Ищейка

Я мотаю головой – мне так страшно, что не могу говорить. Калеб отпускает меня и идет к Ричарду. Я приваливаюсь к стене, прижимаюсь щекой к холодному камню. Слышу шаги Калеба.

– Я тебя еще раз спрашиваю: что ты здесь делаешь?

Ричард продолжает молчать, но я знаю, что Калеб это так не оставит.

– Отвечай!

– Калеб, перестань.

Я отлепляюсь от стенки. Иду к нему, делаю пару шагов, и тут снова все вертится, не удержать. Я лечу вперед и падаю на пол кучей тряпья.

– Элизабет!

Калеб тут же оказывается рядом со мной.

– Все нормально, – бормочу я.

Хотя на самом деле ничего подобного. Каждый раз, как я пытаюсь открыть глаза, все дергается и плывет. Воздух темный, удушающий, и стены будто хотят сомкнуться надо мной.

– Давай зайдем в комнату.

Калеб поднимает меня на ноги, мы снова направляемся к моей комнате, но Ричард преграждает нам дорогу.

– Она должна пойти со мной.

– Она никуда с тобой не пойдет, – отрезает Калеб. – А если ты не уберешься с моей дороги, клянусь, пожалеешь.

Я сжимаюсь, ожидая, что Ричард заорет, может быть, ударит. А вместо этого они оба замолкают. Калеб отпускает меня. Я открываю глаза и вижу, что он наклонился к полу, зажимая в ладони пучок трав. Их я узнаю немедленно: лиловая колючая блошиная мята, желтый цветущий сильфий. Я судорожно сую руку в карман, хотя знаю заранее, что там пусто.

Он поднимается с пола.

– Элизабет, откуда это?

– Из кармана. – У Ричарда глаза навыкате. – У нее из кармана. Я видел.

Калеб вертит травы в руке. Рассматривает. Хмурится.

– Блоховник, – говорит он. – И сильфий. Женщины ими пользуются, когда не хотят… ну, понимаешь… – я слышу, как ему неловко, – чтобы не было ребенка. Это ведьминские травы. – Он поднимает на меня взгляд. – Зачем они тебе?

Долгий, безмолвный, жуткий момент. Потом Калеб начинает тихо говорить, будто вынужден вслух произнести то, что, вопреки своему желанию, знает.

– Ребенка, – повторяет он и бледнеет. – А ты… ты идешь с ним. – Он кивком указывает на Ричарда. – В полночь. К королю.

Я мотаю головой. Хочу как-то возразить. Оправдаться. Сказать что-нибудь. Но не могу. Не могу.

Калеб резко разворачивается к Ричарду.

– Ты ничего не видел. Ее здесь не было. И вот этого у нее не было. У меня есть деньги, я заплачу тебе за молчание.

Он начинает выгребать из кармана монеты, но Ричард уже пятится, выставив перед собой большой палец, просунутый между указательным и средним – древний знак против колдовства.

– Она ведьма, – бормочет он. – Я не могу ее отпустить.

Ричард кладет руку на пояс, снимает с него наручники.

– Она не ведьма! – говорит Калеб. – Просто у нее…

Он осекается, но я знаю, что он хотел сказать: «Просто у нее были колдовские травы». Калеб знает законы – как и я. Этих трав, употребляла я их или нет, достаточно, чтобы послать меня на дыбу, в тюрьму или на костер. Я поворачиваюсь, пытаясь бежать, но теряю равновесие и падаю на пол. Калеб хочет меня поднять, но Ричард отталкивает его, хватает меня за ворот плаща и вздергивает на ноги. Грубо заводит мне руки за спину и защелкивает оковы на запястьях.

– Элизабет Грей, именем короля Энглии Малькольма я данной мне властью арестую тебя за преступление колдовства. Тебе надлежит немедленно проследовать в тюрьму Флит для задержания и ожидать суда под председательством инквизитора лорда Блэквелла, герцога Норвичского. Буде тебя признают виновной, тебя казнят через сожжение на костре, земли же твои и имущество отойдут короне. – Пауза. – И да поможет тебе Бог.

– Ты не имеешь права вести ее в тюрьму! – кричит Калеб. – У тебя нет на то полномочий – без согласия Блэквелла.

Ричард обдумывает его слова.

– Тогда я не поведу ее в тюрьму, – говорит он. Я готова выдохнуть с облегчением, но он продолжает: – Я отведу ее к Блэквеллу.

Глава пятая

В тюрьму было бы лучше.

Калеб берет меня за руку:

– Ты никуда не поведешь ее без меня.

Ричард выдергивает меня у него из рук.

– Зря ты это, – ворчит он. – Она и так в большой беде, и то, что ты будешь тащиться за ней, как щенок, ей не поможет.

– Калеб, он прав, – говорю я. – Ты только хуже делаешь. Иди к себе и жди меня, я скоро вернусь.

Калеб переводит взгляд с меня на Ричарда, и явно колеблется.

– Ладно, подожду. Но не у себя, я буду здесь. Если через час ты не вернешься, я пойду за тобой.

Ричард тащит меня к двери, в пустой двор, через него, вверх по лестнице, ведущей в жилые помещения. Рэйвенскорт – главная резиденция короля и королевы, но и Блэквелл тоже тут имеет покои, более статуса ради, нежели по необходимости, поскольку до его собственного дома можно быстро добраться по реке.

Ричард волочет меня вдоль темного коридора до широких двустворчатых дверей: полированный темный дуб, блестящие бронзовые ручки и пара стражников, одетых в черное с красным. Когда мы приближаемся, они раздвигают скрещенные пики, сверкнув наконечниками в дрожащем свете горящих на стене факелов.

Дверь распахивается, оттуда выскакивает мальчишка и прошмыгивает мимо меня. Должно быть, слуга, хотя с виду совсем младенец. Стражники его не замечают или делают вид – ведут себя так, будто его здесь нет. Может, и нет. Может, я его себе вообразила. Может, я вообще сейчас сплю.

Внутри потрескивает в очаге огонь, от свежего камыша на полу поднимается запах розмарина. Блэквелл сидит за своим столом, перед ним разложены бумаги, и он работает, будто сейчас двенадцать часов дня, а не ночи. Если он и удивляется, увидев меня в своих покоях, в наручниках и под конвоем одного из стражей Малькольма, то не показывает этого. Его взгляд от моих скованных рук переходит на Ричарда, потом опять на меня.

Он не стар, но и не молод. Я не знаю его настоящего возраста, но выглядит он сейчас так же, как и всегда: темные волосы, не тронутые сединой, очень коротко стриженные. Так же коротко стриженная борода. Длинное тонкое лицо, нос чуть-чуть поменьше того, который уже назвали бы большим. Высокий, выше шести футов. Был бы вполне привлекательным мужчиной, если бы не глаза, похожие на два мокрых угля: холодные, жесткие, черные.

– Расковать ее, – велит он Ричарду.

– Но… разве вы не хотите сначала узнать, за что она здесь? Перед тем как я сниму наручники?

– Здесь я задаю вопросы и приказы отдаю я, – отвечает Блэквелл. – Расковать ее.

Ричард делает шаг вперед, размыкает на мне наручники. Они с легким щелчком расстегиваются.

– Я хочу знать, зачем ты здесь, – говорит Блэквелл, не сводя глаз с Ричарда. – Почему ты среди ночи привел ко мне мою ищейку, закованную в наручники, как простую воровку. И почему ты, – он оборачивается ко мне, – позволила ему сделать это.

Ричард смотрит на меня, будто желает, чтобы я говорила первой. А я смотрю прямо перед собой и молчу. Если он ждет, что я сама себя обвиню перед этим судьей, его ожидания напрасны.

– Отвечай, – повторяет Блэквелл тихо и зловеще. – Ну?

– Я… я пришел к ней домой, – говорит Ричард. – Отвести ее к королю, он потребовал ее присутствия. – Он запинается. – А у нее было вот это.

Он кладет травы на стол перед Блэквеллом. Зеленые, благоухающие, красивые, ровные, связанные в пучок веревочкой, как букетик, который сельский мальчик мог поднести девочке. Такие с виду невинные – и несущие в себе проклятие.

Я снова закрываю глаза в наступившей оглушительной тишине, покорно ожидая того, что последует дальше. Вообразить не могла, что возвращение в Рэйвенскорт может привести к такому. Сперва меня переодевают служанкой, потом представляют королю. Затем меня призывают предстать перед ним, а следующее, что я помню, – как еду на ялике вниз по реке к купальне в поисках знахарки и пучка трав. Я этой старой карге отдала свое жалованье за три месяца: две трети за ее знания, да треть за молчание, а толку-то…

– Оставь нас, – говорит Блэквелл.

Мои глаза широко распахиваются. Ричард смотрит на меня, и что-то творится с его лицом, словно он жалеет о произошедшем. Он наклоняет голову в знак повиновения Блэквеллу, поворачивается на каблуке и выходит. Блэквелл откидывается на спинку кресла – высокого, деревянного, обитого алым бархатом. Подобного трону. Если судить по власти Блэквелла надо мной, так это и есть трон.

Он кладет руки на стол, сцепляет пальцы и смотрит на меня в упор. Такой уж у него метод. Так и будет таращиться, пока у меня не останется иного выбора, как что-нибудь сказать.

Но я ничего говорить не буду. Клянусь, не буду. Все равно без толку. Я попала в беду, и что бы я сейчас ни сказала, этого не изменит. Секунды превращаются в минуты, но он остается безмолвным. Я начинаю переступать с ноги на ногу: устала, в голове муть от абсента, в желудке бурление от тошноты и от нервов.

Может быть, я усугубляю свое положение тем, что молчу. Может быть, Блэквелл в моем молчании видит одну лишь строптивость. А меньше всего мне сейчас нужно, чтобы он счел меня строптивой.

Снова.

– Я ничего такого не хотела. В смысле с королем. – Так я начинаю, упреждая его, и слова резко прорывают тишину комнаты. Нет способа смягчить содержащуюся в них правду, так что я даже не пытаюсь. – Я не поощряла это, если это то, что вы думаете. Он послал за мной. С запиской.

Да, так это началось: с записки. Написанной рукой короля и отданной стражнику, переданной пажу, потом слуге, потом мне – бросили на колени как-то вечером за обедом. Я помню, как с улыбкой разворачивала толстый пергамент, думая, что она от Калеба. А она была не от него.

– Он просил меня ждать возле моей комнаты в полночь. Но я не стала. Сперва не стала. Да и зачем бы? Это же было явной ошибкой, не иначе. Что мог бы от меня хотеть король?

Ложь. Я знала, чего хотел король, – как можно было не знать? Слишком много было взглядов украдкой, слишком много приглашений присесть рядышком и поговорить ни о чем, слишком много проявлено интереса к той, которой вообще полагалось быть никем. Да и безо всего этого я бы знала. Как всегда напоминал мне Калеб: девушке после полуночи ничего хорошего ждать не приходится.

– Записки приходили, я оставляла их без ответа. Тогда он однажды прислал за мной стражника, и я должна была пойти с ним. К нему. А что мне еще было делать?

Блэквелл не отвечает, но я и не ожидала, что он ответит. Так что я продолжаю. Теперь, начав, я уже будто не могу остановиться.

– Я не могла это предотвратить, но могла сделать так, чтобы ничего худого не случилось. Я не могла себе позволить родить ребенка от короля.

Я сглатываю слюну. Впервые за все это время я признала это вслух. Признала возможность того, что пытаюсь предотвратить.

– Я знала, что он отослал бы меня. Запер бы в каком-нибудь аббатстве, вечно жить в четырех стенах. И все бы знали. Я этого не хотела. И не хочу. Я хочу остаться. Здесь, с вами.

Если Блэквелла и тронула моя мольба, он этого не показывает. Он смотрит на меня в упор, лицо холодное, жесткое, вырезанное из камня, ничего на нем не прочесть. Наконец он произносит:

– Как давно ты знаешь?

– Что как давно я знаю?

– Что ты ведьма.

– Ведьма? – Я взвизгиваю на этом слове так, будто никогда раньше его не слышала. – Я не ведьма! Я не…

– У тебя – нашли – травы. – В его словах едва сдерживаемый рык. – Травы ведьм. Для меня это значит, что ты ведьма.

– Я не ведьма, – повторяю я. – Ну да, у меня были ведьмины травы, и я их принимала. Но я не ведьма.

Сама слышу, как жалко это звучит.

– Что еще ты скрывала, помимо этих трав? – Блэквелл брезгливо показывает на них согнутой рукой. – Восковых кукол? Лестницу ведьмы? Книги заклинаний? Фамилиара?

– Ничего! Я ничего не скрывала! Я ненавижу колдовство, как и вы!

– Не как я. – Голос его ощущается будто ливень зимнего дождя по спине. – Не как я.

Он замолкает. Единственные звуки в тишине – треск огня в очаге, мое тяжелое дыхание, стук моего бешеного сердца.

– Я не ведьма, – повторяю я.

Блэквелл открывает ящик стола, вытаскивает лист пергамента. Берет перо, макает его в чернила и начинает писать. Слышно, как скребет кончик по листу.

– Ты меня огорчила, Элизабет. – Пауза. – Очень огорчила.

Я делаю вдох – и задерживаю дыхание.

– Ты ведь много лет провела со мной? Ты ведь одна из моих лучших ищеек?

– Да, – отвечаю я шепотом.

– У меня были сомнения, знаешь ли, – продолжает он, не прекращая писать. – Когда Калеб привел тебя ко мне, то сказал, что может из тебя что-то сделать тогда. Я ему не поверил. – Новая пауза, пока он подписывает бумагу, рука вычерчивает волнистую подпись. Потом он посыпает бумагу песком, чтобы просушить чернила, стряхивает лишнее на пол. – Но ты меня удивила. Я не думал, что ты переживешь первую неделю.

Я ежусь от этого леденящего анализа. От его мыслей о моих шансах выжить, от его тона, ясно дающего понять, что ему было бы все равно, сдохни я тогда.

– Но ты выжила. И вот ты здесь. – Наконец-то Блэквелл смотрит на меня, окидывает взглядом холодных черных глаз. – Я ждал от тебя больших успехов. А не ждал – вот этого. – Он показывает рукой. – Владея этими травами, ты нарушила один закон. Другой нарушила, когда убила некроманта. – Он кидает на меня быстрый взгляд – значит, он знал об этом тоже. – И ты стала обузой. Чтобы мои ищейки нарушали мои же законы – недопустимо. Я издал – твой король издал – эти законы ради безопасности страны. Ты их нарушила – и будешь за это наказана.

Наказана.

Я знала, что этот момент наступит, иначе и быть не могло. Я представляю себе, что он может со мной сделать: понизить в ранге, отослать обратно на кухню, запереть в монастыре – чего я и боялась. Я ничего не говорю, только киваю.

Он резко встает. И тут я замечаю, что на нем дневная одежда: черные брюки, черный дублет, на запястьях браслеты черного меха, на шее – цепь, знак его должности, тяжелая, золотая. Одежда напоминает мне о его силе, о его влиянии, о власти сделать что угодно с кем угодно – будто мне требуется напоминание.

Он берет со стола свиток, поднимает его вверх. У свитка вид вполне официальный: длинный, свернутый в узкую трубку, подпись Блэквелла прямо над королевской печатью. Я вижу розу, цветок его дома, – того же, что и у короля, – вдавленную в твердый красный сургуч.

– Знаешь ли ты, что это?

Я протестующе мотаю головой.