильно дивясь и не менее того чему-то радуясь, хотя еще и не понимая по глупости своей, чему именно.

— Привела меня сюда тихая женщина, — отвечает красавица, — и сказала, что ты ждешь меня.

— Серебряная женщина? — насторожился Иван.

— Ни золотая, ни серебряная, но лицом добрая, глазами светлая, думаю — странница Божья.

— Тогда скажи, как тебя зовут и есть ли крест на тебе? — все еще боится Иван какого-нибудь подвоха.

— Зовут меня Аленушка, а крестик мой — вот он! — приоткрывает красавица свою кофточку вышиванную.

— Аленушка, говоришь? — продолжает Иван допытываться, снова вспоминая все с ним здесь и не здесь происходившее, на сон и мечтания похожее. — А не бывала ли ты у меня раньше?

— Нет, Иванушка, я только сегодня пришла.

— Издалека ли?

— Сама не помню, Иванушка, только знаю, что тебя должна была встретить.

— Ну, мать честная, опять чудеса продолжаются! — хлопнул Иван себя по ляжкам. — Не успеешь оглянуться.