Помоги проекту - поделись книгой:
Ей снилась Лия. Впервые за много лет. «Привет, малышка…» Сон был хорошим, но Раз-Два-Сникерс поняла, что пытается не проговориться, будто она вновь одиннадцатилетняя девочка, скрыть от Лии гибель Хардова.
«Малышка, зачем же ты выпила последнюю воду?»
«Этот рвотный запах… не могла больше терпеть. Хотя бы из уважения к памяти Хардова…»
Она проговорилась. Вопреки собственной воле. Сон заставил её. Но Лия лишь ласково ей улыбнулась. Как будто нет никакой смерти. Как будто ни она, ни Хардов вовсе не погибли, а всё по-прежнему хорошо, и, как Лия обещала, они всегда будут вместе. В этом счастливом месте, полном света, ведь вот же, смотри, так и есть…
Лишь тихий трескучий звук где-то вдалеке. Забытая нежность и тепло светлой королевы детства оказались недолгими.
«Что это за звук, Лия? Можно не обращать на него внимания?»
Лия вдруг помрачнела и куда-то отстранилась. И оттуда взглянула на неё печально, но больше сосредоточенно. И уже не говорила, словно была немой, а все эти мгновения счастья действительно лишь пригрезились. Она должна успеть что-то ей показать, предостеречь, что-то тревожное, плохое. Из-за этого тихого трескучего шума, который приближается. Лия вела её куда-то, туда, где противный звук был громче.
«Зачем?»
Но Лия больше не говорит. А лишь указывает. На кокон тьмы. Смотри, смотри внимательней, во все глаза, и постарайся понять: скоро всё изменится, станет хуже, изменится из-за этого. Это где-то здесь, рядом, узнаёшь? Смотри…
Кокон темноты. И в нём Юрий Новиков. Отстранённо задумчив, он что-то собирается сделать. Или даже вот-вот сделает. Вот уж о ком Раз-Два-Сникерс не думала в последнее время, так об этом недоноске, Новиковском сынке. Лия предостерегающе поднимает руку: не пренебрегай, иногда мелкие бешеные собаки очень опасны, особенно когда неожиданной волной их выносит на самый верх. Но хуже всего, что Юрий Новиков там, где он находится, почему-то считает себя… Шатуном. При чём тут никчёмный самодовольный болван с его фантазиями?
Юрий Новиков в этой темноте. Куда это ты собрался? Что-то в застывшей фигуре и вправду никчёмное, жалкое и даже несчастное. А звук нарастает, становится всё резче, и в последний миг, на самой невыносимо трескучей ноте жалкий болван Юрий вдруг поднял голову и ухмыльнулся ей…
Этот спазм тошноты оказался самым сильным за ночь. Её рвало очень долго. Потом бессилие и обезвоживание чуть не заставили рухнуть на пол. Всё же она удержалась, опираясь о нижнюю часть арочного проёма слабыми руками. Горло горело, и всё внутри было воспалено, сделалось больным. Покачнулась, слушая тишину, поняла, что близится рассвет. И вспомнила, что воды больше не осталось.
«Мне бы хоть глоточек, – подумала она. – Один маленький глоточек».
А затем её взгляд упал на то место, что Лия показала ей во сне. Оно действительно было совсем недалеко. Прямо напротив её колокольни. Правда, никакого Юрия Новикова там не оказалось. Она обнаружила кое-что похуже. В доме с обрушенной задней стеной и выбитой дверью на фасаде, где сегодня днём она видела странную тень. Та чуть поблекла, но никуда не делась, луна давала ещё достаточно бледного света. Раз-Два-Сникерс почувствовала, как на её спине от леденящей волны зашевелились даже самые крохотные волоски. Сейчас в проёме стоял тот, кто эту тень отбрасывал. А рядышком так вовремя подоспевший гость. И оба, подняв головы, смотрели на неё.
7
– Гул машин, электронасосов, – монотонно пробубнил себе под нос Юрий Новиков. – А вот где-то тут ты сидел, на… – задумчиво поморщился, – на табуреточке.
Табуретку, конечно, вынесли, да и бункерную дверь, что здесь поставил Шатун, после взрыва сменили.
– Всё тут за тобой прибрали, подремонтировали, – ухмыльнулся Юрий Новиков. – Подкрасили. Чтоб даже твоих следов не осталось.
Юрий не осуждал этих безвольных перепуганных людей. И не осуждал разбежавшуюся команду Шатуна после столь неожиданного «отъезда» босса в сторону госпиталя Косьмы и Дамиана. И дело тут даже не в верности, с этим-то Юрий давно уже не обольщался. Просто люди имеют свой предел, предел веры и безумия, на которые способны. Так к чему тут осуждать этих низколетающих? Юрий остался как последний
Юрий снова ухмыльнулся: какой патетичный и одновременно ироничный строй мыслей – это новое ощущение надо будет распробовать на вкус. Давно уже он не чувствовал себя так легко. Это, конечно, незримое присутствие Шатуна вернуло его к жизни.
«Вот что значит быть Шатуном, – с ликующей лёгкостью пронеслось в голове, и тут же добавилась новая фраза. – И вот что значит быть Юрием Новиковым!» И теперь картинка дополнилась, всё встало на свои места. Как прекрасен мир, сколько в нём интересных, по-настоящему стоящих дел! Но…
«Тени должны ожить», – сказал ему Шатун.
Юрий, конечно, не осуждал этих безвольных перепуганных людей, но станцию им удалось усыпить. Великую-и-Загадочную насосную станцию «Комсомольская». Лишь монотонный гул машин. Что-то было не так, неправильно в этом расколдованном звуке, он снижал градус восторга.
«Эх, бескрылые вы мои, – всё-таки осуждающе подумал Юрий неизвестно о ком, – совсем разучились летать». И капризно поморщился – ведь станция действительно спала.
Тени должны ожить. Как? Почему? Что это значит? Кое-что Шатун всё-таки скрывает от него, а такое не годится между партнёрами.
– Эй? – тихо позвал Юрий Новиков.
Лишь гул, скучный механический звук. И никакой тайной музыки.
– Эй, парень Боб? – снова попробовал он. – Джимми-бой? Чёрный человек?!
И почувствовал себя кем-то вроде самозванца.
– Парень Боб?..
Юрий прислушивался, пытался уловить хоть какой-то знак, но тени великих молчали. Шатун что-то скрыл от него, а так не пойдёт.
– Эй, Громила! – потребовал Юрий Новиков.
«Я здесь», – тут же отозвался Шатун.
«Так-то лучше», – подумал Юрий, пытаясь утаить от Шатуна эту свою мысль. Тот молча ждал, но Юрий вдруг понял, что ничего утаить не удалось, – было в этом ожидании что-то насмешливое. И когда Шатун заговорил, Юрий Новиков понял, что не ошибся:
«Малыш, ты и вправду, как раскрытая книга. Тебе не мешает укрепиться духом. А то смотри, – смешок, – я ведь могу и передумать».
– И что?!
«Хочешь обратно? В свою берлогу лузера, и жалеть до конца жизни о том, чего не сделал?»
– А ты хочешь остаться в дурке? – огрызнулся Юрий. – В виде овоща?! – вздохнул. – Ладно, Громила, проехали.
В ответ молчание. Какое-то тяжёлое, маслянистое. Юрий Новиков обнаружил, что его рука почему-то пролезла в карман широких брюк, хотя его ничего там не интересовало.
– Эй?! Да ладно, я пошутил…
Молчание. И вдруг что-то качнулось в его голове, такое же маслянистое, выступило из тени, какое-то присутствие: мгновенная боль в висках и… голос Шатуна: «не зови меня больше Громилой».
– Что?
«Вынужден преподать тебе урок. Чтоб ты прояснил характер наших взаимоотношений. А заодно укрепился духом».
– О чём ты?
«Ты уже понял. Вытаскивай. Чёрная метка, – вновь смешок. – От меня. Будет тебе так легче».
– О чём…
Юрий Новиков обнаружил, что его рука извлекла из кармана коробок спичек. Это были огромные спички, прозванные почему-то «Охотничьими». В числе прочих ими пользовались гиды, и они, правда, были очень удобными в лесу: на сильном ветру не гасли, только лучше разгорались.
– Зачем ты, а?!
«Это будет быстро. Чем быстрее покончим, тем лучше».
– Ладно, хорош, не дури. Я всё понял.
«Левая рука. В правой придётся научиться держать оружие».
Юрий с ужасом увидел, как против воли извлекает спичку с продолговатым набалдашником зажигательной смеси.
– Не надо, перестань…
Но руки не слушались. Всего напряжения воли хватило на то, чтобы чиркнуть спичкой чуть слабее.
«Не сопротивляйся. Будет не так больно».
– Пожалуйста. Я понял.
Спичка снова пошла о наждак зажигания. Осыпались первые искры, будто в замедленной съёмке, спичка занялась и вот дала яркую вспышку.
– Нет! – завизжал Юрий Новиков.
Коробок полетел на землю. Он увидел, как правая рука поднесла к раскрытой ладони левой горящую спичку. Голубой ободок пламени, и раскалённая плазма над ним. Боль оказалась невыносимой, а в голове словно вспыхнуло множество тёмных искр. Юрий вопил, но не отводил руки. Пузыри, расходясь концентрическими кругами, лопались на глазах, оставляя запёкшуюся кожу, и вот он уже поджаривал собственное мясо. В воздухе повис густой, отвратительно сладковатый запах, а спичка всё горела и никак не хотела гаснуть.
«Барбекю…» – деловито констатировал Шатун.
– Пожалуйста, хватит, – взмолился Юрий. – Пожалуйста…
Спичка погасла. Юрий Новиков об этом даже не знал, лишь повторял:
– Пожалуйста, умоляю, хватит… Я всё понял, пожалуйста…
«Справь на руку малую нужду».
– Умоляю, пожалуйста…
«Э-э, очнись. Ну-ка, приведи себя в порядок».
В глазах Юрия стояли слёзы.
«Это там, видишь? Отхожее место. Там найдёшь мою балерину».
Рука пылала и сделалась тяжёлой.
«Ступай. Сейчас освобожу тебя от боли».
Юрий всхлипнул. Множество толстых заноз застряло в мозге и в переносице.
«Давай, там такое место… Регенерация будет быстрой. Не как в сказке, конечно, ожог не исчезнет прямо на глазах, но к вечеру ничего не останется, – задумчивый смешок. – Забудешь, что был шашлычком. Так что можно было и правую…»
Боль, эти занозы шевелятся, распухают от боли в пылающей руке. Но вот там, за дверью туалета, спасение…
Шкатулка с балериной, танцующей блюз, валялась в темноте за отхожим местом. Как же хорошо, что её не нашли, о ней забыли. Потому что как только налившиеся тяжестью пальцы Юрия Новикова сомкнулись на ней, боль начала стихать. Сердце забилось ровно, сладостная милосердная прохлада высосала из ладони остатки боли. Юрий с благодарностью прижал шкатулку к груди. Тайная музыка была здесь, вокруг. Станция ожила. Он улыбнулся фигурке балерины, и нежный свет, исходящий от неё, словно стал ответной улыбкой.
Юрий прикрыл глаза. Спасибо, что больше нет боли. И за тайную музыку, что рушит любые преграды. Шатун должен знать, что Юрий Новиков благодарен за урок. А как же ещё? Этот урок показал, какая они вместе сила и как губительны сомнения. И сейчас, когда балерина, танцующая блюз, заговорила с ним, он всё понял. И, конечно же, тени должны ожить.
«Ну что,
Юрий Новиков засмеялся:
– А как ты считаешь, Громила? – ухмыльнулся, подождал, озираясь по сторонам, и весело добавил: – И пошёл ты, брат, буду тебя звать, как захочу!
Шатун расхохотался в ответ: «Смотрю, тебе понравилось быть шашлычком».
8
«Вчера там, внизу, прибыла ещё парочка гостей», – подумала Раз-Два-Сникерс, кисло глядя на канистру с испорченной водой. Под её колокольней, словно кавалеры под балконом возлюбленной, собирались странные ребята – «тени», а она без сил, и отсутствие воды лишь ухудшает её состояние. Решение, ей необходимо принять какое-то решение, пока это не сделали за неё, но от сильнейшего обезвоживания в голове плыл дурман, и стоило лишь на мгновение отпустить контроль за рассудком, возвращались грёзы. Грёзы о воде. Вспоминала, как приятно та булькала в канистре, когда она отмывала здесь следы рвоты, стремясь избежать этого мерзкого запаха, на который слетались мухи. Конечно, вода в канистре отравлена, но этот сладкий, ни с чем не сравнимый звук… И как она пьёт, припав губами к горлышку, пьёт вволю, и эта высохшая пустыня внутри начинает оживать, а ещё вода в родниках, куда можно окунуть голову и держать так, и пить губами, лицом, всем телом, пить…
Утром она проснулась с ощущением сильнейшей жажды. С трудом разлепила ссохшиеся губы, гортань, казалось, была изрезана бритвой. Вспомнила, что уже третьи сутки без воды, и сразу же подумала об этом неприятном новом соседстве. Ещё вечером она заметила, как тень выскользнула из бывшего магазина «Продукты», а далеко заполночь смогла различить своего нового поклонника. Теперь они стояли втроём, задрав головы, и создавалось впечатление – вели какой-то ненормально медлительный разговор. Хозяин поднял голову, указывая вновь прибывшему на звонницу, понадобилось не менее десяти минут, чтобы тот кивнул в ответ, и ещё столько же, чтобы обернулся и посмотрел на Раз-Два-Сникерс.
– Зачем ты их собираешь, лапочка? – хрипло произнесла она. И подумала, что не хотела бы знать ответ.
Спустя ещё полчаса новичок кивнул, будто соглашаясь с хозяином, и в подтверждение стал поднимать свою руку. Да так и застыл.
– Ну, ты и тормоз. – В её усмешке сквозило отчаяние. – Оставайся, пожалуйста, таким подольше.
Кавалеры, тени, словно пребывали в каком-то своём времени, и, вероятно, пока они такие «тормоза», угроза от них не столь велика. И даже ночью она смогла различить, что они бесплотны, – рука одного свободно, хоть и нестерпимо медленно, прошла сквозь плечо другого.
«Призраки не опасны, – учила её в детстве Лия, – могут лишь напугать. Сильно. И завести, куда не следует. Но если держать свой разум под контролем, все их ухищрения бесполезны». Были ли тени призраками? Она этого не знала. Вероятно, да, и тогда они собирались лишь поглазеть на неё. Но почему ни Лия, ни гиды, ни даже Шатун не рассказывали о тенях?
«Потому что на канале в плохих местах, таких, как Икша, всегда таится неведомая жуткая жизнь. И нужна лишь муха, чтоб попала в паутину. Муха бьёт крылышками, стремясь вырваться, и паучок пробуждается».
Раз-Два-Сникерс открыла глаза. Что это было? Она незаметно уснула, наблюдая за тенями, но… Чей это голос? Она никогда этого не слышала, ей никто этого не говорил. Теперь все три кавалера стояли, подняв руки, указывая на неё. И ещё ей показалось, что левее, у кладбищенской ограды, она различила в темноте силуэт. Тот нагнулся вперёд, словно катил перед собой что-то достаточно тяжёлое. Раз-Два-Сникерс пристально вглядывалась в ограду, пытаясь разобрать, что увидела, но начинался рассвет, и фигуры потускнели.
Утром она поняла, что не ошиблась. Появилась ещё одна тень, пожаловал четвёртый поклонничек. Он прибыл не с пустыми руками. Вся его поза указывала на крайнее напряжение сил. Он действительно сильно наклонился вперёд, потому что, подобно строительному рабочему, толкал перед собой тележку, точнее, тяжело гружённую тачку. Раз-Два-Сникерс, чуть сощурив глаза, рассматривала новую тень. Та расположилась под колокольней, но «строитель» выбрал несколько иную позицию. В стороне от основной группы. Губы её растянулись в кривой беспомощной усмешке. Муха бьёт крылышками, и паучок пробуждается. Тень выглядела очень чёткой. Конечно, всего лишь тень. Только всё сложнее было отделаться от ощущения, что строительная тачка больше напоминает мощный таран, нацеленный прямо на ворота церкви.
Обезвоживание и последствия отравления делали своё дело. Жажда вступала в свои права. Жажда – беспощадная белая королева с иссохшим родником вместо рта. Она явилась верхом на волке-оборотне, грозная и неумолимая. Раз-Два-Сникерс вспомнила, что вроде видела такой рисунок в детстве. Потом подумала, что ничего такого не было и это не её воспоминание. Просто от жажды у неё помутилось сознание, и теперь она не могла думать ни о чём другом. Даже тени под её «балконом» отошли на второй план. Её организм высыхал. Всего лишь одно отравление и последовавшие за ним сорок восемь часов жажды превратили её в безвольную кучку пыли, способную лишь вяло реагировать на галлюцинации. Она опять грезила наяву. А может быть, незаметно, посреди дня, провалилась в сон. И видела воду, и слышала, как та журчит. Вода из ковшика выливалась в таз, и лёгкие брызги попадали на лицо – ах, какое наслаждение… Здесь кто-то есть, в её звоннице, кто-то пришёл и принёс с собой воду, много воды, он сейчас попьёт и даст ей. Вот рука поднимает ковшик… Он её простил и позаботился о ней. Воды столько, что можно даже умыться…
– Зачем ты набрала в канистру отраву? – удивлён Шатун. – Когда здесь столько воды? Не пей этого больше, дура, что ли?!
Она смеётся – не буду. Шатун открывает канистру и вымывает содержимое, а потом наполняет ковшик чистой прохладной водой и протягивает ей:
– На, пей. – Солнечный лучик играет в ровной поверхности чистой воды. Нет ничего щедрее этого жеста – пей вволю.
Она пытается, но губы слиплись.
– Пей же…
Она в отчаянии старается разлепить губы и ухватиться за ковшик, такой милосердный, такой прекрасный, наполненный до краёв, а ей-то нужен хотя бы глоточек, пытается жадно, но не может.
– Да пей же ты! – кричит на неё Шатун и машет огромной ладонью перед её лицом. Ладонь хлопает о воздух, и от неё лёгкий ветерок.
Поделиться книгой: