1930
«Когда возникает завод…»
Когда возникает завод, Он руки и лица зовет И топоты гонит по тропам, Скликает цемент и кирпич, И сходятся ломы на клич, Лопаты бредут по сугробам. И первый садится барак В рубахе своей деревянной. И первая лампа румяный Луч пересылает во мрак. И в толстое небо дымок Колонной упёрся отвесной. И первый на печке железной В котле зажурчит кипяток. К нахохленному полустанку Съезжаются. Снега кора В печатях подошв. Спозаранку, Как выстрел, удар топора. И лес обнесен фонарями, Он улицей выглядит. Лес, Как сцена, украшен. Как в раме Театра, смятенье и блеск. Сквозь иглистое оперенье, Сквозь шорох соснового сна Для нетерпеливого зренья Уже различима стена, И к ней прислонилась вторая, И жёлты скелеты стропил, И сумрак полярного края Их крупной звездой окропил. Карельская ночь неизменна, Границ ей не сыщешь на глаз. Кончается первая смена. Вторая продолжит рассказ. 1930
«За сменами смены, за бревнами бревна…»
За сменами смены, за бревнами бревна. В окошках лесов отразились леса. И, как на рисунке, линейны и ровны И будто кристаллы цехов корпуса. Их трудно осмысливать. И, беспокоясь, Их профили трудно придвинуть к стиху. Они — как взбесившийся каменный поезд, Сорвавшийся с рельс и застрявший во мху. Но тут не сравненья летучий осколок Осветит окрестность, как метеорит, — Тут ребра земли осязает геолог, Тут — экономист свою правду творит. И значит — барак приседает, как заяц, К холму. А на завтра дороги тесны Лесные для толп. И завод, прорезаясь, Выходит из сосен, как зуб из десны. 1930
«Качели деревьев. Аэродрома…»
Е. Ланну
Качели деревьев. Аэродрома Пушист платок травяной. Как ни обернуться, я всюду — дома. Мой воздух вокруг стеной. Трудись, достигай, соревнуйся, празднуй. Друзей у меня не счесть. И мысль наготове, и песен разный Язык им подобран в честь. Я вбит, будто гвоздь, в этот вихрь. О время, Стучи колесом, кружись… И я умирать буду вместе с теми, С которыми строил жизнь. Как хлеб у нас общ, обща и участь. Я словом ее солю. И трудных удач берегу живучесть. И сизую сталь люблю. 1931
Лирика
О, запах задворок. Шарманок Сипенье в морозных дворах. О, кровь загнивающий ранок, И ветер голодный. И страх. Бумажный раскрашенный розан, Огарок дотлевшей свечи. О, рифмы бубенчик — мы прозам Доверились — сгинь, не бренчи. Мы умны. Нам цифр колоннада, Доклада графленая речь. Нам ружья прохладные надо Прикладывать к выемкам плеч. Сестра недовольств, преступлений Советчица…Короток суд. О лирика, стань на колени, Твой труп по проспекту несут. Но смена настала ночная, И вывесил лампы завод, И токарь, сверлить начиная, В подручные песню зовет. Она остановится обок, Клепальщику даст молоток, В румяное зарево топок Закутается, как в платок. Жива, только стала взрослее И вдумчивей будто чуть-чуть. И ремни трансмиссий за нею В летучий пускаются путь. Иль, вздувши дымками знамена, Рассвет приподняв в небеса, Пойдет выкликать поименно На площадь цехов корпуса, И в маршей граненом разгоне, По солнцу разлитому, вброд, Как раковину на ладони, Весь город проносит вперед. Да, мало ль ей поводов губы Разжать. Если мы и резки, Мы — завтрашних дум лесорубы, Мы — будущих чувств рыбаки. О, лирика, смелость и нежность, Расти, имена изменя, Как новой весны неизбежность, Хотя бы помимо меня. 1931
«Озера длинное блюдо. Платок…»
Озера длинное блюдо. Платок Паруса. Стали вагоны в затылок. Строят. Отрывистый бьет молоток. Жарок клокочущий шип лесопилок. Резкие, серые молнии пил. Разве не искрами сыпятся стружки? Я этот воздух непочатый пил Свежим, как воду, из глиняной кружки. Прочный дымок повисал бахромой И расцеплялся. Скользи же, исчезни… Мысль моя, ты воротилась домой. Родина. Возникновение песни. Разве я утро такое искал? Насыпи. Избы рыбацкого люда. В трещинах мелкой волны между скал Озера голубоватое блюдо. 1931
«Дорогой мой, вот проходят…»
Борису Пастернаку
Дорогой мой, вот проходят Наши гулкие года. Как на быстром пароходе, Мы плывем. Шуршит вода. И, пузырясь пенной кромкой, Отступает за корму Все, что молодостью громкой Предлагалось в дар уму. Связка пены, горстка пепла… Друг, да разве все мертво? В пальцах знающих окрепло Трепетное мастерство. Словом избранным и разным Все измерить, все суметь, Встретить отзвуком прекрасным Даже старость, даже смерть. И приходим мы однажды К заповеданной версте, Где томиться должен каждый О труднейшей простоте, Чтоб без трещин, без бороздок Был бы чист изгиб строки, Чтобы мысль входила в воздух, Как журчание реки. …И чтоб кто-то вспомнил фразу, Умирая на войне, Ту, что выкормил мой разум В напряженной тишине. 1931
Материал
Так, значит, упорным историком Я с возрастом стал. Вот тетрадь, С которой по домикам, дворикам Спешу, как в мешок, собирать Лом утвари ветхой, образчики Тряпья, неподметенный прах. И сыплют вразброд мне рассказчики Слова об истлевших годах, Соря, будто пеплом, и путая, Топчась на задворках былья, В погоне за главной минутою, Какую затребовал я. И вдруг сквозь признания бедные, Записок пласты вороша, Дохнет революций победная, Не знавшая страха душа. И сразу все поле прополото, И тотчас промыто стекло, И в руки крупинками золото С единственным блеском легло. Так под раскаленною лавою Борьбы я бродил не извне Выносливой Нарвской заставою, Карабкался по крутизне Времен. И казались бассейнами, Наполненными кипятком, Цеха, что зовутся литейными. Я стал с их природой знаком. И мне отзывались прокатные, Мне кузниц шипела заря, Со мною здоровались знатные Путиловские токаря. И снова не прихоти вымысла Ловлю, наклоняясь из окна, Но все, что страна моя вынесла, Чтоб стать тем, чем станет она. И каждая станция книгою Раскрыта. Сойти и прочесть. Я залежи прошлого двигаю, Чтоб помнить грядущего честь. 1932
Пушкину
Этот выбор решается с детства, Это прежде, чем к жизни привык, Раньше памяти. Это — как средство Распрямлять неудобный язык. Прежде чем неудобное зренье Начертания букв разберет, Непонятное стихотворенье Жмется в слух, забивается в рот. На губах, словно хлебная мякоть, Заглотнется в гортань, как вода. С ним расти. И влюбляться. С ним плакать. С ним гостить на земле. Навсегда. С ним ощупываются границы Мирозданий. С ним бродят в бреду, И оно не в страницах хранится, А как дождь упадает в саду. Будто сам написал его, лучших Слов, взрослея, скопить не сумел, Чем разлив этих гласных плывучих, Блеск согласных, как соль и как мел. Да, мы рушим. Да, строить из бревен. Бывший век задремал и притих. Да, все внове. Но с временем вровень Дружен с воздухом пушкинский стих. И его придыханьем отметим Рост утрат, накопленье удач, И вручим его запросто детям, Как вручают летающий мяч. И под старость, как верную лампу Я поставлю его на столе, Чтоб осмыслить в сиянии ямба Всю работу свою на земле. 1932
Пятнадцати годам
Я был их тенью. Я разведчиком За ними крался. Я на цыпочках Следил, их пеплом руки выпачкав. Я был их братом опрометчивым, Беспечным? — Может. Но без паники Я принимал их поручения. Я, как слепой, учился чтению На ощупь, привыкал к механике Выносливого отречения. Я был им верен всей чрезмерностью Воображения, всей музыкой, Во мне гостящей, всей нагрузкой Правдивости, был верен верностью Неущербленной и без трещины, Как будто накаленной добела. Одна судьба над нами пробила, Одни над нами ветры скрещены. Клянусь! Ни завистью, ни ревностью Я не пятнал их лики грозные. Я был их пыльной повседневностью, Побед многоголосой бронзою. И вровень, по-мужски, упрямою Походкою, по праву опыта Вхожу в грядущее, в то самое, Которое и мною добыто. 1932
«— Благословенье тебе, время. Другого не надо…»
— Благословенье тебе, время. Другого не надо, Но от врученного мне не отойду ни на пядь. Грызла нам мышцы война, кости сушила блокада, Смерть обучала дышать, жизнь — сворачивать вспять. Каждый крепчающий свод мыслями сцеплен моими. Кровь не одна ль у страны и у меня навсегда? Зрячий мой голос встает, землю обходит во имя Праведного торжества мужественного труда. Женщине я так сказал. Она улыбнулась. И платье Тихо светилось ее. Руки закат окунал В рощи лепечущих лип. Небо зеленою гладью Меркло. Гудел пароход. Звезды ложились в канал. 1932
Поезда
Поезда перебирают клавиши Шпал. Я брад дорогу не одну В эти дни. Слои пространств буравишь, Станции цепляются к окну. У других — дома непереносного Камня, недвижимых кирпичей, Мой же — на фундаменте колесного Гула. Ребра рельсовых лучей Под него скользят толчками, спазмами. У других вблизи — друзья, жена, Я ж отрезан далями напрасными От своих. Вся жизнь подожжена, Словно нефть, что пламенем пропитана В паровозных топках. Словно гроздь Искр, что взмылась из трубы. Летит она В сторону от насыпи. Я врозь С близкими. Но не томлюсь, не сетую, Революция, твой ученик, Я с твоею памятью беседую, К трудным замыслам твоим приник. И влеком скрежещущей дорогою, С корнем вырванный из тишины, Я одежды световые трогаю Торжествующей вокруг страны. 1934
Север
Здесь бы жить. Жужжит дрезина звонко. Снег изрезан солнцем. Грозный хор Гор истертых. Ветер — будто пленка На лице. Просторов разговор. Елей стреловидных поселенье. Под сугробом кружится вода — Речки спрятанной сердцебиенье, Озера промерзлая звезда. Домики уронены по склонам. Здесь бы жить в бревенчатом гнезде, Радоваться отблескам зеленым Неба, подступившего везде, И дробить всей правдой, сжатой в теле, Толщу вьюг и рвать ветров ковры С теми, кто подвесить захотели Город, как фонарь, на край горы. И, следя ущелий уползанье, Слушая полярной ночи тьму, Новые напечатлеть названья Камням, влагам, впадинам — всему. Но сейчас…Прохладою по коже Ветер гладит. Солнце. Плиты льда. Чистый день, на молодость похожий. Я не раз еще вернусь сюда. 1934
Кировск
Здесь город нов. Его слагали так: В слоистом ветре прорубали норы, Многонедельный вспарывали мрак. Мороз был тверд. Неизмеримы горы. В сугробы вставлен красный глаз костра. Брезентовые коробы палаток Теснила вьюга. Глуховат и краток Вбегал в ущелье возглас топора. И каждый гвоздь, доски сосновой мякоть Пронзающий, был памятен руке, И каждый шаг в кромешнем сквозняке Был доблестью, перед которой плакать Иль петь, или замолкнуть — все равно. Дежурили вокруг, нахмурив брови, Отряды сосен. Каждое бревно Паек вобрало воли, мысли, крови. Я знаю жизнь. И высь ее и дно. Она на вкус напоминает порох, Она на глаз — как ночью столб огня, Иль горным кряжем взглянет на меня, Иль вздрогнет, словно конь, зажатый в шпорах. И вот меня не обезличит страх. …Я видел город, строенный в горах. 1934
«Если проплываешь ты Окою…»
Если проплываешь ты Окою, Вкрадчивой, извилистой, какой Выбор далей кружит под рукою, В солнечный украшенный покой. Вот он, городок, на многолесном, Многохолмном береге. И в нем Яблоки в саду, в соседстве тесном Радостным румянятся огнем. Если попадаешь ты на праздник, Вся окрестность травами горда, И по ним из сел разнообразных На смотрины сходятся стада. Площадь под толпой как под водою, Флаги суетятся у ворот, Чествуя обилие удоя, Стать разноплеменную пород. А когда задумается длинный Вечер и замолкнут небеса, — Шествуй шелестящею долиной, Заключенной в крупные леса. Нет, ты грусти не подвластен косной. Свежий месяц на заре остер. Издали оркестр дохнет колхозный, Будто раздуваемый костер. 1934
АРАРАТ
1. «Как выразиться современнее?..»
Как выразиться современнее? Автомобили, гарь вокзала… И вот ветрами ночь Армении Вагоны накрест обвязала. И, утомясь от нагревания, Внедрив тепло в глубокий камень, Ныряют зданья Эривани, Постреливая огоньками. Из окон вздрагивают впадины, И поезд прыгает, как заяц, От изнурительной громадины, Застрявшей в сумраке, спасаясь. Она стоит, и небо клонится Под тяжестью ее нажима, Она, как выдумка бессонницы, Как старость, неопровержима. Ее в тысячелетья вклиненным Раздумья не сыскать закона. И вывеской на небе глиняном Над нею росчерк Ориона. Ее безмолвие горбатое Полно такой громовой дрожи, Что кажется немой, как статуя, Вся жизнь, которую я прожил. И что здесь? Грудь открыть под выстрелы? Уметь погибнуть без возврата? Чтоб вынести тебя хоть издали, Двуглавый сумрак Арарата. 2. «Виноград — это рай. Сколько радостных глаз…»
Виноград — это рай. Сколько радостных глаз У лозы. Сколько слез. Оттяни, оторви Гроздь прозрачных углей, что от солнца зажглась, И засмейся, и заговори о любви. Взроем черствую землю вокруг. И звонка, Перекручена встанет лоза, как скелет. Мускулистые нити подвяжем, пока В эти ядра не вселится солнечный свет. Вся прохлада подземная в них вобрана. Жидкость вязкая — сладкий, сгустившийся зной. Тополей веретена дрожат. Тишина. Арарат — он сегодня, как небо, сквозной. Застучат погремушкой копыта овец, Тени вытянут шеи, сухи и смуглы. Значит, вечер родился. Работе конец. Мы поставим под звездами наши столы. Журавлиные горла кувшинов нагнем. Жизнь, как ветер, играет, не знаю преград. И тогда горьковатым и черным огнем Пусть заплещется в кружке моей виноград. 1936
ТИФЛИС
1. «Над плавною, над прихотливою ложбиной…»
Над плавною, над прихотливою ложбиной, Где дружат дома — сколько их собралось! — Где воздух задумался, весь голубиный, Задремывающий, просохший насквозь, Где перелетают все выше и выше Балконов развернутые веера, И слышишь — гортанно беседуют крыши И их раздвигает, воркуя, Кура, Где город позванивает наковальней И молит, чтоб горы его сберегли, А горы встают округленней, овальней, Как вздохи и выдохи тихой земли, — Я тысячу лет простоял бы, не споря, В одежде дорожной, не молод, не стар, Над складками этого тесного моря, Над волнами зданий, над вспышками фар, Чтоб зори накапливались и ржавели, И сердце молчало б, и слышал бы я — На звучный, как скрипка, проспект Руставели Выходят стихами меняться друзья. 2. Проспект
Он распластан тающим лучом. Сети звезд в бумажный сон акация Впутались. Заботы совлечем, С юностью пойдем перекликаться И задумаемся. Но о чем? Так пахуч, так сытен, изобилен Воздуха благотворящий сок. Из каких невидимых давилен Желобами мрака он притек? Я закупорить его бессилен В стих, словно в надломанный сосуд. К этой ночи мы пришли на суд И оправданы без опозданий. Сизые карнизы серых зданий, Будто губы, грудь небес сосут. О, я знаю, ежели на свете Сохранилось счастье про запас, То оно раскладывало эти Улицы, словно ковры, для нас. И оно балконы застеклило… Или сам я, вдруг прозрев от мглы, Вижу — горы дремлю крутокрыло, Будто утомленные орлы. Жизнь, ты напрямик заговорила, Полновластием своих щедрот, Как цветы, как звезды откровенна, Как любовь, настигшая мгновенно, Иль украшенный улыбкой рот. Мы скользим, как по скрипичной деке, По проспекта высохшей коре. Я в долгу у Грузии. Навеки… Мы сойдем к щебечущей Куре. 3. «Что любовь? — Пускай воображенье…»
Что любовь? — Пускай воображенье, Но она мне направляла вниз Глаз моих несытое круженье В угнездившийся у ног Тифлис. И она тревожилась, гадая, У какого именно моста Там Кура смеялась молодая, У небес заимствуя цвета. И, пройдясь по всей клавиатуре Зданий, отозвавшихся сполна, Тишины сестра, подруга бури, Об одном заботилась она: Чтоб из всех знакомых раньше Грузий Я бы захватил в просторный путь Ту, что этот день мне в сердце грузит, Ту, что вдруг мне расщепила грудь. Так легко, как входит в тело пуля, — Чтоб я помнил эту смерть потом, В нашем робком небе карауля Память о потоке золотом. 4. Могила Важа Пшавелы
Уступы травы тяжелели, Цветы, костенея, легли На вверенном Важа Пшавеле Пласте загорелой земли. И мрамор еще не обтесан, В ограду не скручен чугун, Лишь ветер стучит по откосам Оборванной связкою струн. Все трезво. И пусто. И просто. На плоской могилы ступень Встал неизмеримого роста Просторы приемлющий день. И в небе литом и пологом Плывет, обнажен напоказ, Слог перемещая за слогом, Гор вольнолюбивый рассказ. Лишь с ними тягаться условясь, Им в простосердечьи равна Поэм его, нищих, как совесть, Обветренная крутизна. И этой прямой немотою Открытых небес нагружен, Такой безысходно простою Стать правдой осмелился он. Но что бы мы — зависть иль славу, Как тень, ни влекли за собой, — Он все ж настигает, по праву Отпущенный, нужный покой. И ты, замурованный в гору, Как щит отслуживший лежишь, И, видно, пришлась тебе впору Вокруг многогорбая тишь. А стоит чуть-чуть накрениться К свернувшейся улиц резьбе, — Там звуков бредет вереница Сюда, на свиданье к тебе. 1936
III
«Я никому из живых не завидую…»
Я никому из живых не завидую, Все заблуждения второстепенны. Ломти воды шелестят глянцевитые, Бродят бугры полногрудные пены. След на реке наподобие желоба Выдолблен вдаль пароходной кормою. Тоненький флаг в недрах ветра тяжелого Узко расплющен над мачтой прямою. Значит, плывем, значит, стлаться раздолиям Воздуха, отмелей, леса лепного, Значит, теплеющий палуб линолеум Жадно измерим мы снова и снова. Берег то выложит сверток Саратова, То замигает неясной Казанью. Нас маяки будут вспышками радовать, Бакенов мы различим указанья. А по ночам возгордится и вызвездит Вдруг обнажившегося неба полость, Или по свету луны, как по извести, Носа скользнет пароходного полоз. Кажется, что мне? Вот дожил до проседи, Тут бы унято тормошение крови. Что же вы, руки, покоя не просите, Мысли, зачем вы не стали суровей? Значит, до смерти любить неустаннее. Все драгоценнее нежности сети. В сумраке верных машин бормотание Смутно сопутствует нашей беседе. 1936
Кармен
Солнце знойно. Распластаны тени. На камнях апельсинные корки. Эй, солдат, обернись поскорей-ка! Рот горит. Исцарапана грудь. Разве пасть пред тобой на колени? Ты от песен моих не в восторге. Желт мундир твой. Урод! Канарейка! От тюрьмы, значит, не увильнуть. Пусть. Не век же мне гнить под запором. Не состарюсь на привязи. Верно? Радость явится после ненастья, Вновь придется раскрыться цветам. С провожатым пойду я. С которым? Все равно. Есть у вала таверна. Приподнимет колпак Лилас Пастья И стаканы расставит. И там — Мрак на дворике. По земляному Полу топают туфли. Толпится Голь. И каждый со смертью обвенчан, Каждый пьян. Каждый дружен с ножом. Ты б глаза там протер по-иному, Если б понял любовь ты, тупица! Там сжимают гитары, как женщин, Там мы руки о струны ожжем. По земле там, как по барабану, Отстучим сегидилью такую, Что горстями иссохших горошин Звезды с неба сорвутся, звеня. Нет, божиться напрасно не стану, Но как вижу я, как я ликую, Знай, туда приползешь ты непрошен, Чтоб молиться во тьме на меня. 1937
Песня Брамса
— Под сенью ив укромный дом, Склонились низко ивы. Живет невеста в доме том, А я — жених счастливый. То пела комната. Вдоль стен Слова кружились эти. То ночь тревожила антенн Невидимые сети, То отблеск умерших годов Чуть брезжил, бестелесен, Вздох затонувших городов, Не песни — пепел песен. — Ударил в берег мой челнок. Склонились низко ивы. Под звездами светляк зажег Фонарик боязливый. В тенистых ивах дремлет дом… И нет его на свете. И небо пушечным жерлом Висит. И прах. И ветер. 1937
Чаплин
Массивным шумом вея, Машины мчат вокруг. И прыгает конвейер Сухой рекой из рук. Меня хватает рокот За шиворот. В поту Я должен гайки трогать Рывками на лету. Валов многоэтажна, Громоздка кутерьма. Я тороплюсь. Мне страшно. И я схожу с ума. К бетону липнут шины. Я окнам шлю поклон. Вползают крыш вершины, Как дымы, в небосклон. Свистки! Смятенье! Свалка. Несутся зданья вскачь. Резиновая палка Порхает, будто мяч. Вывертываюсь. Где там! Сумятицей влеком, Напрасно я с приветом Киваю котелком. Для своры безработной Надежный кров — тюрьма. Мне в камеру? — Охотно. Но я схожу с ума. О Мэри, что такое? У нас из досок дом. Как нужно нам в покое Пожить простым трудом. Ведь я веселый парень, Я кроток, словно вздох, Я в стольких водах варен, На стольких ветрах сох. Сравнительно немного Нам надобно еды, Клочок цветка земного Да искорку звезды. Неужто грабить, Мэри? Ну посуди сама. Я ворох стран измерил, И я схожу с ума. И снова мотоциклы За нами гонит власть, И нас почти настигли, И нам совсем пропасть. Земного шара корка Нас отряхает прочь. Опять ногами дергать, Подошвой пыль толочь. Вновь под мостом, на дне ты, Вниз, в мусор кувырком. И по лицу планеты Я стукну котелком. И выпрыгну с экрана, И крикну в темный зал: — Ты, зритель, слишком рано Мне гибнуть приказал. Ещё усилье, Мэри, Дороги даль пряма. Откроет утро двери. Не смей сходить с ума. 1937
Маяковскому
Посмертная слава приходит по праву, Как после рассвета сияние дня, Всю жизнь заключив в лучевую оправу, Все мысли до самого дна разъясня. И ровненько, как в огороде по грядкам, Расставлены строки по плотным листам И, радуя глаз непривычным порядком, Безмолвно и чинно колышутся там. Темнеют портреты, нахмурены бюсты, К домам приколочено имя его. И так и должно быть… Но все же как пусто, Что нету при этом его самого, Что крупный, размашистый, с легкой усмешкой, Воткнув папиросу в разорванный рот, По улицам, полным московскою спешкой, По собственной площади он не пройдет. Он, верно, сказал бы, похлопав по книжкам, Где славят его: «Что ж, признателен я, Но предупреждаю, вы все же не слишком Почтеньем меня украшайте, друзья. Я полон был болью, любовью и злобой, Я жил, человеческой страстью горя. Я — классик, но классик породы особой, Боев современник и брат Октября. И труд мой кузнечный был звонок и весел, Когда я вставал над провалами зал, Мой голос гранатами рвался меж кресел, Прибоем развертываясь, наползал. Я видел коммуны простор небывалый, Как видят любимой лицо наяву. И если по правде сказать, то, пожалуй, Я вовсе не умер. Я с вами живу». И слыша рокочущий голос поэта, Я думаю: «Славой его окружив, Мы правы, твердя и про то, и про это, Но главное в том, что он молод и жив». 1937
«О, нельзя быть неприметнее…»
О, нельзя быть неприметнее Этих речек и скромней. В них лежат порою летнею Слитки солнечных огней. В недрах леса иль под дачею Вдруг заблещет иногда Отражающая, зрячая, Складчатая их вода. Над краснеющими глинами Станет связкой, словно йод, Двинет лилиями длинными, Камни обхватив, поет. Облаками населенная, Дремлет, и от влаги той Вся земля вокруг зеленая — Луг цветистый, лес густой. Мне неведомы названия Этих рек, но вспомню вдруг, Как дрожат они, позванивая, И тебя я вспомню, друг. И в небесном теплом омуте Вспомню светлую луну. И в моей безлюдной комнате Улыбнусь я и вздохну. 1938
***
1. «Запели птицы. Как гремит их щебет!..»
Запели птицы. Как гремит их щебет! Каким восторгом рвутся их тела. И я боюсь, всю душу мне расщепит Та нестерпимо звучная хвала. Преграды нет сверкающим балладам, Наперегонку, бурны и чисты, Они рассыпались по всем палатам, И в той слышны, где умираешь ты. Ты утомилась за ночь в поединке С удушьем. Солнца розоватый луч Влетел в окно. Две слабеньких слезинки Скользят из глаз. И скоро щелкнет ключ… Вздох. И еще. Теперь совсем последний… — И после смерти будь ко мне добра! — О, гомон птиц. О, солнца трепет летний. Мы все дожили вместе до утра. 2. «Что ж, надо пожить нам в разлуке…»
Что ж, надо пожить нам в разлуке, Ведь это случалось и в годы, Когда по земле ты ступала, Наш воздух вдыхая сырой. Бывало, завертишься в круге, — Отказы, сомненья, заботы, — И видимся скучно и мало, Совсем расстаемся порой. Бывало, уеду и даже Не предупрежу ни открыткой, Ни по проводам телефонным Коротенькой вести не дам. О, счастье невидное наше, Его я воспитывал пыткой, Вершил над ним суд беззаконный, Босым проводил по гвоздям. И все ж терпеливо-живучей И неподдающейся смерти, — Сквозь камни струящимся светом, — Любовь пребывала твоя. И словно споткнешься о случай — Вдруг в театре столкнемся, в концерте, И снова все мысли об этом, И гибну, и радуюсь я. И улицы той коридором Бреду и следы твои чую На ветхом асфальте. И стоя В коробке двора, одинок, Окно выбираю, в котором Свет лампы, мне душу врачуя, Известие дарит простое, Что выбежишь ты на звонок. И будто бы Моцарта сети Опутают звуками тело, Иль ринутся струны Россини, Связав на бегу голоса, Лишь ты улыбнись, как на свете Одна улыбаться умела, И по-рафаэлевски сини В душе заблестят небеса. Нет, мы не разлюбим в разлуке. О, как бы сказать это проще, — Мы радостью общей владели, И я тебя слышу во всем, Твои драгоценные руки Лицо мое ищут на ощупь. Мы вынесли жизнь. Неужели Мы смерти не перенесем? 3. «И все-таки сойти с ума…»
И все-таки сойти с ума Так просто, так легко. Ни телефона, ни письма, Ты страшно далеко. Нет сил угомонить тоску, Хоть смейся, хоть заплачь. Ты здесь ступала по песку, Шла мимо этих дач. И тот же шелестит залив, И сладостно-покат, Все те же краски повторив, Такой же спит закат. Но как же, как же мне извлечь Из этой тишины Твои глаза, улыбку, речь, Что так душе нужны? Меж сосен спрятались дома. Жила ты в доме том. И тихо я схожу с ума, Смотря на темный дом. 4. «Ты жива, жива, жива еще…»
Ты жива, жива, жива еще, То, что было, — сон дурной. Все на свете забывающий, Я стою перед тобой. Знаешь, это есть у Шумана: — Горько плакал я во сне. — И болезнь твоя придумана, Трудно ли придумать мне? Вот глаза твои не те же ли? Улыбнись же, как всегда. Вместе мы почти что не жили, Ждут нас долгие года. Но зачем, все мысли путая, Тот же крик в душе? Постой, Было ль так? Сошел откуда я Утром лестницей пустой? И, как тонущий до берега, Я, добрался до скамьи, Видел сквозь сирени скверика Губы мертвые твои. И какого ждал ответа я, И каких искал я сил, Зная, что рукой вот этою Веки я тебе закрыл? И теперь не забывающий Ни частицы тех минут, Я с трудом шепчу: — Жива еще. Мне назад тебя вернут. 5. «Ты даже ярче заблистала…»
Ты даже ярче заблистала В моем теперешнем бреду. Ты словно мне невестой стала, С которой я союза жду. Той девочкою, что украдкой, Когда день ветреный притих, Одна склонялась нал тетрадкой Вписать запомнившийся стих И, отроческого страданья Полна, там, в южной стороне, С другим желала ты свиданья, Совсем не знаю обо мне. И странно думать мне, что оба Мы были взрослыми, что нес Я слишком длинный короб гроба К могиле около берез, И все осталось за спиною, И комната простая та, Где воздух я делил с тобою, Другими будет обжита. Нет, я борюсь с ненужным плачем. О сердце, в муках молодей! Мы наше знанье крепко спрячем От обступивших нас людей. Дороги лет одолевая, Я этот мир насквозь прорву. О подожди, моя живая, Тебя найду я. Наяву. 1938
«— О, пожалейте бледного Орфея…»
— О, пожалейте бледного Орфея, Он одинок на жарком берегу, — Я эти строки вымолвил, мертвея, И вырвать их из сердца не могу. Он говорил протяжно. Струны бычьи Оттягивала зрячая рука. И сохраняя сонное величье, Над ним задумывались облака. И звери к звукам, словно к водопою, Тянулись. И нагих камней горбы, Почти очеловеченной толпою, Вздыхали тихо, вставши на дыбы. Такой жизнедарящею, великой И доброй силой налит каждый слог. Но девочку, что звали Эвридикой, С земли поднять ты все-таки не мог. Над телом, вытянутым на пригорке, Ты нем, в груди и тени звука нет. Стоишь как мертвый. Как в прохладном морге И я стоял. Чрез много тысяч лет. 1938
«Ты с карточек глядишь со всех…»
Ты с карточек глядишь со всех, С одной, с другой стены. Твоя серьезность или смех На них отражены. Еще бывает на иных Коричневатый сад. И связки листьев вырезных Недвижные висят. Притихла тусклая трава, Небес бумажных гладь. И дремлют на губах слова, Что хочешь ты сказать. И я смотреть не устаю В глубь узкого листа. И кажется, я в нем стою У серого куста. Ты двинешься, шагнешь, — жива, Ты молода опять. И с теплых губ сойдут слова, Что хочешь ты сказать. Но я тебе не крикну вслед, К тебе не подойду. Я не делил с тобой тех лет, Я не был в том саду. 1939
«Мне надо жить теперь вдвойне…»
Мне надо жить теперь вдвойне И знать, как жизнь вокруг течет, Как будто должен в каждом дне Я справедливый дать отчет, Как будто спрашиваешь ты, Средь мыслей поселясь моих, Чем люди были заняты С тех пор, как ты не видишь их, Каким прославили трудом Простор торжественной земли, Как запятнали мир стыдом, В чем совестью пренебрегли. Пусть это выдумка моя, Пусть только сеть бессвязных фраз, Но стал вдвойне спокойней я. «Угль превращается в алмаз».
