Помоги проекту - поделись книгой:
Хлопаю «бородача» по спине.
— Чао! — откашлявшись, кричит он.
Борьке на форпост, мне — на базар. Дела, дела…
9:22. «Сдачи не надо!»
Базар у нас не настоящий. Не тот размах, что ли. Ни кокосов, ни верблюдов. Хоть бы ишак какой объявился! Где истошные крики менял и продавцов воды? Где звуки труб и толпы паломников?
«Разве это базар?» — возмутился бы Борька.
Правда, крику у нас тоже хватает. Вон семейская тетка, укутанная в платки, бусы и юбки, ругает мужичка. Мужичок не поддается, требует сдачу. При этом крикуны с колоссальной скоростью щелкают кедровые орехи. В заплечном мешке верещит поросенок — не хуже ишака, однако.
Вдоль некрашеных деревянных рядов — жуткие улыбки свиных рыл, бараньи туши и веники, горки сала и картошки, вскрытые бочки квашеной капусты, соленых огурцов и омулей… В животе урчит с новой силой. Старушка в дэгэле и старик в ичигах курят трубки и щупают тарбаганьи шкурки. Усатый дядька гнусавит в окошечке, наливает вино из чайника в стакан, чмокает алыми губами и глядит на солнце. Манит улыбкой: «Малчик, малчик…» Я качаю головой.
Пить нельзя. Таков приказ.
Если кто помалкивает на базаре, то это сапожники-китайцы. Зажмут губами гвоздики и без передыху стучат в своих будочках.
Вдруг на углу вспыхивает драка. Там играют в «три наперстка». Парень в тельняшке ухватил очкарика за волосы, а тот пинается. Визжит поросенок. Солдатский патруль уминает позы, розовые щеки лоснятся. Над ухом брызгают слюной: «Чтоб ты сдох!..» Торговцы снедью — подозрительно вкусными пирожками — ожесточенно спорят о достоинствах старых и новых денег.
Драка прекращается. Зеваки идут к другому углу, где появилась местная знаменитость — дурачок Гриша по кличке Гитлер Капут. Долговязый, рябой, он хрумкает огурцом. В карманах рваного пальто добыча — горлышки пустых бутылок, в глазах — блеск привалившего счастья.
Паши Адмирала пока не видно. Летом и зимой он ходит в сапогах. Забредя в лужу, Паша отдает морские команды: «Торпедные аппараты, то-овсь!» Чем не адмирал?
В отличие от Гриши и Адмирала, дурачок Дима ведет себя на базаре тихо. Никто не знает точно его возраст. Говорят, Дима служил в органах в звании капитана — в сером доме на площади Советов. Однажды во время допроса он нечаянно выстрелил из пистолета. Пуля срикошетила и попала в портрет вождя. На этой почве Дима свихнулся. Он мог на морозном трамвайном окне одним мазком нарисовать портрет Ленина — сам видел! Дима появится на базаре ближе к обеду с пачкой старых газет. За это торгаши дадут ему не только покушать, но и мелочь медяками.
Завидую дуракам. Их все любят и подкармливают. Стоит дураку подойти к лотку — туда валом валит народ. После Гриши полбочки соленых огурцов как не бывало. Все кругом хрумкают. Я тоже — стибрил под шумок. Торгаши и стараются улестить Гришу. Потому он всегда сыт и пьян. Если не возьмут в космонавты, говорит Петька Хохряков, пойду в дураки.
Сожрав огурец, Гриша читает стихи. «Собственные».
— Я пришел к тебе с приветом! Кхе… — дальше он путается и плюется с досады. Ему хлопают и подносят стакан вина.
— Гитлер капут! — крякнув, объявляет он. Хохот. Гриша кланяется, как артист. Следующий номер программы — жужжанье мухи о стекло, визг поросенка и застарелый анекдот про кукурузу. Дураку можно. Хохот и улюлюканье.
Один я не смеюсь. Давняя встреча не дает покоя. Первоклашкой занесла меня нелегкая на дамбу. Гриша собирал там бутылки. Увидев известного в городе дурака, я испугался и заревел.
«Не бойся, глупыш, — ласково молвил Гитлер Капут. — На-ка яблочко…» Отказываться было глупо. «Учишься? — погладил он ранец. — Учись хорошо. И не бойся, слышишь? Никогда ничего не бойся».
Он задрал кверху рябое лицо, пощурился на колокольню: «А вот колокола нету… Беда, беда…»
Гриша вздохнул, звякнул бутылками, обернулся: «Вырастешь, вспомни обо мне. Жил, мол, в прошлом веке один дурак. Яблочком угостил… Ладно?»
Яблочко было сладким — с базара…
…Внезапно Гриша обрывает поросячий визг и убирается восвояси. Но толпа зевак не расходится. На арене базара возникает нелепая фигура. Заклятый враг Гриши одет в женскую кофту, шляпу и мокрые валенки. Дурачок часто взмахивает руками, квохчет и шипит что-то под нос, точно примус. Если прислушаться к Примусу, можно узнать всякую всячину. Как рубить лес и стряпать рыбный пирог, отчего падает курс акций, почему колокольня без колокола и кто убил Кирова.
Потом, вздрогнув, Примус монотонно бормочет: «Не знаю… Ничего не знаю…»
Заметив толпу, Примус дергает сивой бороденкой: «Строиться, гады! На лесоповал! Без права переписки!» Народ хохочет. Дураку дают кусок сала. Он прячет его в валенок — про запас.
Гриша и Примус никак не могут ужиться. Это совершенно необъяснимо. Жратвы на базаре хватило бы и на вагон дураков. Однажды Гриша дурацким своим умишком додумался-таки и в знак примирения подал при встрече надкушенное яблоко. Примус запустил им благодетелю в нос, отчего пошла кровь. Обиженный не остался в долгу. С криком «Гитлер капут!» метнул в товарища по несчастью горсть квашеной капусты… Повеселились от души.
А вот и дурочка. Она пока что без прозвища — на базаре недавно. Распустив космы и закатив глазищи, утробным голосом возвещает конец света и священную войну. В городах останется по пять человек, в деревнях — по одному, а спасется тот, кто окажется у горы. Земля будет сожжена на сто локтей в глубину. Примус беспокойно хрипит: «Не знаю… Ничего не знаю…» Народ мгновенно расходится, и косматая уходит несолоно хлебавши. Так ей и надо!
То ли дело веселый безногий чистильщик! Орудует щетками как заправский жонглер, пристукивает ими в лад песенке:
А ботиночки-то — как у багдадского вора, с форсом. Лаковые, черный низ, белый верх. Каблуки — что копыта. Взмах бархотки — и острые носы туфель пускают зайчики. Вырасту — заведу такие же.
В баночку с медяками летит рубль. Ого! Старыми деньгами — червонец.
— Сдачи не надо! Выпей, земляк, за здоровье Мадеры!
9:22. На горизонте всплыл Мадера. Бывшая гроза городских окраин, родом с нашей улицы. Последний раз, болтали, залез он в винный ларек, где его, пьяного вдрызг, и сцапали. Дружков Мадеры во дворе не осталось. Кого в армию забрили, кого в тюрьму. Родственники надеялись, что Мадера там и сгинул. А он, вишь ты, рожу наел! Когда-то Мадера мимоходом щелкнул меня по уху. Такое не забывается… Та же челка, будто приклеенная ко лбу, хрящеватый нос и тонкие бесцветные губы. Разве что золотую коронку вставил и усики отпустил. Экий пижон! Брюки — клеш, белый шарф, новая телогрейка. И серу жует.
— Че, суконец, зыришься? Соску дать? — ощерился Мадера. Зубы мелкие, желтые.
— Ты — Мадера… — вырывается у меня.
— Ишь, козявка, узнал! — перестал он жевать. — Шанхайский, че ль?
— Ага. Только мы теперь барбудос.
— Чего-о?! — загоготал Мадера. — Какие такие… барбосы?
«Газеты читать надо», — мысленно ответил я и пошел дальше.
— А ну, щенок!.. За ноги и об угол! — тряхнул так, что клацнули зубы. — Тыкву расколоть?! Стой, покуль Мадера базарит… Сколь вас во дворе… этих самых…
— Барбудос? Три взвода.
— Чего-о?! А вы, зырю, пацаны деловые! Наш закал, шанхайский!
Мадера выплюнул серу и поволок меня к заветному ларьку. Не обращая внимания на лопотанье усатого хозяина, хапнул чайник. Бросил в окошечко красненькую: «Сдачи не надо!» Лопотанье смолкло.
Пристроились мы в будочке безногого чистильщика. Он шумно обрадовался чайнику, подтянулся на могучих руках и сел на табурет. Мадера расплескал по стаканам вино и присосался к носику чайника.
— С возвращеньицем, значит, — сказал безногий. Стакан в его руке исчез.
— Угу! — утер рот Мадера. — Трешник, понял? От звонка до звонка! Мусора, паскуды! Вышел — ни друзей, ни блядей… Пей, пацан.
— Не рановато ли? — чистильщик покосился на портретик Сталина, приляпанный изолентой к стеклу. Будочка чистильщика — тихий островок в штормящем море базара.
— Я раньше начал! — ругнулся Мадера. — Пей.
Под одобрительные смешки я глотнул, успел распахнуть дверку и выблевал назад.
— Кислятина, — бодро сказал я, — то ли дело кубинский ром!
— Разбежался… Тока добро переводить, — проворчал Мадера и отобрал стакан.
— Ты ешь, ешь, — улыбнулся безногий.
На газете лежали колбаса, хлеб, лук, сало. Минутой раньше набросился бы волком… Сейчас не хотелось. Подташнивало.
Мадера вынул ножик с наборной ручкой, подцепил кружок колбасы.
— Кто там у вас мазу держит? Ну… главный.
Я рассказал про Хромого Батора и грядущую битву. В животе стало тепло. Голова слегка кружилась. Заслышав про драку, Мадера оживился.
— Пацаны деловые! Да мы такое сварганим! «Гоп-стоп»! Каждому по часикам! А энтим заудярам лично хари попорчу! Как, возьмете в барбосы?
Мадера загоготал и полакал из чайника.
— Туточки одна фатера… — тихо и жарко задышал перегаром Мадера. — Форточка ма-ахонькая… Как раз по тебе…
— А без артподготовки — это как?!. — взревел чистильщик и стукнул кулаком по табурету. Газета намокла от вина. На изрезанном морщинами лбу выступил пот. — Сволочи!
— Падлы, — согласился Мадера.
— Бабы нету, — уронил голову чистильщик. — Эх!..
— Это мы запросто! — хрюкнули напротив. — Такие стервы водятся!
— Сынок, — уставился на меня тяжелым взглядом безногий. — Не слушай, а?..
— Ниче-е! — повел носом Мадера. — Я раньше начал! Пацаны деловые!
Незамеченный, улизнул. Безногий чистильщик плакал, Мадера пел про Колыму и старушку мать. Чайников было два…
— Где шляешься? — сердито сказала мама и кинула мне халат. Я взялся за ящик и покачнулся.
— Тебе плохо? — мама замерла над кучкой гнилых овощей.
— Готов к труду и обороне, мам! — отвернулся, чтобы не выдать себя запахом. — Эй, дядя, поберегись!
И с вымученной улыбкой я принялся таскать ящики за прилавок. От ящиков несло тухлятиной. Это вам не частная лавочка!
Овощторг открыл на базаре воскресный филиал. Мама устроилась туда подсобным рабочим. Мы сидели и перебирали вонючие, склизкие помидоры. Мама ничего не чуяла. Продавщица над нашими головами воевала с очередью. Все дружно ругали новые деньги. Мама тоже. Большой, винного цвета помидор лопнул и растекся у меня в руках. Я опрокинул ящик.
За забором меня вырвало. Я полакал ледяной водички из колонки, утерся телогрейкой. Стало легче. На небе вспухли сизые облака. За штабелями пустых ящиков бубнили о своем алкаши. Охота же им пить всякую гадость… Проходя рядом, услышал знакомое шипение.
— Не знаю… Ничего не знаю…
Примус! Интересно, что он на этот раз отмочит?
— Побалдели — и хватит, — этот голос тоже где-то слышал.
Я припал к штабелям. Сквозь щель увидел Гришу. Гитлер Капут что-то терпеливо втолковывал со стаканом в руке. Примус мычал и глядел в небо.
— Ты это брось! — наконец вышел из терпения Гриша. — Я тебе не вертухай! Лапшу на уши!.. Видел я тебя на пересылке, понял?
Гриша притянул за грудки Примуса. Шляпа скатилась, обнажив седую, как снег, голову.
— Не знаю… Ничего не знаю…
— Идиот, — устало сказал Гриша.
На ящиках был накрыт стол. Всего понемногу, чем славен был осенний базар 1962 года. И конечно, чайник. Гриша явно подлизывался к своему неразумному собрату.
— Били меня… — глядя в сторону, буркнул Гриша. — Единственный способ вырваться… Скажи, не бойся. Тебя никто не будет бить. Посмотри, посмотри на меня! Узнаешь? Скажи, не бойся…
— Не знаю… Не знаю… — озираясь, захрипел Примус.
— Черт! — схватился за голову Гриша. — Может, ошибся… Столько лет прошло… Но ведь это был ты — тогда, на пересылке… Неужели ошибся? Там много было… Ты, ты! Кончай дурака валять!
— Не знаю… Ничего не знаю… — быстрей залепетал дурачок.
— Ладно… Ты прав. Кушай, кушай…
Примус взмахнул руками, нахлобучил шляпу и накинулся на еду. Громко чавкал, лез грязными пальцами в рот, жирные ладони вытирал о кофту, от нетерпения елозил валенками. В бороденке запутались рыбья чешуя и хлопья капусты. Гриша глядел на товарища с жалостью. Издав горлом странный звук, отвернулся.
Я переменил занемевшую ногу. Под ботинком хрустнуло. Гриша обернул в мою сторону встревоженное лицо. В глазах плеснулся испуг. Сквозь щель я видел, как медленно глупела рябая Гришина физиономия. Нижняя губа оттопырилась: пронзительно заверещал поросенок.
Примус вздрогнул, ударил Гришу по голове чайником. «Гитлер капут!» — дал сдачи Гриша. Чайник летал над головами. По щекам и бороденке лилось вино. Стол переговоров был опрокинут, дары осени втоптаны в грязь. На шум уже бежали зеваки. Побросав стеклотару, Гриша ускакал в проулок. Примус прятал в валенки соленые огурцы.
— Где шляешься? — проворчала мама. — Не сидится ему… Уроки сделал? Иди уж…
Мама отобрала у меня веник, подтолкнула.
— Сынок… — окликнула, помялась. — Если придет Максим Маланович… Впрочем, я сама… Иди!
Продавщица в замызганном халате бранилась с покупателем. Оба с чувством поминали старые деньги, старую жизнь. Да пропади она пропадом!
Нет, базар у нас не настоящий…
10:50. «Встать! Суд идет!»
Поделиться книгой: