Соседи по планете Млекопитающие

Много сил созданию зоопарков, в которых животные по возможности меньше чувствовали бы неволю, отдал Альфред Брем. Сначала в V Гамбурге, а затем в Берлине он попытался создать зоопарки, которые стали бы и научно-просветительными учреждениями, и помогли бы сохранять редких животных. Но и Брем был сломлен долгой изнурительной борьбой с людьми, видевшими в зоопарках лишь средство обогащения. Однако заслуга Брема в том, что он сумел разработать, если так можно выразиться, теорию будущих зоопарков, которая начинает осуществляться на практике только сейчас. Только сейчас начали создаваться зоопарки, где животным созданы условия, максимально приближенные к естественным. В этих зоопарках стремятся удовлетворять «поведенческие потребности», свойственные этим животным, то есть животные не только будут сохранены физически — сохранятся их характерные черты, которые обычно теряются в неволе.

Попытки создать в Аскании-Нова зоопарк такого типа сделал в конце прошлого века Ф. Фальц-Фейн. Сын богатого помещика, он имел возможность не думать о коммерческой стороне дела, а просто держать животных в сносных условиях, заботиться о них. Однако зоопарк Фальц-Фейна был исключением. Основная масса зоопарков представляла собой зрелищно-коммерческие учреждения, куда многие люди ходили развлекаться, где даже можно было подразнить плененных зверей и птиц, поиздеваться над ними. И не удивительно, что большинство порядочных людей резко отрицательно относилось к зоопаркам и зверинцам.

Сейчас отношение к зоопаркам изменилось. И потому, что изменились сами зоопарки, и потому, что они в огромной степени стали помогать изучению животных, о которых мало известно науке. И, наконец, потому, что целый ряд животных уцелел на Земле лишь благодаря зоопаркам.

Вспомним хотя бы зубров. Ведь они существуют сейчас лишь потому, что некоторое количество их оставалось в зоопарках.

Антилопа белый орикс была когда-то широко распространена в Африке. Но вот появились охотники, вооруженные не только ружьями, но и пулеметами, установленными на автомобилях. А некоторые преследовали стада этих животных даже с самолетов, и в конце концов в природе не осталось ни одной этой антилопы. И только в зоопарках, защищенных от охотников и им подобных «любителей» природы, ориксы сохранились.

Еще более убедительный пример — история милу, или оленя Давида. Это удивительное животное с небольшой гривой и печальными глазами. У этого животного несколько названий. И одно из них в переводе с китайского означает «не похожий ни на одного из четырех». Действительно: рога у него оленьи, но на оленя это животное не похоже; хвост коровий, но и на корову оно не похоже; не похоже оно и на козу, хотя имеет козьи копыта, не похоже и на лошадь. Второе название этого животного — милу. А научное название — олень Давида — дано ему в честь путешественника и исследователя Азии Арманда Давида, который впервые увидел это животное и сообщил о нем ученым.

Увидеть милу было нелегко. Нигде в природе он не существовал. И единственное стадо в 120 голов, уцелевшее на Земле, паслось в императорском саду в Китае. Олени считались священными, их существование держалось в тайне, и постороннего, проникшего в эту тайну, ждала жестокая казнь. Арманд знал, чем он рисковал. Но он был настоящим натуралистом и перелез высокую стену, окружавшую императорский парк, чтобы увидеть оленей.

«Вылазка» Арманда Давида имела важные последствия: об удивительных животных стало известно ученому миру, и китайцы уже не могли хранить в тайне существование милу. Вскоре несколько животных попало в Европу. А через 20 лет после этого разбушевавшаяся река Хуанхэ разрушила стены парка, олени разбежались и были истреблены. Последнего оленя в Китае убили в 1900 году.

В XX веке олени Давида вообще перестали бы существовать, но, к счастью, несколько экземпляров уже прижились в Европе. И через некоторое время олень Давида появился в ряде зоопарков мира. Он хорошо чувствует себя в неволе, и к 1922 году на Земле насчитывалось уже 64 милу. В 1935-м уже 300, в 1963-м — около 400. Сейчас их гораздо больше.

Наконец, еще один пример — лошадь Пржевальского.

Знаменитый русский путешественник?. М. Пржевальский привез из своих путешествий по Монголии шкуру и череп неизвестного ранее науке животного. В 1881 году зоолог И. С. Поляков описал это животное, определив, что оно является предком нашей домашней лошади, и назвал ее в честь путешественника и первооткрывателя лошадью Пржевальского. Уже тогда эти лошади были редкими. Сейчас в природе не осталось ни одной такой лошади. Зато уцелело несколько лошадей Пржевальского в зоопарках. И благодаря этому к 1971 году на земном шаре жили уже 182 чистокровных лошади Пржевальского.

Ученые называют зоопарки «зоологическими банками», где хранятся уникальные ценности. А Джеральд Даррелл, страстный защитник диких животных, организатор знаменитого зоопарка в Англии, в котором живет 24 вида редчайших животных, так сформулировал задачу зоопарка: «Его цель — попытаться спасти от полного истребления некоторые виды животных точно так же, как музеи хранят великие творения искусства, а различные общества обеспечивают охрану древних памятников и строений. Животные, населяющие вместе с нами эту планету, не менее важны, и если еще можно представить себе рождение нового Рембрандта или Леонардо да Винчи, то никакие наши усилия, даже в век потрясающего развития технологии, не могут возродить истребленный вид фауны».

Но животные в зоопарках не только охраняются и сохраняются. Некоторые редкие виды в зоопарках так размножились, что появилась возможность возвратить их в дикую природу. Например, Мальгашская республика (остров Мадагаскар) заключила с зоопарком Сан-Диего (США) соглашение о разведении некоторых видов лемуров в зоопарке, так как из-за интенсивной хозяйственной деятельности эти животные исчезают на острове. А львов в Африку перевозят из… Лондонского зоопарка, где, как в Пражском, Базельском и в некоторых других крупных зоопарках мира, хорошо налажена работа по разведению редких животных. Однако тут люди столкнулись с неожиданными трудностями: выращенные в неволе львы часто не могут приспособиться к новым условиям. Выращенные в неволе, они часто утрачивают свои основные хищнические инстинкты и оказываются неспособными добывать корм на воле. Впрочем, это относится не только к хищникам. В 1975 году канадские биологи Р. и Б. Бриндемур по просьбе руководителей заповедника на острове Борнео организовали «школу» для орангутанов, выращенных в неволе. Оказываясь на свободе — в естественных условиях! — эти обезьяны не могут приспособиться и голодают. В «школе», организованной Бриндемурами, оранги учатся самостоятельно жить в джунглях.

Другая проблема — малое количество животных одного вида. В результате — скрещивание близких родственников, а это может привести к вырождению.

Безусловно, сильно влияет на некоторых животных и отсутствие естественного отбора.

Наконец, пока еще не все редкие или вымирающие животные, содержащиеся в зоопарке, размножаются в неволе. Однако работа в этой области фактически только начинается, и большинство ученых настроены оптимистически. Ведь в зоопарках уже успешно размножаются такие редкие животные, как карликовые бегемоты и окапи. (Из 200 окапи, живущих сейчас в зоопарках, примерно 150 родились в неволе.) В зоопарках живет и семь видов животных, в природе уже не встречающихся. И есть надежда, что благодаря зоопаркам они уцелеют на Земле.

Эту надежду поддерживает и тот факт, что многие зоопарки превратились сейчас из зрелищно-просветительных учреждений в научные (или сочетают и то и другое): ведь в зоопарках, как сейчас стало ясно, имеется прекрасная возможность изучать биологию животных. В условиях зоопарков можно наблюдать процессы, которые очень трудно, а порой и невозможно проследить в природе. «Ни в каком другом месте нельзя так хорошо изучить и исследовать, например, поведение животных во время размножения или в период роста, — пишет один из крупнейших современных зоологов, директор Берлинского зоопарка профессор Г. Дате. — Современный зоологический сад дает возможность сравнивать поведение отдельных особей одного вида и более или менее родственных видов животных».

«Дать тигру дом»

В 1972 году индийское правительство, поддерживаемое в этом вопросе Международным союзом охраны природы и Всемирным фондом охраны дикой природы, разработало проект, получивший название «Тигр».

В 20-х годах нашего века в Индии было около 40 тысяч тигров, а в 1972-м оставалось всего 1,8 тысячи. В последующие годы эта цифра явно снизилась, так как, несмотря на запрет охоты и вывоза шкур за границу, браконьерство продолжалось. Тигры стали гибнуть от ядохимикатов — были обнаружены трупы десятков отравленных животных. Но одной из важнейших причин исчезновения хищников эксперты считают все-таки интенсивное уничтожение лесов, сокращение в них диких копытных, выпас скота и тому подобные мероприятия, сильно сокращающие места, пригодные для жизни этих хищников. Вот почему ученые считают необходимым в первую очередь сохранить природные места обитания животных. И не случайно операция по спасению тигров, начатая в Индии, в Национальном парке Д. Корбетта, получила название «Дать тигру дом».

Спасение наших соседей по планете — вопрос очень многогранный. Это и запрет охоты на определенных животных, и заповедники, и разведение некоторых редких животных в зоопарках и расселение по стране (или другим странам). Но это и сохранение исконных мест обитания животных. Однако возможно ли это? И имеет ли такое сохранение смысл? Ведь существует мнение (и его высказывают многие видные ученые), что на Земле в конечном итоге не останется ни клочка дикой природы. Деградация и разрушение мест обитания животных — так принято называть в науке преобразование земель в сельскохозяйственные угодья и осушение болот, строительство городов, поселков, предприятий и, конечно же, вырубка лесов. А к чему это поведет — отвечают американские ученые: по их прогнозам, если только тропические леса будут сокращаться такими же темпами, как сокращались они до сих пор, то к началу следующего века количество видов животных на Земле уменьшится примерно на 200 тысяч. (Конечно, имеются в виду все животные, в том числе и беспозвоночные, и мелкие позвоночные, но мы же говорили — и еще будем говорить — о том, что все виды важны в природе, каждый вид по-своему неповторим и уникален.) Мы сейчас еще не знаем, чем грозит исчезновение того или иного вида. Конечно, уже исчезло немало животных, а наша планета все-таки существует, катастрофы как будто не произошло. Но откуда мы знаем, что было бы, если б эти животные уцелели? Может быть, в распоряжении людей оказались бы какие-то очень важные охотничьи или домашние животные? И не знаем мы сейчас, какие животные из тех, что в настоящее время живут на Земле, вдруг могут оказаться совершенно необходимыми или, по крайней мере очень важными. Ведь могут возникнуть самые непредвиденные обстоятельства, возникнуть необыкновенные ситуации, когда считавшиеся нейтральными или даже вредными животные вдруг станут нужными или очень полезными для людей. Или вдруг при более тщательном изучении окружающей среды выяснится, что считавшиеся маловажными или вредными виды играют огромную роль в жизни нашей планеты. Такие примеры уже есть, и их немало. Мы еще поговорим об этом в следующей главе. А сейчас нас интересует другой вопрос: как же сохранить многообразие животного мира, когда человек все активнее наступает на девственную природу и, как писал Б. Гржимек, диким животным не остается места на Земле.

У людей есть много путей для этого. О некоторых мы уже говорили. Но есть и еще один путь — в этом стремительном движении вперед человечеству следовало бы чуть-чуть приостановиться, оглянуться назад, кое-что прикинуть и кое-где подсчитать.

Сейчас уже очевидно, что охрана живой природы тесно связана со статистикой, с расчетами и подсчетами. Статистика, расчеты становятся на охрану природы!

Человек начнет считать и сталкиваться с удивительными и парадоксальными на первый взгляд цифрами и фактами, которые могут убедить даже самого закоренелого прагматика, самого убежденного противника дикой природы.

Вот лишь один пример. Когда-то на Аляске были открыты богатые россыпи золота. Вспыхнула «золотая лихорадка» — тысячи людей ринулись туда в надежде разбогатеть. И хоть многие вернулись ни с чем, золота на Аляске, видимо, было добыто много. Но вот прошел бум и, как точно заметил профессор А. В. Яблоков, «Аляска не манит больше золотоискателей, но охотники по-прежнему неплохо живут за счет живой природы, и страна богатеет». Да, золота добыли много, и в те годы стоимость этого драгоценного металла значительно превышала стоимость добываемых на Аляске мехов. Но вот кончилось золото, а дикая природа, и в частности звери, осталась. И сейчас подсчитано, что меха, добытые на Аляске, дали в десять раз больше прибыли, чем все золото, найденное там.

Это лишь один пример. Таких примеров можно привести немало. И каждый убедительно доказывает: чтобы сохранить фауну нашей планеты, человечество должно коренным образом пересмотреть свое отношение к животным, произвести, так сказать, переоценку ценностей.

Советский зоолог М. А. Заболоцкий рассказал однажды, как геологи нашли месторождение золота на территории одного заповедника. Так как заповедники тогда находились в ведении ВЦИКа, то они обратились к его председателю М. И. Калинину с просьбой разрешить разработку этого месторождения. Михаил Иванович поинтересовался, осталось ли еще где-нибудь в Советском Союзе золото. Геологи удивились такому вопросу и ответили, что золота достаточно и в других местах. Тогда Калинин им посоветовал добывать золото в этих местах, а уж когда его нигде не будет, начать разрушать заповедник.

Вот если бы так было всегда и всюду! Если бы все люди понимали, что часто все золото мира не окупит погубленной природы!

Конечно, люди не могут отказаться от прокладки дорог, строительства населенных пунктов, расширения городов и возведения плотин. Однако если еще недавно это делалось часто без тщательного взвешивания всех последствий, то сейчас уже серьезно задумываются над тем, сколько пахотной земли будет занято при строительстве плотины, сколько земли будет изъято из землепользования при прокладке дороги. Люди начинают серьезно считать, взвешивать — и это хорошо! Жаль только, что учитывают они еще не все — надо, чтобы проектировщики подсчитывали, сколько гнезд, нор, берлог будет уничтожено при том или ином строительстве и хотя бы приблизительно (настоящую стоимость никто подсчитать не может!) представляли себе, во что тот или иной проект обойдется государству: какие потери будут сегодня, завтра, через годы. Если бы такие подсчеты производились — наверняка многие проекты строительства искусственных морей или прокладки дорог, сооружения поселков или рытья каналов были бы пересмотрены, строительство было бы перенесено в другие места, а многие из-за убыточности (именно так!) были бы отменены вовсе.

Человек считает себя хозяином природы в силу имеющегося у него могучего оружия — разума. Но до сих пор хозяин не очень разумно хозяйничал на планете. Сейчас он это начал понимать. Доказательство тому — заповедники и национальные парки, Красная книга и запреты на отстрел животных, успехи зоологии и всех ее ответвлений, создание науки об охране животных и многое другое. И все-таки по-настоящему хозяином природы человек станет тогда, когда научится по-настоящему считать. И не только убитых или сохраненных животных. Человеку надо уже иметь и в этом плане дело с более крупными числами и считать, если так можно сказать, «во времени», то есть делать расчеты не только того, что имеется или имелось, но и того, что может иметься.

Вот очень простой, но в то же время весьма показательный пример: прежде чем приступать к вырубке какого-то участка, следовало бы посчитать, что выгоднее — использовать древесину или добывать на нем белок. Возможно, древесина окажется доходнее, но может оказаться и наоборот. Как же это может быть? Ведь древесина — ценнейший продукт, она нужна во всех отраслях промышленности, продукты вторичные, то есть получаемые от переработки древесины, не только многочисленны, но и очень ценны, очень важны, часто — незаменимы. Как же их можно сравнивать с мехом, пусть даже с ценным и красивым? Конечно, нельзя! Так считали долгое время, так продолжают думать многие и сейчас. Думают так по инерции. Но человечество уже начало понимать, что пора отказываться от инерционного мышления. И вот стал появляться несколько странный, но очень точный термин — «эффект неиспользования», то есть определяется выгодность неиспользования какого-то участка природы. Допустим, того же леса, о котором мы сейчас говорили. Однако слово «неиспользование» — понятие условное, и в данном случае его надо понимать как «сохранение и использование в ином плане».

Конечно, если вырубить участок леса, то доход от древесины превысит все доходы, получаемые от леса. Но доход этот будет единовременный. Доход же от обитающих в этом лесу животных хоть и меньше, зато он постоянный, ибо животный мир, при правильном и рациональном отношении к нему, постоянно воспроизводится. Вот тут и надо считать. И если мы подсчитаем стоимость, например, пушнины, добытой в этом лесу за двадцать или тридцать лет, она, возможно, значительно превысит стоимость древесины, которую мы получили бы, вырубив этот лес. Не говоря уж о других продуктах, которые дает лес, не говоря уж о главном — о том, какое значение этот лес имеет для чистоты воздуха, для охраны водоемов. Так что оказывается иногда выгоднее не доставать топоры, оставить в покое пилы.

Может показаться странным, что в этой главке мы много говорим о выгодности, о доходах, о прибылях, — в общем, о коммерческой и финансовой стороне. Относится ли это к охране животных? Но дело в том, что у человека с его соседями по планете сложились сложные, многообразные и в том числе утилитарные отношения. Правильно налаженные, эти отношения могут помочь сохранению животных в сложных условиях современного промышленного мира.

Второе, что может показаться странным в этой главке, — это призыв к защите леса во имя охоты в нем на белок. Но опять-таки — странный он лишь на первый взгляд. На самом же деле, уничтожив лес, мы тем самым обязательно уничтожим всех белок, сохранив лес, мы тем самым «дадим дом белке», то есть сохраним ее природные места обитания, сохраним главный фактор ее существования. А уж навести порядок в этом доме, то есть следить, чтоб отстрел был нормирован, чтоб зверьков было нужное количество (мало — плохо, много — тоже нехорошо), — дело уже дальнейшего.

Однако сохранять дом необходимо не только для белок или каких-то иных мелких зверей, и «эффект неиспользования» того же, допустим, леса будет не только в выгодности охоты. Напротив, охота — не единственная и отнюдь не главная сторона в отношении людей и животных. По крайней мере, сейчас она не главная. И чем дальше, тем меньшую роль она будет играть в жизни людей. Потому что настало время, когда необходим новый, совершенно иной подход к животным. Профессор Яблоков считает, что отношения должны меняться так: от промысла люди должны перейти к пастушеству, а от пастушества — к фермерству. «Промысел, — пишет Яблоков, — самая примитивная форма использования природных ресурсов, человек берет у природы готовые блага, ничего не давая ей взамен. Она хороша была лишь в первобытные времена. Теперь давно уже пора перейти на другой принцип взаимоотношения с природой: прежде чем что-нибудь взять у нее, надо ей сперва что-то дать».

Конечно, это впрямую не относится к белкам в нашем условном лесу. (Хотя, если говорить в широком смысле этого понятия, то и тут мы, во-первых, даем белкам дом, во-вторых, регулируем охоту. Так что «эффект неиспользования» вполне укладывается в рамки этого нового подхода.) Может быть, и охотники на Аляске как-то по-новому подходят сейчас к своему делу, а может быть, там еще не пришел черед менять отношения. Но вот во многих северных районах Евразии люди уже перешли к более прогрессивному отношению к диким животным. Пример тому — отношение людей к диким оленям. По сути дела, человек пасет диких оленей, то есть животных, которые ни по анатомическому, ни по морфологическому строению, ни по поведению не отличаются от тех, которые паслись здесь до того, как человек обратил на них внимание, или пасутся сейчас там, где нет поблизости человека. Конечно, имеется какая-то часть прирученных в полном смысле слова, но не о них сейчас речь. Речь идет об огромных стадах животных, природу которых человек не стремится изменить. Но он взял эти стада под контроль — перегоняет их с пастбища на пастбище, обеспечивает в случае необходимости кормом, охраняет от хищников, борется с болезнями оленей. Человек не промышляет этих животных в буквальном смысле, хотя и использует их в своих нуждах. Человек и не приручает их в прямом смысле, хотя и делает для этих животных многое. Иными словами, он помогает природе (в данном случае под природой мы имеем в виду оленей, которым человек дает все, что требуется) и берет у нее то, что ему нужно. Такое отношение человека с дикими животными получило название пастушества. Конечно, не ко всем оно применимо, не все животные нуждаются в такой форме отношений. Но мы и не пытаемся уравнять всех — в данном случае подходит пастушество, в других случаях для сохранения дикой природы подойдет еще более прогрессивная форма отношений — фермерство. Какое-то количество животных уцелеет благодаря запрету охоты на них. Люди уже ищут самые разные пути сохранения животных. Помогает им в этом и современная наука, и современная техника. Но главное — помогает людям великое мужество и преданность идее.

И мужество, и космические спутники…

На зеленом склоне холма, на самом гребне кратера Нгоронгоро, между уникальным заповедником Серенгети и выделенным из него резерватом, находится необычный памятник. На нем высечено: «Михаэль Гржимек. 12.4.35.-10.1.59. Он отдал всё, что имел, даже свою жизнь за то, чтоб сохранить диких животных Африки».

Многие посетители этого заповедника останавливаются у памятника, но далеко не все знают, что Серенгети, может быть, уже перестал бы существовать как заповедник, если бы хмурым декабрьским днем 1957 года Михаэль Гржимек вместе со своим отцом — известным зоологом Бернгардом Гржимеком не отправились на самолете в Африку.

Сейчас Международный научно-исследовательский институт Серенгети носит имя Михаэля Гржимека, там изучают животных заповедника, там разрабатываются методы спасения диких животных Африки. А четверть века назад не только не велось никакой работы — существование самих животных в Африке вообще, и в Серенгети в частности, было под угрозой.

Национальный парк-заповедник Серенгети находится на территории бывшей Танганьики. В 1964 году Танганьика, освободившись от английского господства, вместе с другой, тоже ставшей свободной страной — Занзибаром образовала Объединенную Республику Танзанию. Но в 1957 году Танганьика была подмандатной территорией Англии, а английское правительство тогда, видимо, не очень заботилось о сохранении редчайших животных, иначе оно не стало бы сокращать территорию заповедника. Уменьшение заповедника — одного из немногих в Африке, где еще уцелели стада редких диких животных, — не просто механическое сокращение на одну треть площади. Оно грозило гибелью многим животным. И профессор Бернгард Гржимек понимал это. Понимал и Михаэль — еще совсем молодой, но уже опытный зоолог, как и отец, страстный защитник животного мира Земли. Но как доказать губительность такого проекта, как показать катастрофу, к которой приведет уменьшение территории заповедника?

Профессор Гржимек уже не раз бывал в Африке, бывал он и в Серенгети. Он знал: стада антилоп, зебр, жирафов кочуют по обширной территории. Почему? Что заставляет их перемещаться с места на место? Как далеко откочевывают эти стада, и не выйдут ли они за пределы заповедника, если его границы будут сужены?

Потом Михаэль Гржимек, совершая многочисленные поездки в разные части Серенгети, соберет образцы почв и трав. Благодаря этому ученые установят, что путешествуют животные не случайно: в определенное время года они кормились в определенных зонах, причем многие из этих участков лежали далеко за пределами предполагаемых новых границ. Значит, если будет сокращена территория заповедника, то большая часть животных окажется за его пределами, станет неохраняемой и неминуемо погибнет от браконьеров.

В конце концов профессор Гржимек докажет губительность сокращения площади заповедника. Но это произойдет позже. А на первых порах необходимо было сосчитать животных и убедить английские власти цифрами и фактами.

Ученые давно поняли, что считать животных необходимо. Без учета люди не узнали бы — ни сейчас, ни в дальнейшем, — сколько осталось тех или иных животных, какие стали редкими, какие исчезают. Не будут знать зоологи и каких животных становится слишком много, а это ведь тоже опасно: слишком большое количество в одном месте приводит к истощению пастбищ, а значит, к гибели животных от голода, от массовых заболеваний. Особенно важно это в заповедниках, где человек создает животным наиболее благоприятные условия существования, где их размножение не сдерживается регуляторами, имеющимися в природных условиях.

Поняв необходимость вести «природную бухгалтерию», ученые придумали и много способов подсчета животных. Например, таких животных, как бобры, ондатры, барсуки, имеющих постоянные жилища, считать сравнительно легко: надо, во-первых, найти их жилища; во-вторых, определить, какие из них обитаемы, какие брошены; в-третьих, выяснить, сколько зверей живет в обитаемых жилищах — один, пара или целая семья. А уж потом полученные цифры сложить или перемножить.

С лисами и волками — и сложнее и проще. Сложнее потому, что жилища у них временные, сооружаются только на тот период, когда появляется потомство. Поэтому норы и логова этих зверей ищут и учитывают только в первой половине лета. А проще потому, что легко определить, брошенные эти жилища или действующие: обитаемые хорошо отличаются от необитаемых.

Есть немало животных, которые вовсе не имеют жилищ. Их считают только зимой — по снегу, по следам. Однако это тоже не просто: ведь один заяц или один лось может оставить столько следов, что покажется, будто прошло целое стадо. Для того чтоб не ошибиться, поступают так: намечают пробную площадку и по ее границам стирают все следы. Потом загонщики идут цепочкой и заставляют зверей, находящихся внутри площадки, покинуть ее. Все звери обязательно пересекут полосу, на которой стерты старые следы, и оставят свежие. Вот эти следы и подсчитывают.

Конечно, жилища зверей разыскивают не по всему лесу, а на определенном участке — какой-то части леса. Допустим, это — одна его сотая. Значит, количество зверей в лесу примерно в сто раз больше, чем на этом участке.

Есть немало и других способов, причем в последнее время применяются новейшие достижения науки и техники. Однако все они не подходили Гржимекам, потому что работа, которую им предстояло выполнить, была совершенно необычной: им предстояло подсчитать количество животных на территории в 12 тысяч квадратных километров — именно такую площадь занимал Серенгети.

Английское правительство не только отказалось субсидировать работу Гржимеков — у него даже не нашлось денег, чтоб частично оплатить поездку ученых в Африку. У Гржимеков тоже не было денег на это. Но у них имелось огромное желание спасти животных Серенгети, они видели в этом свой гражданский долг. Гржимеки отсняли фильм о диких животных. Фильм пользовался большим успехом. На деньги, полученные за фильм, они покупают небольшой самолет и, перед тем как отправиться в Африку, на некоторое время становятся учениками авиашколы.

До прибытия Гржимеков существовало мнение, что в Серенгети обитает более миллиона животных. Гржимеки начали проверять, так ли это. Считать животных с самолета очень трудно: надо пролететь над одной зоной много раз, чтоб учесть всех животных — ведь они не стоят на месте! К тому же самолет не имел глушителей, и к грохоту моторов невозможно было привыкнуть. Но Гржимеки работали, работали с каждым днем упорнее, потому что с каждым днем становилось все яснее: животных в Серенгети меньше, чем предполагалось, примерно в три раза: не миллион, а всего 367 тысяч.

Это уже само по себе было очень важным результатом. И это еще раз подтверждало, что сокращать территорию заповедника нельзя. Но надо было и обосновать такое утверждение, доказать, что животные будут выходить за пределы заповедника, если площадь его сократится. И выходить не по прихоти, не по привычке, а по необходимости, потому что кочевки для них жизненно важны.

Отец и сын пересаживаются с самолета на автомашину: надо пометить животных, чтобы можно было проследить их переходы, кочевки. При помощи специального ружья, стреляющего особыми пульками, Гржимеки усыпляли гну и газелей и надевали на них прочные, яркие и легкие ошейники. Эти ошейники не мешали животным, а людям помогали наблюдать за передвижением гну и газелей: даже издали ошейники были хорошо видны.

Метить зебр оказалось труднее: они не подпускали к себе на расстояние выстрела, приходилось их догонять на машине и ловить вручную — за хвосты. А это не только трудно, но и опасно — волосы на хвостах зебр остры как бритва.

Все же в скором времени сотни зебр щеголяли в ярких ошейниках. Теперь можно было с самолета и считать и следить, куда животные направляются.

Потом начал свои исследования Михаэль — он собрал образцы почв и трав в различных частях заповедника, и стало ясно, почему животные кочуют: в разное время года они пасутся на разных участках. Впрочем, Гржимекам это было понятно и раньше. Но надо было убедить тех, от кого зависели границы заповедника. И профессор Гржимек представляет веские доказательства, убедительно показывает, что животные в поисках корма будут обязательно выходить за пределы сокращенного заповедника. Доводы оказались убедительными настолько, что английским властям пришлось оставить заповедник в прежних границах.

А какой ценой были спасены животные Серенгети, напоминает людям скромный памятник Михаэлю Гржимеку, разбившемуся на самолете во время работы.

Впрочем, история этого памятника — особая история.

Когда весть о гибели молодого ученого разнеслась по миру (а многие люди в разных странах с интересом и волнением следили за работой Гржимеков), отовсюду в адрес отца стали поступать деньги на памятник Михаэлю. Но Бернгард Гржимек решил распорядиться этими деньгами иначе. Можно представить себе, как хотел он соорудить прекрасный памятник сыну, однако он не сделал этого, он использовал деньги на организацию лаборатории имени Михаэля Гржимека, которая сейчас превратилась в Международный научный институт. Это — настоящий памятник мужественному Михаэлю. Но самый лучший памятник ему — сотни и тысячи животных, сохранившихся в Серенгети.

А в другой части Африканского континента и тоже на крутом склоне находится могила Карла Экли — мужественного и благородного человека, который тоже отдал жизнь делу спасения диких животных, и в частности спасению горных горилл.

Горную гориллу открыл в 1902 году немецкий офицер Оскар фон Беринге. Вообще-то ученым гориллы известны давно. Но обитали они, по мнению зоологов, совершенно в другой части Африки, за тысячи километров от тех мест, где сделал свое открытие Беринге. Сначала Беринге не поверил — ведь он был офицером, занимавшимся в Африке отнюдь не зоологическими исследованиями. Но Беринге был человеком образованным и упрямым. Он собрал доказательства и представил их зоологам. Доказательства убедили ученых, и они вынуждены были признать открытие Беринге.

Открытая Беринге горилла получила название восточной горной, так как жила в горах Восточной и Центральной Африки, а известные уже ученым гориллы стали называться западными береговыми, или гориллами низменностей, так как жили на побережье Западной Африки и на обширной холмистой равнине, уходящей километров на 500 в глубь континента.

Через два десятилетия после открытия Беринге Американский музей естественной истории посылает в Африку известного натуралиста и скульптора Карла Экли с заданием застрелить нескольких горилл для изготовления чучел, которые будут находиться в музее. Пять раз стрелял Экли в этих огромных и редких животных. Пять раз слышал он отчаянные предсмертные крики обезьян. Пять раз видел он, как падал великолепный зверь, пытаясь из последних сил ухватиться за ветку, как бился на земле в предсмертных судорогах. Экли выполнил задание музея. Но потом снова вернулся в Африку. На этот раз для того, чтоб выполнить требование своей совести и своего сердца — начать борьбу за спасение горилл, которых уже тогда оставалось немного, но на которых все-таки продолжали охотиться.

Экли был свидетелем развлечения шведского принца Вильгельма, в короткий срок убившего 14 горилл. В это же время американец Бербридж погубил еще десяток. Всего за несколько лет в небольшом районе — в последнем прибежище этих обезьян — было уничтожено 54 гориллы. Экли очень хорошо понимал: если так будет продолжаться, то через несколько лет горные гориллы исчезнут.

Бельгийские колониальные власти, управлявшие территорией, на которой находилось последнее пристанище горных горилл, не очень интересовались наукой, не очень беспокоились о животных. Но Экли был упорен, настойчив и мужествен: он сумел поднять на защиту горных горилл тысячи людей — поднял прессу и ученых, поднял любителей природы во всем мире. И колониальные власти вынуждены были создать в 1925 году национальный парк Альберта. Но никто не знал, сколько осталось в нем горилл. Для того чтоб выяснить это, чтоб изучить жизнь горилл, Карл Экли снова приехал в Африку. Но ему не пришлось еще раз встретиться с животными, охране и защите которых он решил посвятить жизнь: Экли умер в самом начале экспедиции.

Его похоронили в парке, который был создан благодаря его мужеству и настойчивости. Но над могилой энтузиаста еще долго продолжали звучать выстрелы.

И все-таки горные гориллы не были полностью уничтожены. И большая заслуга в этом Карла Экли. Сейчас, когда бывшие колонии получили независимость, охрана природы в Африке значительно продвинулась вперед. На месте парка Альберта создан Национальный парк Вирунга, площадью в 800 000 гектаров, где сейчас живут примерно 200–250 горных горилл. И возможно, объявление животных этого заповедника национальным достоянием Республики Заир прекратит или хотя бы значительно уменьшит браконьерство и горные гориллы будут спасены, сохранятся на Земле.

Горные гориллы, как пишет английский исследователь Д. Фоссет, «несмотря на свое могучее сложение — одни из самых добродушных и робких животных». Но это мы знаем сейчас. Знаем благодаря ученым, таким, как этот же Фоссет, проведший много месяцев среди горных горилл, и главным образом благодаря американскому зоологу Джорджу Шаллеру, совершившему, по словам профессора М. Ф. Нестурха, научный подвиг.

Горные гориллы крупнее и мощнее береговых. Рост самцов достигает почти двух метров, а вес 300 килограммов. К тому же горные гориллы очень грозны внешне. Местные жители и некоторые путешественники описывают их как очень кровожадных и опасных животных. Но Джордж Шаллер, вооруженный лишь биноклем и фотоаппаратом, прожил среди горилл целый год, изучил их повадки, привычки, характер и объявил всему миру, что обезьяны эти, если их не пугать и не ставить перед необходимостью защищаться, — спокойные и достаточно кроткие существа. Шаллер, конечно, рисковал: при всей незлобивости горилл это все-таки дикие звери, и «наблюдатель мог бы жестоко поплатиться за нежелательность его присутствия для этих очень крупных и мощных обезьян», — писал М. Ф. Нестурх. Но Шаллер сделал то, что не делали другие, — он пошел к обезьянам, заставив себя преодолеть предрассудки, преодолеть предвзятое мнение ученых. Он вошел в мир горилл, заранее определив свою задачу: установить с ними контакт и доказать миролюбивость обезьян.

Доказать истину не легко. Нередко это стоит жизни.

Человек, о котором сейчас пойдет речь, очень любил природу, очень любил зверей. И жизнь свою он посвятил природе, зверям.

Во время Отечественной войны он стал солдатом. На фронте был тяжело ранен. Из госпиталя выписался инвалидом. Он имел право отдохнуть, мог заняться какой-нибудь легкой работой. А он, едва оправившись от ранения, уехал в тайгу. Он сутками бродил, в чащобах, спал у костра, часто жил впроголодь и уставал до изнеможения. А сил было мало. И здоровья тоже: ведь инвалидность он получил не случайно. Но человек шел на все ради того, чтобы… поближе познакомиться с тиграми, чтобы восстановить истину.

Человек этот — его звали Лев Григорьевич Капланов — был молод, но считался уже опытным зоологом. Сам он себя опытным не считал, а лишь хотел стать таким. И заветной мечтой его было — узнать правду о тиграх самому и рассказать ее людям. Это звучало несколько странно — ведь тигров люди знали давно, о них много, очень много писали. В любой книге о хищниках, будь то научный труд или записки путешественников, — всюду можно было прочитать о тиграх, узнать, какой это опасный, коварный и кровожадный зверь. Даже в знаменитом «Толковом словаре живого великорусского языка» В. Даля слово «тигр» объясняется коротко и ясно: «лютый зверь».

Правда, имелись и другие мнения. Например, еще в середине прошлого века знаменитый русский зоолог и путешественник Н. А. Северцев писал, что кровожадность и свирепость тигра сильно преувеличены, и называл это «неудачной выдумкой».

Туркестанский охотник Е. Сысоев, одно время активно призывавший к полному уничтожению тигров, в 1875 году пришел к выводу, что «это не лютый зверь, опоэтизированный в наших народных сказках и баснях, а кошка, которая показывает свои страшные когти и зубы только для защиты собственной шкуры».

О многочисленных встречах с тигром рассказывал и известный советский исследователь Дальнего Востока В. К. Арсеньев.

Но таких высказываний о тиграх было немного, большинство зоологов и путешественников считали тигров коварными и кровожадными.

Лев Капланов не верил им. Он ходил по следам тигров, он сталкивался с ними «лицом к лицу», и тигры не трогали его. Капланова убил браконьер, оказавшийся гораздо страшнее и коварнее любого хищного зверя. Но зоолог успел собрать интереснейший и ценнейший материал. И уже после его смерти вышла книга, ставшая поворотным пунктом отношения людей к тиграм.

«Тигр стоит на грани полного уничтожения, — писал Капланов. — Между тем его не только можно, но и нужно сохранить в составе дикой фауны». И собранный Каплановым ценою жизни материал показывал правоту и справедливость этих слов. После книги Капланова и работ поддержавших его затем зоологов люди стали иначе смотреть на этого зверя.

Михаэль Гржимек, Карл Экли, Лев Капланов — лишь три имени. На самом деле их гораздо больше — гораздо больше людей, отдавших жизни за спасение животных. Но еще больше людей, совершивших, подобно Шаллеру, научный подвиг.

Джейн Лавик-Гудолл было двадцать лет, когда она одна отправилась в джунгли, чтоб узнать правду о шимпанзе. Ведь и о них люди знали мало, и о них рассказывали легенды. Десять лет провела она среди обезьян. Сколько мужества и моральной силы, сколько самозабвения понадобилось этой женщине, променявшей обеспеченную и комфортабельную жизнь в городе на трудную, опасную жизнь в джунглях! Сколько доброты и терпения потребовалось ей, чтоб завоевать доверие шимпанзе, узнать их жизнь и рассказать об этой удивительной жизни людям!

А затем она и ее муж Гуго ван Лавик-Гудолл решили рассказать миру правду о гиенах, шакалах, гиеновых собаках — животных, считавшихся кровожадными и безжалостными убийцами, вороватыми и коварными прихлебателями. Но Гуго и Джейн рассказали другое, то, чего не знали даже многие ученые, — они рассказали об умных зверях, верных друзьях, преданных родителях. Для того чтоб узнать это, Гуго и Джейн много месяцев жили бок о бок с этими животными, непрерывно сменяли друг друга, наблюдая за ними. Надо было фанатически любить животных, чтоб проделать это.

А сколько любви к животным потребовалось Джой Адамсон — отважной женщине, отличному художнику, мужественному человеку, чтоб стать другом хищных кошек — львов и гепардов. Хищники верили человеку, человек верил зверям. Они были истинными, добрыми соседями по планете. Джой Адамсон, как и Лев Капланов, погибла от рук браконьеров.

Ян Линдблад был прикован к постели с детства. Любовь к природе помогла ему сделать невероятное: он не только встал на ноги — настойчивые и упорные тренировки помогли ему сделаться прекрасным танцором и одним из лучших в мире цирковым акробатом. Но славе и материальному благополучию Линдблад предпочел трудности и лишения, которые ждали его во время путешествий в джунгли или в тундру, а громкую славу артиста он поменял на скромное звание борца за спасение животных.

Их много — благородных людей, спасающих животных. У них было (или есть сейчас) разное оборудование: у Гржимеков имелся самолет, а у Экли вряд ли было что-нибудь, кроме ружья для самозащиты и бинокля для наблюдений; Шаллер взял с собой лишь бинокль и фотоаппарат, а Линдблад, чтоб рассказать людям о животных, использует новейшие достижения акустики, электроники и кинотехники.

Сейчас люди, изучающие и спасающие животных, получили возможность пользоваться новейшими достижениями техники, вплоть до космических спутников. Но какое бы оборудование у них ни имелось, главное — их личное мужество. Типичный пример тому — работа по спасению белого медведя.

Белый медведь как будто должен быть вне опасности: живет далеко, в безмолвных просторах Арктики, где врагов у него нет, да и численность зверя сравнительно не такая уж маленькая: по предположению одних ученых, белых медведей на планете сейчас 7–9 тысяч, по предположению других — даже 10–20 тысяч. Это, конечно, немного, но и не так уж катастрофически мало. А в прошлом веке белых медведей было, видимо, гораздо больше. И тем не менее уже в прошлом веке начали раздаваться голоса в защиту белого медведя.

Оказывается, несмотря на отдаленность мест обитания белого медведя, люди его знали издавна — еще в первом веке он был известен римлянам, в VII веке его хорошо знали японцы, в IX веке на него активно охотились норманны, а в XIII веке, как писал Марко Поло, белые медведи были у татарских кочевников.

В XII–XIII веках на берег Баренцева моря пришли русские, и вскоре шкуры белых медведей появились в Новгороде и в Москве.

С каждым десятилетием все больше осваивались берега северных морей, все больше становилось промысловиков, зверобоев, торговцев пушниной и мехами. Правда, надо сказать, что специально на белых медведей охотились редко — их убивали попутно охотники за тюленями и китами. (Местные жители добывали медведей, но это не могло нанести серьезного ущерба медвежьему поголовью.)

Истребление медведей началось с прошлого века, когда значительно уменьшилось число китов и тюленей, и тюленебои, как и китобои, стали уже специально охотиться на медведей. К тому же начали входить в моду ковры из шкур белых медведей (а значит, появился большой спрос на них).

Все это привело к тому, что в первой половине нашего века уже сложилась тревожная обстановка. А медведей по-прежнему продолжали истреблять: в 20-30-х годах в Арктике убивали более 2 тысяч медведей ежегодно. Рождаемость даже при обычных условиях уже не могла бы восполнить потери. А тут еще начало создаваться ненормальное положение для самок: люди осваивали Север, и все меньше оставалось удобных мест для медвежьих «родильных домов».

Количество зверей продолжало уменьшаться, но их по-прежнему истребляли местные жители, а для богатых американцев и канадцев на Аляске были устроены специальные аэродромы, где в аренду сдавались вертолеты и спортивные самолеты, с которых охотились на белых медведей. («Полярное сафари — всего 3 тысячи долларов за удовольствие подстрелить с воздуха белого медведя». И находилось множество желающих!)

Правда, в США и Канаде стали делать вид, что как-то контролируют охоту на медведей, однако в Норвегии никакого запрета не было, и белых медведей продолжали истреблять все, кто хотел. Даже в 60-е годы, по самым скромным подсчетам, убивали не менее 1,5 тысячи медведей в год. И стало ясно: над белыми медведями нависла угроза полного исчезновения.

Советский Союз первым отказался от промысла белого медведя. Еще в 1938 году зверей запретили убивать с кораблей, после Отечественной войны в ряде районов была запрещена охота на белых медведей. Но ведь зверь не признает границ: сейчас он находится в безопасности на нашей территории, а завтра может оказаться на территории США, Канады или Норвегии и угодить под выстрел. И тогда подняли голос ученые этих стран. К ним присоединились ученые всего мира. Общественность многих государств потребовала запретить охоту на белых медведей, тысячи и тысячи людей обращались к правительствам США, Канады, Норвегии, Дании. Среди них, может быть, одними из самых активных были дети, требовавшие спасти белого медведя. И правительства стран, на территории которых живут белые медведи, вынуждены были последовать примеру Советского Союза и запретить охоту на этих зверей. А в 1957 году было заключено международное соглашение по охране белого медведя.

Однако запретить охоту — это еще далеко не все. Нужны и другие меры. Но что же можно сделать, чтобы не только не сокращалось поголовье этого хищника, который, кстати, играет большую роль в сохранении биологического равновесия в Арктике, но и увеличивалось? Вот об этом и задумались ученые, вдруг понявшие, что очень мало знают о белом медведе.

Тогда была создана Рабочая группа по белому медведю, первым председателем которой стал советский ученый С. Успенский. Началось активное выяснение, где живут белые медведи и как кочуют, что, кроме охоты, угрожает их жизни и как размножаются эти звери, сколько они весят зимой и летом, каковы их болезни.

Но чтобы найти ответы на все эти вопросы (или на многие из них), нужно, по крайней мере, подойти к зверю. А это не так-то просто. Хотя и считают, что белый медведь, как правило, на людей не нападает и, по свидетельству С. Успенского, его можно отпугнуть даже позвякиванием ключей, вряд ли кто-либо из этих зверей позволит осматривать зубы или разрешит взвесить себя. А это надо, так же как надо прикрепить к ушам медведя цветные «сережки» с определенным номером, чтобы при необходимости можно было узнать, где он окольцован и куда добрался, кочуя по льдам. И надо пометить зверя, нарисовав у него на спине большие яркие цифры — их видно с воздуха, и это дает возможность зоологам наблюдать за медведями. И еще надо умудриться прикрепить к медведю маленький радиопередатчик — его укрепляют на специальном ошейнике, сделанном из стального троса (он же служит антенной), и ученые могут следить за медведем на расстоянии десятков километров. Да, все это и многое другое очень надо. И чтоб иметь возможность все это проделать, а значит, приблизиться к медведю и произвести над ним различные манипуляции, ученые применяют специальные «летающие шприцы» — приборы, которые обездвиживают медведей.

Техника пришла на помощь биологам. Причем техника самая новая: уже применяются для учета медведей во льдах приборы, улавливающие инфракрасное излучение, приборы ночного видения, приборы, позволяющие на расстоянии измерять температуру и освещенность в берлогах, даже искусственные спутники Земли стали помогать биологам, изучающим белых медведей. И все-таки главным оружием ученых было и остается их мужество. И дело не только в том, что неизвестно, на сколько времени действует укол «летающего шприца» — медведь в любую минуту может проснуться; и не только в том, что нередко приходится подходить к берлогам вплотную; и не в том, что долгие месяцы и годы проводят люди на Севере, променяв удобства и комфорт больших городов на долгие полярные ночи, на пургу и мороз. А в том, что они, как пишет один из отважных людей Севера профессор С. Успенский, «поняли, как нужен Арктике белый медведь, как он украшает эти просторы и как много они потеряют, его лишившись».