Запомните нас живыми

Борис Подопригора

Запомните нас живыми

ПЛАНШЕТ ПОЛКОВНИКА

Перед нами – публицистические и поэтические откровения – оперативная аналитика и зарисовки с «натуры»… Они нам нужны, чтобы с сегодняшним опытом осмыслить наше прошлое. Чтобы вспомнить себя молодыми. И еще. Они интересны судьбой автора – военного интеллигента, участника событий в семи горячих точках – Африке и Афганистане, Таджикистане и на Балканах, Чечне и Абхазии…

В 2004 году Борис Подопригора стал одним из авторов телесериала «Честь имею!..», удостоенного высших телевизионной и кинематографической премий страны – «ТЭФИ» и «Золотой орел». Написанный им в соавторстве с Андреем Константиновым роман «Если кто меня слышит. Легенда крепости Бадабер» критика назвала литературным памятником воинам-афганцам. Диапазон служения ныне советника главы Республики Карелия Бориса Александровича Подопригоры охватывает экспертное сообщество Госдумы, университетскую кафедру и журналистику.

В его офицерском планшете вместе с тремя вузовскими дипломами и тремя орденскими книжками, шестью книгами и киносценариями, многими сертификатами научных и общественных отличий особое место занимают творческие блокноты. Они испещрены торопливыми, мало разборчивыми пометками, узнаваемыми по прямым включениям с мест драматических событий последних 30 лет.

Летом 2002-го в чеченской Ханкале я застал замкомандующего 100-тысячной воюющей группировкой полковника Подопригору, разговаривавшего по правительственной связи. Рядом с рабочим журналом был раскрыт его седьмой – чеченский блокнот. В таких истершихся блокнотах закладывалась документальная основа военного романа или лирической, почти гламурной зарисовки – на контрасте с только что пережитым эпизодом войны.

Наши с ним знакомые считают, что творческая биография автора началась в Афганистане, с публикации в газете 5-й гвардейской мотострелковой дивизии стихов только что вернувшегося с «боевой реализации» «джаграна (майора) Бориса». А еще – с его встреч с известными среди шурави (так нас называли в Афганистане) бардами Виктором Верстаковым и Михаилом Михайловым. Афганский блокнот – первый в смысле самопостановки автором задачи на Судьбу, уточнения замысла боевого применения Слова. Емкого, как текст военной присяги. Искреннего слова русского офицера и поэта.

Андрей Эдоков,редактор-составитель

ТОЧКА ОТСЧЕТА.

Вместо предисловия

15 февраля 1989 года мне, в то время офицеру взаимодействия с военными наблюдателями ООН в Афганистане, довелось участвовать в эвакуации их наблюдательного поста из примыкающего к советской Кушке афганского местечка Турагунди: пост размещался в первой со стороны границы бывшей экспортно-импортной конторе. В обязанности ооновцев входило официально удостоверить «прекращение статуса пребывания иностранных войск» по западному маршруту их вывода. Основные силы 40-й армии во главе с командармом Борисом Громовым выходили в узбекский Термез, поэтому туркменская Кушка символом завершения афганской кампании не стала. Утру 15 февраля предшествовала нервная бессонная ночь. Накануне вечером ооновцы попросили главного по западному маршруту – замкомандарма-40 генерала Николая Пищева – усилить охрану наблюдательного поста: по своей линии они получили предупреждение, что напоследок могут быть неприятности. На что генерал, меньше всего озабоченный дипломатией, насупленно бросил: «Трусите, что ли? Вон, смотрите, ближайшая колонна – метров в пятистах» (на самом деле – в километре с гаком). Потом, слегка подобрев, кивнул в мою сторону: «С вами целый боевой майор. Чем не охрана? Давайте…»

Стрельба действительно не смолкала до утра. Скорее всего, так шурави прощались с Афганом, а не моджахеды – с шурави. Вообще говоря, кто из афганцев – за кого, в то время определить было уже трудно. Слава Аллаху, фактический контроль над Турагунди уже некоторое время осуществляли местные «договорные» туркмены, относившиеся к шурави лучше, чем к пришлому правительственному воинству.

Правительственные охранники поста думали в основном о себе: могли и уйти туда, где теплее. Так, надо сказать, и произошло в последнюю ночь. Все, что мы могли предпринять, – это запереть двери-окна и спуститься в полуподвальный туалет: решили, что стенки от кабинок сыграют – в случае чего – роль пулеулавливателей. Чушь, конечно, но как себя успокоить? Там, за принесенными партами и на топчанах, коротали время кто как. Ооновцы в десятый раз перепаковывали свои пожитки, отделяли собственные от двух разновидностей казенных: сдаваемых афганцам и берущихся с собой – так, чтобы радиоточку демонтировать перед самым отъездом. Я с неистовостью ограниченного во времени фаталиста писал стихи. Попутно прикончил пару пачек сигарет: сначала каких-то «фирменных», потом НЗ, то есть выдаваемых вместе с пайками – «Охотничьих»… За 6 копеек.

…Где-то в 9.20 – 9.30 мимо последнего на маршруте ооновского поста прогромыхал тягач технического замыкания нашей последней колонны. В отличие от головных машин с транспарантами типа: «Встречай, Отчизна, сыновей!» или «Я вернулся, мама!», последнюю украшала самодеятельная надпись: «Ленинград – Всеволожск»: наверное, оттуда призывался последний рядовой шурави, покинувший Афган через речку Кушку. Афганские охранники – человек семь – лениво подтянулись к посту часам к девяти. Причем почти сразу после выхода нашей последней машины стали весьма настойчиво добиваться от меня «прощального бакшиша» – в виде автомата АКСУ. Настроения это также не поднимало, хотя до самой «ленточки» было всего метров четыреста. Правда, потом их внимание переключилось на подлежащую сдаче ооновскую утварь: калориферы, посуду, постельные принадлежности. Так на афганском берегу 50-метровой речки Кушки за непроглядной снежной пеленой остались, помимо самих афганцев, трое лишних: двое ооновцев и я. Охранники спустились осваивать «наш» подвал. Возникла тишина, надо сказать, жутковатая. Неужели в круговерти последних забот о нас просто забыли?

Ан нет: где-то в 9.50 со стороны границы из-за снежного занавеса вынырнули две машины – уазик и за ним полупустой «Урал». Затормозили у ооновского поста, задним ходом придвинулись к крыльцу, и выскочивший из уазика невысокий плотный майор оголтело налетел на меня с просьбой найти простыню. Тут же с подножки «Урала» соскочил классический отечественный прапорщик. По-видимому, получив взбучку за то, что своевременно не забрал ооновский скарб, он отнюдь не с благим матом приступил вместе с водителями к погрузке, и этим наблюдателей скорее воодушевил, чем смутил. На крыльце поста уже часа три стояли три-четыре объемные коробки и сколько же чемоданов, которые мы по очереди охраняли. Ооновцы – ими были подполковник фиджийской армии Альфред Туатоко и канадский майор Дуглас Майр – под предводительством решительного прапорщика помогали «такелажникам» без зримо подтверждаемого осознания своей причастности к факту истории.

Кому и для чего понадобилась простыня, я не понимал и скорее автоматически вступил в переговоры с афганскими охранниками. Они тем временем вытаскивали из полуподвала коробку с утварью, оклеенную фирменной лентой с эмблемами UNGOMAP – United Nations Good Office Мission in Afghanistan and Pakistan – Миссии содействия ООН в Афганистане и Пакистане. Сошлись, помнится, на пачке «Уинстона», принадлежавшей канадцу, к слову сказать, весьма экономному. «Урал» столь же стремительно растворился в снежном тумане. В мозгу зафиксировалось что-то вроде: «Найдете нас на вертолетной площадке».

Приблизительно в 10.00 двинулись впятером: на переднем сиденьи водитель и майор с простыней и в огромных рукавицах, кажется, предназначаемых для аэродромного состава; на заднем – оба ооновца и я. Последнее тогдашнее впечатление об Афгане: сухой пожилой пограничник, закутавшийся в старорежимную английскую шинель. Не поднимая глаз, он что-то невозмутимо ел из алюминиевой кастрюли, сидя у черно-красно-зеленого шлагбаума, не опускавшегося за последние две недели. На мое «Худо хафез! – Прощай, Афганистан!» он нехотя взглянул из-под фуражки с широким зеленым околышем. Метров через двадцать, уже на нейтральной полосе, то есть на самой «ленточке», машину лихо остановил советский полковник со среднеазиатской внешностью, как выяснилось, великий режиссер от природы. Он-то и вытащил майора вместе с простыней на заснеженную дорогу. Поодаль от полковника стоял его, возможно, водитель – с фотоаппаратом. Следом за майором вышли остальные. Поприветствовав ооновцев, кстати, по-французски, полковник с достоинством, я бы сказал, со смаком, расстелил – благо не было метели – простынку за нашим уазиком. Мы, русские-советские, безо всякой команды почти одновременно вытерли о нее ноги. Полковник сказал что-то матерно-хлесткое, типа: «Ну, что, ребята, кажется, войне КОНЕЦ!» Это слово у нас обогащает многие эмоции. Простыня так и осталась лежать на снегу…

Полковник с майором, своим фотографом и нашим водителем, куда-то торопясь, поехали к советскому берегу. Метров пятьдесят до пограничного оцепления мы с ооновцами шли пешком. Впереди, за снежной пеленой, проступили контуры волнующейся толпы – человек полтораста. Наши пограничники, взявшись за руки, пытались ее сдержать. Куда там! Когда до них оставалось уже метров пятнадцать, группа мужиков в камуфлированной форме прорвалась нам навстречу, размашисто повалив на снег нескольких пограничников из разорванной цепи. Оттеснив меня от ооновцев, они наперебой спрашивали: «Ты что – последний?» Пожал плечами: «Наверное». Оказалось, это ребята из днепропетровского клуба воинов-интернационалистов. Кто-то из них в декабре 1979-го первым входил в Афганистан. Им очень хотелось за час до завершения вывода еще раз зайти за «ленточку», хотя бы на метр, чтобы потом вместе с последним афганцем вернуться в Кушку. Не разрешили… Объятия, камеры, диктофоны, какая-то неуместно бравурная музыка…

Диссонансом на фоне этой нервной, спонтанной и искренней церемонии прозвучали настойчивые расспросы траурного вида женщин: «А что, обозов не будет?» Кем-то был пущен слух, что здоровых выведут через Термез, а раненых и больных повезут через «незаметную» Кушку. Около сорока женщин приехали из разных мест Союза: а вдруг врет похоронка, и живы сын, муж или брат? И сегодня стоит перед взором очаровательная молодая женщина в дорогой шубе и с шизофреническим блеском в глазах: «Вы из Красного Креста? (по-видимому, аналогия с ооновцами) Мне-то вы скажите правду, когда повезут уродов?» На ее ресницах вместе со снежинками таяла последняя Надежда Человеческая.

А дальше – самая ответственная, самая памятная фраза, которую довелось переводить за свою переводческую судьбу. На обращенный ооновцам вопрос о завершении вывода войск канадский наблюдатель ответил сухо: The best of my knowledge, on the Western axis of Afghanistan no Soviet troops remained – «Насколько мне известно, по западной оси вывода войск из Афганистана советских войск не осталось». Раньше и потом мне доводилось переводить многих известных лиц, в том числе Клинтона, принцессу Диану, Наджибуллу, Цзян Цзэминя, Менгисту… Но эту фразу я осилил, кажется, на третьем выдохе. Ком встал в горле… На часах, на календаре было 10.20 15 февраля 1989 года.

Почти одновременно другой мост – в Термезе – пересечет бронетранспортер командарма Бориса Громова. А здесь, в Кушке, первый из встретившихся на советском берегу журналистов (с Центрального телевидения) получил на память копию самого документального из моих стихотворений. В нем такие строки:

Нотный скомканный лист:Позабыть обо всем —Просто время пришло возвращаться.Снег наивен и чист.Неслепящ, невесом.А глаза почему-то слезятся…Борис Подопригора

I. ПРЯМОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ

АФГАН

Афганское десятилетие: пока живы эмоции…

Не скажешь, что ввод наших войск в Афганистан стал неожиданностью для всех. Мысли на этот счет наводил нескрываемый холод газетных строк сначала про неожиданную болезнь (читай: арест), затем про внезапную смерть (значит, убийство) «основателя и бывшего Генерального секретаря ЦК Народно-Демократической партии Афганистана, вождя саурской революции, большого друга советского народа Нур Мухамеда Тараки». Многие, привыкшие читать между строк, поняли – будут последствия…

Невостребованные журналы для политзанятий

20 декабря 1979 года в воинскую часть недалеко от Ферганы соседи-десантники привезли несколько ящиков. На временное хранение сдавали не берущееся в поход политико-воспитательное имущество: грамоты-вымпелы, журналы для политзанятий и – самое ценное – бобины с кинофильмами. Сопровождавший груз старлей Жора Татур встретил среди «приемщиков» своих однокашников по Военному институту иностранных языков. Поэтому, делясь привезенным скарбом («Один ящик – вам. Остальные заберу, когда вернусь»), намекнул: «Мы – на месяц за речку». Ему даже завидовали: повезло мужику – настоящим делом займется и за границей побывает. В единственно доступной тогда загранице – в ГДР, Чехословакии и Венгрии – могли служить, как нам говорили, особо достойные и многократно проверенные. Тем временем выражение «за речку» стало главным эвфемизмом последующего десятилетия. Тогда же всем объяснили про «американского шпиона и предателя Амина», что «второе Чили не пройдет». Вспоминали Испанию 1936-го как «правое дело», которое на сей раз «мы доведем до победы». Но вскоре «за речку» стали направлять уже не только романтиков.

Вы запомните нас…

Афганское десятилетие у связавших с ним свою судьбу разделило мир на два «полушария» – рассудочное и чувственное, позднее примиренные поэтической строкой: «Вы запомните нас живыми. Ну а внуки рассудят потом».

Рассудок подсказывал рациональную причину ввода войск: отдалить от советских рубежей угрозу исламизма. Парадокс состоял в том, что он стал реальностью после «антиимпериалистической революции» в Иране – у наших тогда общих с Афганистаном соседей. Именно в Афганистане, чему мы находили подтверждение, исламизм и «американский империализм» обещали сдвоить ряды. На этом зиждилась логика глобальной конфронтации – в конечном счете так и вышло. Но тогда что-то значили и «интернациональная солидарность с братским народом», и – главное – уверенность в непобедимости своей армии. Возможность подзаработать связывали с Афганом немногие счастливцы, оказавшиеся здесь советниками: два-три дополнительных оклада в чеках-сертификатах для отоваривания в «Березках». «Мы пришли вам помочь» – почти заглавная фраза двуязычного разговорника воина-интернационалиста. Необходимость в нашей помощи подтверждалась воочию. Надо было видеть изумление друг другом при разговоре двух таджиков – советского и афганского. Такой могла быть встреча с предком из эпохи Ивана Грозного. «За сколько сатлов (деревянные полуведра-полукорыта) маша (дешевая бобовая культура) можно в Москве купить ишака?» – «В Москве нет ишаков». – «Неужели такой маленький город, что не нужны даже ишаки?» Это различие и стало фатальным. Большинство афганцев оставались в убеждении, что «эслахатэ мотараки» – «прогрессивные преобразования» – это имя божества, которого им навязывают неверные шурави.

Сегодня лишь специалисты помнят о планах возвращения советских войск в 1980-м, потом в 1981 году. Помешала сиюминутная логика: уйдем сразу, как обезопасим Кабул. Тем более что для этого достаточно вспугнуть какого-то там Ахмад Шаха по прозвищу «счастливый» – «масуд». Шли годы, а военное счастье так и оставалось на стороне множившихся в каждой афганской провинции «ахмадов» и «шахов». Год 1984-й – пик наших потерь: более 2300 из 14 тысяч. Неизвестное доселе название ташкентского похоронного бюро стало нарицательным – «Черный тюльпан». Но и тогда логика искала подтверждения в эмоциях, и наоборот: ведь готовятся в Союзе «новые афганцы», говорящие с нами на одном во всех значениях языке. Как в родной Средней Азии. Местные уже не просят советских таджиков клясться на Коране, что, мол, в Союзе у каждого есть холодильник и телевизор. Мы уйдем – продолжат те, кто хочет того же. Нужно только освободить от непримиримого Ахмад Шаха ущелье Пяти Львов – Панджшер (40 процентов мировых запасов полудрагоценного лазурита – главного достояния афганского народа). А то, что дома мало кто знает, что здесь идет война, на то и военная тайна. Да и домашним спокойнее.

Проблем, конечно, много. Но все решаемо. Вот и афганский летчик, сын неграмотного пуштуна-кочевника, первый азиат, поднялся в космос: кто был никем, тот станет всем. Хотя никто из афганцев не может взять в толк, что значит начертанное на каждом кабульском заборе: «Хальк ва хэзб – як шавед» – «Народ и партия – едины». Поднаторевшие в исламе шурави популярно разъясняли: «Это такой священный аят. Купленные баями муллы его от вас скрывали». Как и то, что «национальное примирение – это воля Аллаха». Кстати, «СССР – и есть страна победившего Аллаха».

Бери шинель, пошли… Куда?

Перестройку встретили как долгожданный час истины: теперь все изменится к лучшему. Пришедший к власти интеллигентный врач Наджибулла по-восточному амбициозен. Но ведь влиятелен и деятелен. Ему можно оставить Афганистан, а самим с гордостью вернуться домой: мы свое дело сделали, враг не прошел. Вот и о войне стали писать без дурацких эвфемизмов: «Организация учебного боя в условиях, приближенных к реальным». Едва ли не с посмертным вручением орденов «передовикам соцсоревнования». Но что это? Неужели там, в Москве, все посходили с ума? Перед выходом «на караван» солдат находит листовку, подписанную теми же «прорабами перестройки»: «Бери шинель, пошли домой». Понятно, куда девать цэрэушно-моджахедскую версию «Красной звезды». Но вот московскую листовку? Куда теперь идти солдату, если завтра и так все выйдем?

А вышли все-таки с достоинством. Совсем не так, как через пять лет входили в Грозный. Чего это стоило, знают немногие. Если бы только галоши, солярку да дрова жертвовали хозяевам дорог и перевалов! Уже в 1988-м у бандглаварей стали появляться, как мы их называли, исламские замполиты – талибы. Они отличались тем, что с советскими, как правило, не общались и любого парламентера встречали «приветливым взглядом исподлобья»: с вами, шурави, мы после поговорим… Логика времени в экспрессии лозунга: «Не допустить второго Мейванда!» Это название из истории другой войны – англо-афганской. Тогда, в ХIХ веке, из 17-тысячного английского корпуса в живых остались 46 человек, среди которых – прототип доктора Ватсона. «Мейванда» не было. Девятимесячный вывод войск, конечно, не всегда сопровождала медь оркестров. Да и за десять лет наш контингент обновился, в том числе в моральном смысле: были и такие, кто домой вез не только купленный в духане мельхиоровый перстень. Но вслед за привычным: «Я вас туда не посылал!» все с большей дерзостью Родина всем возвращающимся адресовала вопрос: «Вы понимаете, что вы – агрессоры, убийцы, к тому же позорно проигравшие войну?» Вместо задержавшегося ответа – слова из песни, которые уже никто не перепишет: «И отплясывают рьяно два безусых капитана, два танкиста из Баглана на заплатанной броне». Проигравшие ведут себя, пожалуй, иначе.

Памяти Жоры и Андрея

В полночь 27 декабря 1979 года первой по сухопутному маршруту на термезский мост через Аму-Дарью вышла боевая разведывательно-дозорная машина дислоцирующейся в Душанбе 201-й Ленинградско-Гатчинской мотострелковой дивизии. В 9.35 15 февраля 1989 года уже в обратном направлении речку Кушку пересек замыкающий последнюю колонну грязный танковый тягач. На его кузове сквозь снежную пелену читалось: «Ленинград – Всеволожск». Наверное, отсюда призывался один из последних солдат десятилетней афганской войны.

Она оказалась для каждого своей, в том числе в ее личном и узкопрофессиональном измерении. Офицер разведотделения Ферганской воздушно-десантной дивизии старший лейтенант Георгий Татур погиб недалеко от Кандагара в 1980 году – одна из первых афганских потерь среди моих коллег-переводчиков. В числе последних – капитан Андрей Шишкин, подорвавшийся 29 января 1989 года под Шиндандом по дороге к своим из расположения только что наконец «договорившегося» с шурави об их (нашем) свободном проходе домой отряда моджахедов…

Горячие краски Афганистана

Недоеденный арбуз ташкентской пересылки.Маленький образ. Потерянный? Брошенный?На полу таможенного зала.С Богом!Бесцветное марево Кабула.Краски, непривычные для европейского прищура.Ультрафиолетовые силуэты над палящим асфальтом.Развевающиеся одежды дерзко красивых героинь Шахерезады.Лицей.Орлиный профиль. Зеленая чалма.Семенящие фигуры в черном.Нейлоновые сетки паранджей.Шариат.Синий искореженный троллейбус.С персидской вязью маршрутной таблички.«…конечно же, нелепо кричать тебе на весь троллейбус:“Привет!”»Разноцветные пунктиры вагончиков – дуканов.Изящные блюдца японских динамиков.Сытные туши аполитичных дынь.Дуканщик деловито перекрашиваеткрасный прилавок в зеленый.Конформист?Восток – дело тонкое.…не тоньше купюры.Настырно гудящие «тойоты».Величаво жующие горбатые коровы.Жонглер – регулировщик в черном галстуке.Хозяин пяти углов.Дворец Амина на торжественном возвышении.Если пристроить к нему одиннадцать таких же,получится здание Двенадцати коллегий.Зачем? Диктаторы управлялись сами.Пристегните ремни.Вы умеете пользоваться парашютом?Спирали черного гула.Янтарные огни удаляющегося пригорода.«Меняю Купчино на Юго-Запад».Дрожащий тюльпанчик пилотского ночника.Ослепительные ромашки полуночных перестрелок.…к сердцу прижмет, к черту пошлет…Какая из них Венера?Соблазнит одним взглядом.Чтобы не думал о «стингерах».Буру бэхайр. Счастливого пути!Барбухайка. Мерседесовский кузов на зиловском шасси.Интеграция в действии.Аллах. Аляповатая автомобильная наклейка.Генералиссимус ветрового стекла.Унылая пятитонка глиняных куполов.Бирюзовые фонтаны минаретов.Какого цвета Герат?Наверное, старой Бухары.Могила Алишера Навои.Бесмелля-оль-рахман-оль-рахим. Вечность.Четки, барельеф Ленина, пистолет.Стол секретаря горкома.Кто кого?Цок, цок, цок, грузовое такси иранского квартала.Рубиновые гранаты по курсу за рубль – чек – 5  кг.5,45 х 30 в двух рожках, стянутых синей изолентой.Раскаленная броня. Возьми подушку. Вперед!Здесь не получают отделы,здесь берут караванымужчины – не по стечению хромосомных обстоятельств.На пыльном персидском ковре – спелыйхолодный арбуз, красный.КРАСНЫЙ!За сожженным КамАЗомбетонка свернет на Среднеохтинский…Кабул-Герат,сентябрь 1988  г.

Письмо из Афганистана

Сегодня я был почти дома.Впереди, в трех километрах,переливались разноцветные огни мирных перекрестковзасыпающей Кушки. Советский Союз.Не верится!За спиной трассирующими очередямивозвращал к реальности всегда бодрствующий Афганистан.Одни и те же купола сопок.Безразличная к пограничным знакам гипотенуза кривого шоссе.Одинаковые огни.Тут и там.Только изо всех вечерних цветовзеленый здесь – самый редкий,видимо, слишком мирный…А там – пять зеленых точек.Может, П-О-Ч-Т-А.Ты меня слышишь?Ведь всего три километра……заполняя таможенный листок,опять придется отвечать на дурацкий вопрос:«Цель въезда в СССР?»Я тебе доверяюсердцевидный клубок своей судьбы,который так трудно распутывается.Может, тут ничего?«Барханы, барханы, барханы, барханы, как вдаль уходящий верблюд…»О чем пронзительно кричит муэдзин?Пространство, заполненное чужой жизнью?Нужно ли доказывать, что Аллах не акбар?Или будем смотреть, как по «Клубу кинопутешественников»?Объяснять мир или изменять его?Как быть с монастырем и уставом?В каком уставе записано, что учиться стрелять следует раньше, чем читать?Не судите о… Побывайте в…– Вы кто? –  Лещинский, телевидение.– Сейчас. Ага. Вот. Не пускать. Оперативный сказал.Пустой ящик. Надпись: ОК СНАР.Окончательно снаряженный.О’кей, чап. Давай, парень!А может, здесь вообще лучше?Или они там, на мальцевском рынке?Вдовы Афганистана!Верните кольцана правый безымянный.Ваши, ставшие ничьими,сгоревшие лейтенантывсе равно живеерумяных кооператоров.Что вспомнится в ненастную погоду?Быть может, макраме из парашютных строп…Нет, не меняйте вы дверного кода,Он все равно когда-нибудь войдет…И разлетятся испуганной стайкой…Гомон, бедлам.И опять все сначала…Что это? Смех? Или все же отчаяние?Вертится, вертится тумбалалайка…Какая музыка была,Какая музыка звучала!Турагунди,октябрь 1988  г.

Ощущение – Афганистан

На ладони – четыре камешка:табачно-желтый,медсанбатовски-белый,прозрачный, как триплекс,черный, как гарь.Афганистан-88.Зажму их в кулак. Вспомню.Желтоватая вязь верблюжьей колючкивперемежку с округлой кириллицейнаскоро разорванных писем. Успели.Матерный лязг расхристанных БМП.Боже, даждь нам и днесь…Трогай!Впереди и сзади за оранжевыми кабинами —мешки с мукой, синие МАЗы – еще с чем-то.И только? – Нет, конечно. Война.PQ. Какой только?Утренние краски, которые Аллах скопировал с картин Рериха.Облака цвета гор – будто кто-то торопливый,закрашивая контуры, не особенно беспокоилсяо соответствии красок земле и небу.Солнце еще только целится из-за гор.Напряженный, как натянутая нитка, горизонт.Лысые черепа глиняных куполов. Горшочек мечетимежду двумя стручками одиноких кипарисов.Бородатые путники на обочине.Мутно-голубые глаза цвета посудного фаянса.Безразличие? Гашиш? Усталость?– Я – Заря-22. Внимание. Справа караван.Нет, это – деревья. Передай зеленым (афганцам), чтобы сменили частоту.– Фриконс табдиль кони.Сбитая бетонная панель с фамилиями на – ов и – юк.Остальное выщерблено автоматной очередью.Фургоны, тенты, платформы.Кто-то их поставил на гусеницы и колеса,а потом включил серый конвейер дороги.Чья-то рука вывела: «Днепр – чемпион».На цистерне с водой.Что там впереди?От бетонной пластины дорожного указателя —только арматурный скелет.Пройти бы 33-й километр.– Почему встали?– Впереди обстрел.Поперек – прерывистая ленточка «зеленки».Бьют оттуда.Ответные залпы. Тишина.Мерный гул двигателя БТР.Внимательнее, внимательнее…Закрась сверху голубым, снизу – желтым.Это и будет Афганистан. Самостийный Восток.Свеженасыпанная горсть буровских патронов.*Минное поле для колес. Так и есть. Спускает…От следующего указателя – три костлявых прута.Сосредоточенные надгробия сожженных БТРов.Садистски выкрученные мосты КамАЗов.Разорванные туловища цистерн,похожие на ленты, упавшие с распущенных кос.Извилистая муравьиная дорожка.Колонна продолжает путь.Сгоревшие машины не сброшены в кювет.Дорога разбита так, что каждую строчку приходится выводить трижды.Дорожный знак срезан под корень. Все. Базовый. Точка.Заправились, перекурили, назначили замполита.Где этот старший лейтенант?Как не прибыл?У него ведь подозрение на тиф. Это не геройство, а дурость.Передай, я его к партийной ответственности…Бетонка кончилась. Дальше – пыль.– Доложите минную обстановку.– Первые десять километров – удовлетворительная,затем – тяжелая, местами – очень……В Ленинграде и области утром пасмурно,днем и вечером – дождь, местами – с градом.Все – на броню!Антенный прут стучит о каску.– Я – Сошка, я – Сошка. Справа – пуски…квадрат 2170, расход – 10. Засеки, откуда идут?– Квадрат 2170, понял. Сейчас обрабатываю.На фоне разрыва – какая-то ширококрылая птица.– Связист, где станция?..У них дома дети, а они с собой только хрен берут.– …и три рубля на всякий случай.Солнцезащитные очки голого по пояс водителя танка.На башне: «Имени Сергея Лахно».Колонна продолжает движение.– Кажется, все. Больше не пускают.– Постучи связиста по голове…– Товарищ полковник! Я взял для связи…– Для половой связи ты взял…Стой! Мина. Рассредоточиться.В пятнашки – осколками?Юркие ящерицы похожи на прыгающих воробьев.Щуплый тонкий колосок. Вырос из серого камняс геометрически правильными морщинками.Наивное, наивное небо.Нервы напряженнее, чем когда раздается звонок в дверь,а ты … с неявляющейся членом твоей семьи…– Повторяю, квадрат 2169, по улитке – 9.– 318-й! У меня один – все, один – ранен. Осколочный в голову.200 метров сзади —серо-сизая арабеска на небесном фоне.– По местам. Ускорить движение.Смотришь на дорогу так,как будто под формованными кубиками вращающихся впереди протекторовхочешь увидеть самое-самое.Мины. Только в этой жирной пылиможет завестись такая гадость.Цвет и вкус горчицы.Идем вдоль «зеленки».Вспомнилось: госпиталь.Накрашенная докторша в синей варенке.– Откуда? –  Ленинград, поликлиника на Гражданке.– Зачем вы здесь? –  Чтоб развестись.– Ты кто? Сапер?Как же ты ее?..– Да я ее только…Крутит забинтованными культяшками.Молчание такое, что слышен каждый такт работы двигателя.В отдельности.Бирюзовое небо.Желтая степь с вкраплениями голубой гальки.Изумрудная зелень.Канареечные купола караван-сарая.Бежевая двугорбая гора, напоминающая притомившегося верблюда.Сарьяна бы!Опять!Разрывов еще не слышно,но вдоль колонны серебристо-белые кулечки взрывов.Как будто кто-то пробует электрическую пишущую машинку:Ф-Ы-В-А – О-Л-Д-Ж, Ф-Ы-В-А – О-Л-Д-Ж.По клавишам. В ритме диско.ДШК. Кончился Сарьян!Еще одна арабеска. Справа. Перелет.Это – эрэс. Год – восемьдесят восьмой.Эсеры остались в восемнадцатом.Черно-сизая граненая масса дыма.Попал.Лучшие мгновения жизни нельзя повторить,но можно вспомнить тех, благодаря которым они стали такими.– Квадрат 2170. Держи под наблюдением квадрат 2170.Ответная канонада. Рифленое железо под ветром.– Таблетка подорвалась.– Гущин! Твою мать, третий раз!Какого хрена он вылез перед танком…По стенам модулей, в кабинах —разноцветная мозаика фотокарточек.Их больше, чем нас.Недолет. Черный экслибрис долго стоит в пыльной взвеси.Еще взрыв – в форме ветвистого дереванад кладбищем-кабрестаном,своими одинаковыми белыми камешкаминапоминающими засахаренный миндаль.Я – здоровый, 33-летний, усатый.Со мной ничего не случится!Накрыло!Петляющий в ужасе афганец-сорбоз.Как он не упадет, ведь ладони прижаты к ушам.Упал.– Сошка, Сошка!Из гранатомета подбит танк, который тащил разутого. Один – все.Один – ранен. Тот, который все, – внутри. Не можем вытащить.…работаем, работаем по «зеленке». Плотный огонь из гранатометов.Встали.Английская речь, как по «Голосу Америки». Корректировка огня.– Товарищ полковник, советники…Вот с кем мы воюем!– Вызвать сюда советника афганцев.– Двойка ближе к девятке – горит танк.– Отошли. Все спокойно. Обстреливают только эрэсами.Каждый остающийся сзади рубеж кажется безопаснее.Почему-то захотелось спать.– Сошка! Слева – от 10 до 12 караванов.В каждом – по 10 – 15 верблюдов.Отправляю разведгруппу… Помогите огнем.Кто-то рассказывал: духи подъехали на автобусеи пошли в атаку на минометную батарею…Звук подходящего троллейбуса.Мина. Перелет. Пахнуло гарью. Близко.Игольчатые кусты, похожие на ежей.А цветов нет.На ходу срывая пыльную марлевую повязку,с брони спрыгивает чумазый подполковник:– Солдат, принеси чего-нибудь…– Товарищ подполковник, завтрак уже кончился,а обед еще не приготовили.– А лэнч?Единственное лекарство от нервов – смех.Нервный, матерный, но смех.– Прямое попадание эрэсом в энпэ. Один – тяжело…А ведь правда: в Афганистане совсем нет цветов!– Я – Сошка. Достать тело. Кто пошел доставать тело?Запиши: лейтенант Гончар, командир взвода,санинструктор рядовой Абдурахманов,рядовой Семашко.Точно – в бензовоз!Черный бархатный дым. Контур джина с кулаками.В кабину бросается белобрысый младший сержант. Отвел.Нет, не все еще стали наперсточниками.– Сошка. Докладываю. Взорвалась боеукладка. Один обгоревший автомат.Плащ-палатку оставили там. Не понадобилась.На месте свернутой палатки с крестом – стоптанные ботинки. И все.Спроси, тюльпан – в четверг?Нас время возвратит в домашние заботы.И лишь бессонница тупой, душевной больюИзмучает, напомнив перелеты, недолеты…Тюльпаны, что тогда срывались с поля…Долго шипит охотничья спичка, закури.Под брезентом – из-под бинтов – вихрастый чуб. Тюльпан будет в четверг.Какая разница для них, уснувших там?Пусть даже и отыщутся ответы…Все кончилось. Осталась пустота,Как пепел догоревшей сигареты.Окровавленная вата вечернего неба.Белая, белая ночь.Огромная луна с пятнами, напоминающими бегущего бизона.Приснился угол Майорова и Исаакиевской,где учился кататься на велосипеде.Утро. Пыль. Такая, что не видно колеи.Вязкая, жирная, холодная, чужая.Бетонка. За 9 лет будто бы сама война сделала ее удобной для мин:через каждые 3 метра бетона – 50 сантиметров грунта.Вижу только то, что позволяет триплекс перископаПерелезть на броню? Лучше не стоит. Гранатовые места.Вздыбленные над дорожным покрытием две бетонные секции,похожие на разведенные от изумления рукис растопыренными пальцами арматуры.Фугас.Одинокий афганец,напоминающий русского крестьянина с плаката «Спасите от голода».Барбухайка-грузовик. Везла знаменитые кандагарские гранаты.Съехала на полметра с бетонки.Под бывшим колесом – аккуратная полуметровая воронка.Вокруг – раскатившиеся рубиновые гранаты и еще что-то,бордовое, липкое…Боже, ведь это человеческие внутренности.Вдоль рваной колонны одуревшая лентопротяжкаотчаянно тянет Розенбаума и лысую Агузарову,бардов-афганцев и Пугачеву:«Глазам не верю, неужели в самом деле ты пришел?..»Солнечный Афганистан.Ласковый и нежный.Зверь.Что в памяти запечатлелось? —Хрипение вальса БостонПод мат и под хохот – в них правда и ересь…Да буровский медный патрон…Кандагар-Шинданд,ноябрь 1988  г.

Адидас

На столе два телефона. Оба заняты.

– Медленнее говори, медленнее.– Когда?– 12.30?– Где?– Фугас?.. КамАЗ?..– Имя? Кто подорвался?– Младший сержант? По буквам!– Гуськов? А старший?– Старший лейтенант Новиков?– По Гуськову данные есть?– Откуда призывался?– Родители?– Из детского дома?– Что-что замполит сказал?– …нашли голову и плечи с рукой?– Давай по старшему.– Жить будет?– Понятно.– Семья? Женат?..– Сын с 88-го?..– Ладно, передай замполиту, пусть доложит подробно. До семнадцати.– У-ав. Это я.– Вовчи, не груби. Обижусь.– Ну, что, взял?– Травка? Ее здесь море.– По 800?!– А какой у вас курс?– …обалдел!– Ну, это кабул-подвал…– А что я просила, нашел?– Тянущиеся?– Ну, зачем мне тянущиеся?– А на щиколотке змейка?– Тогда ладно.– А что еще?– «Адидас»?– И, небось, верх не пристегивается.– Ну, на фига мне «Адидас»?– Можешь жене подарить.– А «седой граф» был?– Мне только музыкальный.– И проверь, чтоб разбитых не было.Посмотри каждую чашечку…Ну, ладушки. Я тебе еще в пять часов позвоню.…и куда ни посмотришь —лакированные плечики с золотым трилистником «Адидас».На них солдатские гимнастерки. Старого покроя.Последний земной наряд.Иногда кладут прямо на мертвую грудь.Деревянные нары.На них – спящие, ботинки зашнурованы, в носках, босиком, спящие, спящие.Цинком плачут паяльные лампы.Эх, Адидас, Адидас!Шиндандский госпиталь, ноябрь 1988  г.

Афганский разговор

Распаленный после бани подполковник стряхивает крошки с разостланной газеты. И, как будто споря с кем-то, убежденно восклицает: «Нет, наш солдат – самый лучший…»

– Тебя как зовут?

– Миша.

– Миша, расскажи, как это было.

– Ну, мы не знали, что это духи.

– Как это?

– Они баранов пасли. Часто проходили. Мы думали, что вернулись.

– А когда вы поняли, что это духи?

– Они стрелять начали. Из пулемета.

– Так сразу?

– Они сначала просто прошли. Потом вернулись.

– А сколько их было?

– Сначала четыре. Остальные потом начали.

– Начальник заставы сразу погиб?

– Да, он от сигналок шел.

– А кто еще?

– Алиев. Он из шестой роты. Прямо в рот попало. Он так и не закрылся. Зубы выбило и язык.

– Ну, и что вы сделали?

– Младший сержант Сигиздинов к рации побежал.

– Он кто?

– Замкомвзвода.

– Ну, и что было дальше?

– Он сказал, что разбило. Ее вытащили, когда пол делали.

– И что было потом?

– Он сказал, что духи и чтоб автоматы… А кто на постах стоял, сами начали. Потом все – за мешки. Младший сержант Сигиздинов сказал, чтобы цинки открывали…

– Ты где был в это время?

– Штангу делали. Потом автомат взял и в укрытие. Для БМП. Там… ну, как по боевому расчету. Там ниша и ящик.

– Ты первый раз стрелял по духам?

– Нет, первый раз, – когда выводили.

– Попадал?

– Сначала просто стрелял, потом целился.

– Ну и как?

– Не знаю, ведь из пулемета тоже…

– А по времени – когда это случилось?

– Днем. Должны были продукты привезти. В двенадцать часов.

– Так что, у вас ничего не оставалось?

– Нет, только мясо кончилось. Было еще, когда бараны на минах подорвались, нам духи на бакшиш дали. Лейтенант Гусейнов его с Газеевым в полк отправили. У него четырнадцатого – день рождения. Был. Ну, был бы.

– А что оставалось?

– Крупа была. Рис. Галеты. Много еще было.

– А вода?

– Сначала была, камеру после… Ну, когда из гранатомета.

– Жарко было? Сколько градусов?

– Да. Градусов тридцать, может, сорок. Нет, тридцать.

– А патронов много было? Боеприпасов?

– Сначала много. А потом, уже вечером…

– Сколько вас было в начале?

– Четырнадцать.

– А … когда бэтээры пришли?