Нонешняя сказка про Ивана-дурака

Иван Виноградов

Нонешняя сказка про Ивана-дурака

В сказках: поп Иван, Иван царевич, Ивашка белая рубашка, Иванушка дурачок занимают первые места.

Владимир Даль.

Жил-был Иван, деревенский сын. Жил ни богато, ни бедно, ни скучно, ни весело, ни на что не жаловался и ничего не просил. Когда-то он слышал, что если кто дураком родился, то дураком и помрет, и на этом успокоился. Люди, которые поумней, давным-давно из деревни уехали, двери и окна досками закрестив, а он и до этого не додумался и остался тут один-одинешенек, собственным курам насмех. Держал он еще, кроме кур этих самых, корову и лошадь, десяток овец да пяток пчелиных ульев — всего ни много ни мало, а на одного хватало. Сторожил все его имущество и живность, хотя и неизвестно от кого, пес Полкан неизвестной породы. Еще поглядывал на всю окружающую местность с конька крыши деревянный петушок, поворачиваясь из стороны в сторону, в зависимости от ветра. Говорят, что раньше он пел, но теперь только поскрипывал — простудился, видать, на ветру.

Про Иванову жизнь рассказывать вроде и нечего. Жил — и все. Пахал землю, сеял хлеб и лен, летом грибы-ягоды в лесу собирал, рыбешку ловил на ближнем озере, в котором еще и русалки водились, не сильно его донимавшие. И так проходили у него день за днем, неделя за неделей, и все тридцать три года пролетели, как сон и как сон подзабылись, и нечего было вспомнить. Может, и поболе осталось у него за спиной прожитых годков — дураки ведь счета не знают, и не потому ли живут особенно долго и никогда на земле не переводятся — хоть на русской, хоть на немецкой.

Все же по каким-то никому не известным признакам Иван установил, что именно в тридцать три года нарушилось однообразное течение неприметной и немеряной его жизни.

Ловил он тогда, под вечер, рыбу на озере, поймал хорошую щуку и сома подбережного, собрался уже домой уходить, как вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, и не просто так, а с неотвязной сильной настойчивостью. Покосил он глазами вправо, покосил влево, назад с осторожностью оглянулся — никого не видать. Ни человека, ни зверя. Одни только деревья стояли вдоль всего берега и стоя дремали — от дневной ли усталости или особо древнего своего возраста. Подивился Иван, усмехнулся сам себе, потом поверх озера глянул. И тут-то увидел: висит прямо над водой большой светлый шар, слабо заметный на фоне неба, в нем квадратная дверца открыта, в которой стоит серебряная, с золотистым отливом женщина и не сводит с Ивана больших серых глаз. Ни у здешних русалок, ни у тех женщин, что жили когда-то давно в деревне, таких глаз Иван не видал, но вспомнил зато иконы, оставшиеся в избе от дедов и прадедов: там у святых тоже были большие и серьезные глаза. «Матерь Божья!» — решил Иван, глядя на женщину, и хотел было перекреститься, как учили его в самом первом детстве, но не смог. Правая рука вроде как занемела и не подчинялась. Левая, в которой он держал насаженных на кукан рыбин, действовала, а этой и шевельнуть не мог.

— Не суетись, человек, — то ли с неба, то ли еще откуда послышался размеренный голос, каждое слово произносивший раздельно и четко. — Скажи, как тебя зовут.

— Ну, Иваном, — ответил растерянный рыбак.

— Давай, Иван, будем вместе летать и разговаривать…

Иван понял, что слова эти могут исходить только от Серебряной женщины, хотя лицо ее оставалось все время неподвижным, губы не шевелились.

— Не хочу я никуда улетать, — сказал он. — Мне и на земле хорошо.

— Ты ведь не знаешь, как бывает не на земле, — говорила или как-то без разговоров разъясняла ему женщина.

— Не знаю и знать не хочу, — отвечал Иван, постепенно набираясь смелости.

— Это неправда, — сказали ему. — Все люди любят перемещаться с места на место и узнавать новое.

— А я не такой, как все.

— Такой нам особенно интересен и нужен.

— Зато вы мне не нужны. И нечего тут появляться!

Известно, что всякий дурак любит перед кем-нибудь похорохориться, особенно перед теми, кто умней его. У Ивана такой возможности прежде не бывало, так что начал он разогревать в себе храбрость на полный градус. Самому страшно-престрашно, а вид держит геройский.

— Давай улетай отсюдова! — продолжал он, от страха переходя на крик. — Я один тут хозяин. У тебя — твой шар, у меня — моя земля и озеро.

— Мыслишь логично, — проговорила женщина, так и не раскрывая губ. — Но не умно, — добавила с чуть заметной усмешкой.

— Мне и не надо быть умным! — заявил он, почти бахвалясь. — Знаешь, кто я такой? Иван-дурак!

— Я не слыхала, чтобы человек сам себя называл этим словом.

— Вот послушай и полюбуйся…

Шар снизился и приблизился к берегу. Из глаз женщины стали выскакивать пульсирующие светлые лучики и начали словно бы ощупывать Ивана. Ему стало неприятно и стыдно, как если бы оказался он совсем голым перед давно забытой соседкой, которая ему тогда нравилась.

— Ну чего пристаешь? — начал он отмахиваться от световых щупальцев своими рыбинами; руки у него теперь действовали. — Делать тебе больше нечего?

Он уже сообразил, что надо ему поскорее бежать отсюда под свою крышу, за надежные свои стены, куда эта женщина со своим шаром не пролезет. Но…

— Не торопись! — остановила его Серебряная. — И никогда не пытайся нас обманывать. Если ты дурак, то почему же логично мыслишь? Я не нашла в тебе никаких особенных отклонений.

У Ивана на уме все та же, вполне логичная мысль: удрать и поскорее! Он дернулся, чтобы бежать, а ноги — ни с места! Хотел повернуться в сторону леса, чтобы там укрыться, — опять не может.

— Вот видишь, Иван, — слышится ему голос. — Пока я тебя не отпущу — никуда ты не уйдешь.

Иван видит, что беда пришла. Просит:

— Ну не надо! Ну чего я тебе такого сделал?

— Не надо нас обманывать и отказываться от того, что мы предлагаем. Постой пока и подумай над моим предложением. Я еще наведаюсь к тебе, когда надо будет…

Дверца в летающем шаре задвинулась, сам он ярко взблеснул, как стекляшка на солнце, и пропал, растаял в небесах. Иван же остался прикованным к земле. Руки теперь двигались обе, а ноги не подчинялись.

Сильно приуныл Иван. Потому что больше всего на свете любил он ходить по своей земле и что-нибудь делать на ней надобное. Без этого человеку и жить незачем. Прямо хоть волков подзывай, чтоб загрызли насмерть, — подумалось в этот час Ивану.

Потом видит — две русалки, две неразлучные подружки-хохотушки из озерной воды высунулись, глазами зелеными на него уставились: что, мол, здесь происходит? Раньше они тоже не раз подплывали к берегу, то из любопытства своего врожденного, то к себе, в подводное царство, заманивали, но Ивану никак не хотелось переселяться в воду, и они перестали приставать. Зато теперь ему и жизнь под водой показалась подходящей: там можно все-таки двигаться, а то и на берег со временем вылезть. Говорит он русалкам: «Беда случилась, мои девушки! Заколдовала меня Серебряная женщина, не могу с места сдвинуться. Хотя у вас там и мокро, но лучше уж к себе забирайте, чем стоять мне всю жизнь столбом неподвижным».

Русалки пошептались, похихикали, выбрались кое-как на землю, покачиваются на хвостах своих полурыбьих и приближаются к Ивану. Начали толкать его то в одну, то в другую сторону, а сами еще и пощекатывают его, и вот уже все трое похохатывают, колышутся, все равно как в пляске какой. Иван и не заметил, как из заколдованного круга выступил, зато сразу почувствовал свободу и в один момент все недавние мысли о смерти, а также и о подводной жизни из головы выбросил. Свободному, вольному человеку о смерти думать незачем.

Русалки зовут его в воду, а он себе — ходу! Скорее домой, да и дверь на запор.

Дома он сразу заснул и спал без просыпу, может, сутки, а может, и боле. Проснулся потом, как новенький, как дитя безгрешное, беззаботное, и продолжал себе жить, как жил до этого. Только в субботу, когда мылся в бане, заметил на груди, прямо над сердцем аккуратный коричневый кружок с большими круглыми глазами внутри него и двумя кошачьими ушками наверху. Попробовал стереть — не стирается, стал смывать — не смывается. Он и так и этак, а откуда-то со стороны или, вернее сказать, ниоткуда, начинает звучать знакомый размеренный голос: «Не старайся напрасно, Иван, это несмываемый знак. Ты будешь теперь нашим легионером. Когда нужно, мы тебя призовем, но и ты можешь рассчитывать на нашу помощь, когда будет тебе трудно… До встречи!»

Не понравилось это Ивану. Не нуждался он ни в какой помощи, а главное, не хотел быть чьим-то там подчиненным. К вольной волюшке привык и другой жизни уже не мыслил.

Впрочем, долго расстраиваться он не умел, поскольку есть у всех дураков такие прекрасные утешения: что ни делается — все к лучшему; чему быть, того не миновать; Бог не выдаст — свинья не съест; авось да небось.

Серебряная женщина, вероятно, потеряла его из виду и больше не тревожила. Он успокоился.

Зато случилось другое, не менее странное происшествие. Отправился он как-то на богатую травой Дальнюю полянку сена на зиму накосить. Идет себе тихо, но чем ближе к поляне, тем явственнее слышит непонятные, неслыханные, даже немного страшные звуки. Уже можно было различить, что кто-то вопит там благим матом, кто-то хрипит, как недорезанное животное, громко визжат женщины.

Ясно было, что не надо туда идти, нехорошо там, но ведь и остановиться трудно. Люди же хрипят и вопят. Может, им надо чего.

Выбрался по кустам на опушку, не без осторожности выглянул.

Вся полянка была заставлена машинами, столами, гремела вроде как музыка, а на вытоптанных покосах кривлялись и корчились полуголые мужчины и женщины, временами что-то выкрикивая в такт своей сатанинской музыке. Похоже, сама Преисподняя вылезла тут на поверхность из подземных темных глубин. Смешались в общей толпе бесы и грешники — как на той старинной картинке, что висела у Ивана в избе с незапамятных времен и называлась «Страшный суд».

Раздумывать было нечего — надо бежать. Видно, такая полоса началась у Ивана в жизни: знай удирай от всяких напастей.

Но как только начал он короткими шажками пятиться обратно в лес, к нему направился, властной рукой требуя задержаться, рослый человек или бес, на котором были только гладкие черные штаны в обтяжку да округлые башмаки, похожие на конские копыта. Вся грудь и даже плечи заросли у него густым черным волосом, а по голове пролегла спереди до макушки широкая, как пустошь, лысина. Однако по обе стороны ее буйно кудрявились черные заросли, в которых вполне могли прятаться бесовские рожки.

— Ты Иван-дурак, что ли? — спросил волосатый, приближаясь.

— А кто ж еще? — отвечал Иван. Тут и спрашивать-то было не о чем, если сам не полный дурень.

— Тогда почему без дела стоишь?

— На вас вот любуюсь и думаю, как бы прогнать отсюдова, кого на помощь позвать.

— Чего-чего? — удивился волосатый.

— А вот того-того. Весь мой лужок вытоптали.

— Ладно, не будем углубляться. Есть тут где-нибудь родник или чистый ручей?

— Есть, да не про вашу честь, — продолжал Иван противиться бесу. — Они у нас все освященные.

— Вот и притащи нам чистенькой родниковой, а я тебе за это рупь дам.

— Серебряный или золотой? — Иван начал вроде как торговаться, а может, и куражиться.

— Конвертируемый! — провозгласил волосатый торжественно.

— Не слыхал про такие.

— Ну так знай, темнота деревенская: это рупь — вездеход, с ним тебя везде примут — у нас, и за границей, и даже в самой Америке.

— Заграницы и Америки ваши мне ни к чему, а дома мне никакой не нужен, у меня все свое есть.

— Святая простота! — изумился и умилился волосатый. — И где ты только сохранился такой?

— А сам-то ты кто? — спросил Иван.

— Ну, скажем так: Спонсор!

Опять загадали Ивану загадку и, похоже, подтвердили то самое, о чем он подумал в самую первую минуту: нелюдь тут собралась! И чтобы уж совсем и окончательно убедиться, решил Иван все проверить своими глазами. Начал обходить волосатого Спонсора с тылу, где у него должен обнаружиться хвост. А волосатый тут же и разгадал Иванову хитрость — все лицом к контролеру поворачивается. Так и крутились, пока Тот не спросил его:

— Ты что потерял, Иван?

— Ведерко ищу, — схитрил дурак.

— Так бы и сказал сразу! Это мы в момент организуем.

Тут уж Спонсору пришлось повернуться к Ивану спиной, чтобы ведерко «организовать» в своем таборе. Но как ни старался Иван разглядеть что-либо под его штанами, никакого хвоста под ними не угадывалось. Не то бесы стали другими, не то люди.

Повелел Иван еще и кружку принести, продолжая заодно свои проверки, потом пошел к родничку, который каким-то давнишним предком был обложен камнями и вот жил до нынешних дней, струил из земли чистейшую воду. Этой чистейшей серебряной и принес Иван на полянку. Полуголый народ стал подходить к ведерку, как на церковное причастие, и кто бы ни начинал пить — не мог оторваться.

— Что это ты такое принес нам? — спрашивали Ивана. — Это вкуснее любого импортного вина, которое за валюту покупается.

— Это вино моей земли, — отвечал Иван, приосанясь и прямо на глазах умнея.

— И ты каждый день можешь пить его?

— Да хоть бы и пять раз на день.

— Спонсор! Спонсор! — закричали полуголые. — Надо купить у него этот источник… Сколько ты хотел бы получить, Иван?

Иван рассмеялся и долго не мог остановиться.

— Откуда вы такие взялись? Из геены огненной или из шара летающего?

— Мы из большого города, — отвечали ему.

— И у вас там воды нету?

— Ее много, только у нее пэдэка очень высокая. Предельно допустимая концентрация то есть.

— Ну и словечки у вас, мать честная! Давайте ведерко, я вам еще принесу. Бесплатно.

А когда принес, Спонсор для него новую работенку придумал: пошукай, говорит, дровишек для костра.

Иван удивился:

— Чего их шукать-то? Сушняк, вон, повсюду валяется. Сделай шаг — и бери.

— Вот ты и сделай шаг, Ваня, — ласково предложил Спонсор. — А я тебе еще один инвалютный рупь прибавлю.

— Ну и лоботрясы вы, как я погляжу! — покачал Иван головой. Но все-таки в лес направился, набрал там сушняку и приволок на поляну чуть ли не целый воз.

— Только глядите мне тут! — наказал Спонсору. — Лес не подожгите.

— Мы его лучше со временем вырубим, — отвечает тот весело. — Хорошие доллары получим. А ты, Ваня, сообразил бы для нас свежих грибков-ягодок. Я тебе за это и красненькую не пожалею.

— Это которую ж из них? — начал Иван повнимательнее оглядывать девиц полуголых, что снова толклись на поляне, как мошки-толкунцы перед хорошей погодой.

— Красненькая — это червонец, милый мой дуралей! Десять рублев, — пояснил Спонсор.

Ивану же стало противно слушать про рубли да червонцы и еще сообразил он, что хотят его тут в работника превратить, то есть затевают вернуть старинную кабалу. Но не на такого напали!

— Надо вам, так сами и собирайте!

Он уже повернулся к лесу, чтобы домой идти, как вдруг предстала перед ним дева. Русалка не русалка, чертовка не чертовка, но такая вся, как если бы русалку и чертовку и ангелицу небесную в одном теле совместить и выставить. Иван почувствовал, как его начинает пробирать непонятная скрытая дрожь и вроде бы жарко становится, а сам глазами обалдевшими все по голым ее плечам да по груди невозбранно шастает. И хорошо ему, и непонятно, и домой уже не тянет.

— А если я с тобой по грибы, по ягоды пойду — согласишься? — спрашивает дева и улыбается так, что сразу видно: ответ знает.

Иван тоже знает его, и рот у него приоткрывается, чтобы сказать что-нибудь, но язык словно прирос к небу, и голоса тоже нету. Прямо беда с этими женщинами: какая ни встретится — тут же колдовство начинается.

— Ну так что, Ваня, пойдешь со мной? — повторяет дева вопрос.

— Эх, мать честная! — прорезался наконец у Ивана голос. — Где наша не пропадала! Пошли-потопали!