Капитан Марриет

Морской офицер Франк Мильдмей

КАПИТАН МАРРИЭТ. Критико-биографический очерк В. П. Быкова

Морская жизнь в старину была совершенно иная, чем теперь. Она носила особенный характер и гораздо более изобиловала опасностями. Это была жизнь, полная самых разнообразных приключений. Моряк встречался с ними постоянно, нередко рискуя собой, когда плавал на деревянном парусном корабле, единственным двигателем которого был ветер. Требовалось большое умение и осторожность, чтобы, руководствуясь этой непостоянной силой, направлять ход корабля к желанной цели. Мачты и паруса составляли для него все: нет их, — и судно было обречено на гибель, оно превращалось тогда в жалкую щепку, которую кидало с волны на волну. Положение корабля становилось особенно ужасным в сильную морскую бурю или шторм: волны заливали судно со всех сторон, захлестывали палубу и смывали несчастных моряков в водяную пучину; люди в страхе хватались за снасти; многих привязывали к мачтам, но буря, срывая паруса, сносила и мачты; непрочный материал судна с треском ломался от свирепых ударов волн; корабль накренялся, и вода проникала вовнутрь. И весь этот ужас часто покрывала темная непроглядная ночь. Сколько нужно было здесь мужества, находчивости, присутствия духа, знания, что делать, для того, чтобы спасти корабль и самим не погибнуть!

Подводные мели и рифы, случалось, коварно поджидали гонимое стихией судно, или же оно разбивалось о прибрежные скалы. Спасение иногда являлось чудом.

Море в те времена кишело пиратами, наводившими ужас на торговые суда. Военному флоту приходилось постоянно бороться с этими морскими разбойниками, гнаться за их кораблями, и при встрече происходили неизбежные кровавые схватки, вплоть до абордажа.

Если все это бывало в мирное время, то в военное прибавлялись еще ужасы войны.

Нравы и обычаи прежних моряков отличались большой своеобразностью. Сколько было разного суеверия, веры в «корабли-призраки», в оборотней и всевозможные приметы! Целый мир, полный своеобразной жизни, представляло узкое пространство палубы или каюты.

Такова была морская жизнь в старину и уже никогда более не повторится, превращаясь для нас понемногу в фантастическое предание отдаленного прошлого…

Она не могла не вдохновить писателя, с одной стороны, своим поэтическим характером, с другой — богатством приключений. Многие описывали ее. Но из всех романистов, касавшихся ее, никто не получил такой широкой известности, какую приобрели произведениями, рисующими морской быт, Фенимор Купер и капитан Фредерик Марриэт; они-то и создали, так называемый, морской роман.

Оба писателя жили в одно время: первый литературный опыт Марриэта появился в 1829 году, спустя восемь лет после выхода в свет «Лоцмана», родоначальника морских романов Купера. Знаменитый американский романист только тремя годами пережил своего английского последователя, который умер в 1848 году.

Фенимор Купер создатель чудного образа героя «Последнего из могикан», «Следопыта» и «Пионеров», так очаровательно изобразивший девственную американскую природу, дал не менее художественные типы морских героев, не менее поэтическое изображение морской жизни. Кто не восторгался его «Красным Корсаром», «Лоцманом», «Пенителем моря» и другими произведениями из этого мира? Однако не ими приобрел себе мировую славу Купер, а своими «индейскими» романами. Между тем, капитан Марриэт обязан своим успехом и популярностью исключительно морским романам. Он отводил больше места приключениям, чем Купер. В романах Марриэта на первый план выступает занимательное по сюжету повествование; они проще и доступнее произведений автора «Красного Корсара». Поэтические образы мало интересовали Марриэта, и напрасно мы будем искать у него крупных характеров, людей, которые остаются, как тип, в воображении читателя. Марриэт превосходно знал морской быт; он сам был моряк, принимавший участие в 50-ти морских сражениях эпохи борьбы с Наполеоном, и за свою продолжительную службу в королевском флоте сжился с морем и корабельным миром, много совершил путешествий и вынес богатый запас впечатлений; ему было, о чем порассказать. Его романы дают верные и правдивые картины жизни и нравов английских моряков старого времени, знакомя с закулисными и темными сторонами этой жизни (например, чрезмерно жестокие наказания, практиковавшиеся на английском корабле, или грубый произвол командира).

Некоторые романы капитана Марриэта носят более или менее автобиографические черты, а первое его произведение «Морской офицер — Франк Мильдмей» многими считался за рассказ о его личной карьере моряка. (На что нам указывает и совпадение начальных букв имени и фамилии: Франк Мильдмей — Фредерик Марриэт).

Главное лицо большинства морских романов Марриэта это — молодой моряк, баловень судьбы; он поступает во флот мичманом (чин, который соответствует в Англии нашему гардемарину) и проходит перед читателем все стадии морской службы, испытывая необычайные приключения, пока, наконец, не достигает нового положения в жизни. При этом автор живо и интересно описывает в мельчайших подробностях все порядки морской службы, нравы судовой команды и ее главных представителей, всякие события на море, удачно соединяя достоверность с увлекательным романическим вымыслом.

Талантливый и одаренный богатой изобретательностью и воображением вообще, он писал с не меньшим успехом также произведения, в которых действие происходит на суше.

Содержание романов капитана Марриэта всегда составляет заманчивая и разнообразная фабула; он плел свой занимательный рассказ, как затейливого рисунка кружево. Его романы захватывают читателя; они так увлекательны, что «нельзя оторваться от книги, не дочтя ее до конца», как выразился в своем отзыве об одном из них великий критик Белинский.

Эта увлекательность рассказа есть особенное достоинство произведений моряка-писателя; к ней присоединяется и непринужденность изложения: легкий слог, каким писал Марриэт, мало напоминает тяжеловесную манеру многих английских романистов; Марриэт не вдается в из лишние мелочи и подробности, как это делают Вальтер Скотт, Диккенс и Теккерей. Повествование всегда оживлено у него большим количеством разговоров — манера, напоминающая французских авторов. От этих диалогов веет хорошей английской комедией. Марриэт очень остроумен, он шутит и иронизирует на каждом шагу; легкое и единственное остроумие — одно из его лучших качеств. Юмор Марриэта слегка отзывается Джорджем Смоллетом, английским писателем XVIII века, прославившимся смелой передачей отрицательных сторон английского общества того времени. Нередкие у Марриэта вольности и откровенный тон, так мало свойственные чопорным англичанам, дали повод Иог. Шерру, в его «Истории всеобщей литературы», указать на сходство характера произведений Марриэта с картинами художников «фламандской школы».

Капитан Марриэт с первых же шагов своего писательского творчества имел огромный успех у себя в Англии. Критика писала лестные отзывы, а публика всегда с большим нетерпением ожидала его новых произведений. «Воспоминания о славной эпохе борьбы с Наполеоном и подвигах английского флота, — говорил проф. А. И. Кирпичников, — способствовали огромной популярности романов капитана Марриэта», действие которых по большей части относится именно к этой эпохе.

«Королевская собственность», «Питер Симпль», «Яков Верный», «Мичман Изи», «Иафет, отыскивающий своего отца», «Многосказочный паша», «Корабль-призрак», «Персиваль Кин», «Пират», «Канадские поселенцы», «Маленький дикарь» и др. — с восторгом читались взрослыми и детьми. Первых привлекало умение автора рассказывать, живость, ясность, содержательность романов и повестей бывалого моряка, вторых — всегда интересовали заманчивые приключения, которыми изобилует большая часть произведений капитана Марриэта.

Особенный успех приобрел «Питер Симпль». Король Вильям IV, прочтя его, был в таком восторге от этого романа, что выразил желание видеть его автора.

Рассказывают, что когда Марриэт, явившийся в Сэнт-Джемский дворец, ожидал своей аудиенции в приемной, Вильям IV вышел и, заметив его, спросил, кто это. Капитан Марриэт услышал этот вопрос и ответил на него, обратившись к камердинеру: «Скажите Его Величеству, что я — Питер Симпль». После этого король подошел к Марриэту и оказал ему любезный прием.

Слава автора «Питера Симпля» скоро распространилась за пределами Англии.

Произведения Марриэта были переведены на немецкий, французский и другие языки; некоторые романы выдержали по несколько изданий.

В России Марриэт появился первый раз в 1837 году, когда был переведен по-русски его «Франк Мильдмей». Переводчик его, моряк, в предисловии к своему труду говорил: «Морские романы капитана Марриэта принадлежат к новейшим произведениям английской литературы… Особенное достоинство их состоит в том, что они заключают в себе верность морских обстоятельств и сцен, знакомят с разными подробностями, порядками и обыкновениями, встречаемыми в Английском флоте»… Вслед за тем переводы лучших романов Марриэта печатались в таких известных журналах, как «Библиотека для Чтения», «Современник» и некоторых других, и выходили отдельными изданиями. Марриэт сразу завоевал себе любовь у нас, несмотря на то, что в то время был в большом ходу Купер. Наши деды и отцы зачитывались Марриэтом… Значительно позже он вместе с Вальтер Скоттом, Купером, Майн Ридом, Эмаром стал достоянием нашего молодого поколения. Столь популярные среди английского юношества романы Марриэта почему-то явились тогда у нас и в нескольких детских переделках. Автор «Питера Симпля», «Королевской собственности», «Маленького дикаря», «Персиваля Кина», «Канадских поселенцев» — необыкновенно популярен в России; все старые издания его романов давно уже распроданы, и большой спрос на его произведения ограничивается всего лишь тремя или четырьмя имеющимися в продаже романами. Несмотря на такую любовь и популярность, какими пользуется у нас капитан Марриэт, многие его вещи еще не переведены по-русски, и у нас до сих пор еще не было полного собрания его сочинений.

Имя капитана Марриэта мы знаем с золотой поры детства и отрочества, мы привыкли к нему так же, как к имени Фенимора Купера. Тем не менее многие ли знают, кто такой был Марриэт? А биография его почти совершенно неизвестна русскому читателю.

Фредерик Марриэт родился 10 июля 1792 г. в Лондоне. Он был вторым сыном Джозефа Марриэта, эсквайра из Уимбльдон-Хауз, в графстве Суррей, коммерсанта, члена Парламента от Сандвича и писателя-экономиста, семья которого была огромна и состояла из пятнадцати человек детей. Отец будущего романиста представлял собою выдающуюся личность. Это был человек умный и талантливый; будучи выдающимся вест-индским купцом и колониальным агентом на о. Гренаде, он занимался, помимо торговли, и литературой; его политико-экономические и публицистические сочинения имели немалый успех в публике, и большая часть их раскупалась нарасхват, не принося, однако, особенных выгод их автору. Джозеф Марриэт стяжал славу известного политэконома Англии. Кроме того, это был человек в высшей степени добрый, благородный, великодушный, никому не отказывавший в денежной помощи, что нередко препятствовало улучшению его собственного благосостояния. Он отличался такою скромностью, что отказался от титула баронета, который был предложен ему за его заслуги на пользу отечества.

Такой отец дал добрую основу характеру сына, и от отца Фредерик Марриэт унаследовал много хороших качеств. Еще в очень молодых летах он выказал редкое самоотвержение, бросившись однажды в воду для спасения двух утопавших матросов; он рисковал жизнью, так как течение в том месте было чрезвычайно сильно; мало того, он при этом явил пример особенного великодушия, ибо один из утопавших был его лютый враг. Самоотвержение Фредерик Марриэт проявлял не раз и впоследствии, когда служил во флоте. Выйдя в люди и сделавшись самостоятельным, Марриэт, подобно отцу, также был другом и покровителем угнетенных, защитником прав и преимуществ простого народа. В его среде капитан Марриэт пользовался огромной любовью. Матросы и рабочие, служившие под его начальством, прямо боготворили его; он, как отец о детях, заботился о своих подчиненных, брал на свое попечение осиротевшие семьи матросов, не давал в обиду слабых, порочных же старался исправить не наказанием, а своим благотворным влиянием. Наконец, от отца Марриэт унаследовал также трудолюбие и талантливость, которая сделала его писателем и помогла ему прославиться.

Мать романиста, Шарлотта Гейер — дочь американского лойялиста (т. е. жителя английских колоний, оставшегося верным метрополии во время их восстания), много пострадавшего за свою верность Британской короне.

Фамилия писателя ведет свое происхождение от сэра Томаса Марриата (Marriatte, теперь она по-английски пишется: Marryat), протестанта родом из Нормандии, бывшего офицером в Гугенотской армии, предводимой адмиралом Колиньи. Томас Марриат чудом уцелел после резни в Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 г. и бежал в Англию, где поселился и положил начало своему роду.

Таким образом, в жилах Фредерика Марриэта течет французская кровь; она сказывается и в живом характере его произведений.

С самых ранних лет Фредерик обнаружил необыкновенную понятливость, удивительную память и особенную подвижность. Он отличался веселым характером, остроумием, резвостью и большой изобретательностью на всякого рода проделки.

Первоначальное образование получил он в школе, которая находилась в местности, непосредственно прилегавшей к Лондону, затем был отправлен для изучения греческого и латинского языков в Классическое училище (Classical school), в Пондэрс-Энде, одном из предместий столицы. Училище это содержал некий мистер Фриман. Пребывание в нем описано с большим сарказмом в романе «Морской офицер — Франк Мильдмей». Занятия у мистера Фримана Марриэт характеризует такими словами героя этого романа: «Меня отправили в училище для изучения греческого и латинского языков, которое достигается различными путями. Одни наставники следуют правилу suaviter in modo, но мой учитель предпочитал fortiter in re, и, как говаривал боцман, „побуждением“ толстой суковатой палки вбивал в наши головы познания точно так, как конопатчик вколачивал пеньку в корабельные пазы. Под руководством такого наставника мы делали удивительные успехи. Так как способности мои были несравненно лучше большой части моих соучеников, то я редко принимал на себя труд учить урок свой до начала класса, и поэтому „учительское благословение“, как мы называли его, часто снисходило на смиренную мою голову, но я считал это безделицей, ибо был довольно горд, чтобы пребывать в мире с равными себе, и довольно ленив, чтобы заниматься более».

Несомненно, что заведение мистера Фримана принесло много зла будущему писателю; режим этого училища развивал в детях дурные стороны характера, создавал обстановку, благоприятную для всяких проделок и шалостей. «Жестокое со мной обращение этих людей — говорится в „Мильдмее“ — до того погубило мою нравственность, что те страсти, которые, при обращении искусном и нежном, никогда не были мне известны или оставались бы спящими, теперь восстали в полной и убийственной своей деятельности: я поступил в училище мальчиком с добрым сердцем, а оставлял его дикарем. „ Юный Марриэт два раза пытался убежать из училища от несправедливого обращения с ним. Насколько скверное впечатление произвело на Марриэта время, проведенное в Пондэрс-Энде, можно судить по тому, что много лет спустя, уже в возрасте тридцати с лишним лет, он не мог равнодушно вспомнить об этом времени, когда писал свою первую вещь „Франка Мильдмея“: «Кто тот глупец, который сказал, что самое счастливое время нашей жизни есть время, проведенное нами в училище? — говорит Марриэт устами героя. — Как ни была бурна жизнь моя, но при всем том самая худшая ее часть принадлежит времени, проведенному в училище; и никогда впечатления, произведенные на рассудок мой в последующие годы примерами всякого рода пороков, не принесли мне столько вреда, сколько постыдное обращение и дурные примеры, встреченные мною в училище“.

«Классическое училище» сыграло большую роль в жизни Марриэта; там впервые зародилась в его голове мысль о поступлении на морскую службу. Случилось так, что в заведение м-ра Фримана завернул для свидания с братом и прежними товарищами один моряк, родом из Ост-Индии, туземец, который был ранее исключен из заведения за то, что проделал над головой его содержателя и учителя то же самое, что тот проделывал над головами учеников, и при том его же собственной «суковатой палкой». Марриэт заставил его рассказывать о морской службе; особенно привлекательного ничего не было в этих рассказах моряка-индуса, но, как говорит впоследствии романист: «Я узнал, что на корабле не было учителя, и что мичману шла чарка вина каждый день. Военное судно и виселица, как говорится у нас, в Англии, ни от кого не отказываются; и так как последние происшествия (здесь речь идет о крупной шалости юного Марриэта) родили и во мне какое-то сильное предчувствие, что если я не пойду добровольно на одно, то, вероятно, принужден буду идти на другую; поэтому из двух предстоявших мне зол я выбрал меньшее и, решившись вступить на блистательное поприще, вскоре сообщил мое желание родителям».

С той поры, как он стал думать о карьере моряка, он старался делать все, чтобы его исключили из училища. Отец принужден был забрать, наконец, Фредерика из Пондэрс-Энда. Мальчику взяли учителя математики, под руководством которого он занимался дома один год. Он постоянно грезил о путешествии, море было предметом его постоянных мечтаний, и однажды он бежал из родительского дома, конечно, так же неудачно, как и из училища. После этого отец должен был уступить просьбам сына, желавшего сделаться моряком. Сначала ему предлагали выбрать любое училище, а потом окончить курс в университете, если он оставит свое намерение, но «жребий был брошен, — говорит автор „Мильдмея“, и меня стали приготовлять к отправлению на службу».

Фредерику Марриэту было 14 лет, когда он был 23 сентября 1806 г. зачислен мичманом на фрегат «Impйrieuse», отправлявшийся под командою знаменитого лорда Кокрэна в Средиземное море, где постоянно происходили сражения, так как война с Францией была тогда в полном разгаре. Лорду Кокрэну приказано было всячески вредить французской торговле, задерживать французские корабли и не допускать их до места назначения.

Во время службы под командой знаменитого моряка, которая продолжалась три года, юный Марриэт принял участие более чем в пятидесяти схватках, в которых было взято, как приз, много военных и купеческих судов у берегов Франции и в Средиземном море. В одном случае фрегат «Impйrieuse» гнался за неприятельским судном в Аркассонской губе, но оно успело укрыться под батареей берегового укрепления, тогда лорд Кокрэн приказал напасть на него на шлюпках, как выражаются моряки «вырезать» это судно (to cut out), и Марриэт был также в абордажной партии, сопровождая ее начальника, старшего лейтенанта фрегата. Под сильным неприятельском огнем подгребли шлюпки к судну, и атакующие начали взбираться на него. Первою пристала та, на которой находились начальник отряда и Марриэт. Она понесла большой урон; несмотря на это старший лейтенант прыгнул на борт неприятельского судна. Марриэт следовал за ним, но лишь только лейтенант соскочил с трапа на палубу, как был сражен тринадцатью мушкетными пулями; он задом упал на Марриэта, сбил его с ног и придавил своим телом, и прежде, чем Марриэт мог освободиться из этого положения, он был затоптан ногами и почти придушен своими сослуживцами, которые, горя желанием завладеть призом и отомстить за своего начальника, ринулись на неприятеля с непобедимой храбростью. «Меня считали убитым, — говорит Марриэт, — и обходились со мной точно так; потому что бедное тело мое было употреблено вместо ступеньки для схода, когда трап был изломан. Я лежал на этом месте в обмороке от давления и почти задушенный кровью моего храброго предводителя, на груди которого лежало лицо мое, а рука была завернута на затылок, дабы сколько-нибудь предохранить череп от подошв своих храбрецов и неприятельских сабель».

Когда завладели призом и стали осматривать убитых и раненых, то Марриэта причислили к первым, так как он продолжал находиться в состоянии оцепенения, и положили между двух пушек около старшего лейтенанта и других мертвых тел, участь которых ожидала и его. Свежий ветерок, подувавший с моря, несколько оживил его, но из своего состояния одурения Марриэт был пробужден громкими криками: «ура! „ и поздравлений победителям, которыми встретили с фрегата пришедший к нему приз. На захваченное судно немедленно была прислана шлюпка с лекарем и его помощниками для осмотра убитых и оказания помощи раненым; на этой шлюпке приехал и один мичман, который был в большой вражде в Марриэтом (этот мичман фигурирует в романе «Мильдмей“ под именем Мурфи). Он не был в абордажной партии и, видя своего ненавистного товарища считаемым за мертвого, с пренебрежением толкнул его ногой, говоря при этом:

«Вот молодой петух, переставший уже петь! Но право мне удивительно, как этот малый надул виселицу!» («Here is a young cock that has done crowing! Well, for a wonder, this chap has cheated the gallows!»).

Это приветствие с его лестным замечанием, произнесенное голосом врага, моментально вдохнуло почти уже угасшую силу в неподвижно лежавшего Марриэта, который слабым голосом крикнул ему: — «Ты лжешь!» И этот неожиданный ответ, несмотря на печальную обстановку вокруг, вызвал у присутствовавших при этой сцене громкий взрыв хохота. После чего Марриэт был отправлен на фрегат и долго оставался опасно болен, а над его врагом, мичманом, товарищи порядком смеялись, что он одним только своим голосом спас жизнь своего злейшего врага.

В скором времени случай дал возможность Марриэту выказать редкое великодушие по отношению к своему «спасителю» и при том с риском для собственной жизни. Однажды, когда их судно стояло в гавани острова Мальты, ночью, этот мичман — сын знаменитого английского публициста Вильяма Коббета, а по роману — Мурфи — упал за борт и именно в то время, когда все шлюпки были уже подняты на корабль; он не умел плавать и, наверное, утонул бы, если бы Марриэт не прыгнул за ним в воду и не удержал бы его на поверхности до тех пор, пока не спустили шлюпку им на помощь. За этот отважный и человечный поступок Марриэт получил о себе аттестат от командира судна, лорда Кокрэна.

Судно, на котором плавал Марриэт, сначала крейсировало у западных берегов Франции, с 1806 по 1808 г., в течение которых произошли два рассказанных случая, затем в испанских водах Атлантического океана и в Средиземном море. Фрегат «Impйrieuse» более других английских судов участвовал в освобождении Испании, когда французская армия вступила в эту страну; на его обязанности лежало нести десантную службу на с.-в. берегу: станция фрегата была у Барселоны. Десантные отряды помогали испанским партизанам, гверильясам, препятствовать операциям французской армии в Каталонии, что заключалось в нападении на неприятельский конвой с провиантом по дороге от Барселоны до Героны, лежавшей по морскому берегу, и уничтожении приморских укреплений, которыми завладел неприятель. Марриэт участвовал в этих десантах много раз. Это была трудная и опасная служба, во время которой он был дважды ранен и в третий раз получил опять поранение при защите замка Тринидад (Св. Троицы). Фрегат «Impйrieuse» был послан оказать помощь испанцам при защите ими важной крепости Росаса в Каталонии. Замок Тринидад принадлежал к ней и был опасным пунктом; его взятие повлекло бы за собой падение главного укрепления. Он был сильно разрушен бомбардировкой, и английский отряд, составлявший часть его гарнизона, оставил замок, как негодный для защиты. Видя это, лорд Кокрэн взял партию офицеров и матросов, в которой находился Марриэт, сам вызвавшийся идти с десантом, отправился на берег и защищал несколько дней укрепление, пока испанцы не сдали главную крепость, несмотря на то, что тем временем замок продолжал держаться, представляя развалины и будучи атакован отборным неприятельским войском. После сдачи Росаса отважные моряки принуждены были поспешно вернуться на фрегат.

В конце следующего года Марриэт принимал участие в захвате гавани Кадикса, после короткой схватки с неприятельскими батареями, двух казенных и двенадцати купеческих судов, нагруженных пшеницей для гарнизона Барселоны. Ранее этого дела, когда лорд Кокрэн в ночь на 11 апреля 1809 года предпринял атаку французского флота в Бискайском заливе взрывными судами, так называемыми «брандерами» Марриэт находился на одном из них, исполняя весьма опасное поручение. За свою доблесть в этом деле он получил похвальный отзыв от командира брандерной экспедиции, капитана Ури Джонсона, который кроме того довел и до сведения адмиралтейства о его отличном поведении.

После 1809 г. окончилась служба Марриэта на фрегате «Impйrieuse», и командир его лорд Кокрэн в своих донесениях начальству отозвался с большой похвалой о всей служебной деятельности молодого моряка на Средиземном море.

Морская жизнь увлекала его; разные опасности и лишения, сопряженные с нею, закаляли его и еще больше раззадоривали его. Марриэту хотелось только отправиться куда-нибудь подальше. В нескольких случаях он совершил замечательные подвиги редкого самоотвержения. Немало моряков обязано ему спасением своей жизни.

Плавая на судне «Centaur» (Центавр) в сентябре 1810 г., во время крейсирования у Тулона, он прыгнул через борт и спас жизнь одного моряка, по имени Джон Маубрей, который упал в воду с самой высокой мачты. Другой раз Марриэт, поступая таким же образом, был на волосок от ужасной гибели. Это произошло в 1811 г., когда судно его шло на соединение с фрегатом «Эол» в С. Америку, к Бермудским островам. Он перепрыгнул опять через борт и старался спасти моряка Джона Уокера, однако, этого сделать ему так и не удалось… Вот как рассказывает о том сам Марриэт. «Один из фор-марсовых, доставая воду с русленей, упал за борт; моментально была сделана тревога, и корабль привели в дрейф. Я побежал на корму и, видя, что упавший не может плавать, прыгнул через борт спасать его. Вышина, с какой я бросился, заставила меня глубоко погрузиться в воду, и когда я вынырнул, то увидел одну руку человека и поплыл к ней; но, о Боже! Каков был мой ужас, когда я увидел себя посреди его крови. Я сейчас догадался, что акула схватила его; я каждую секунду ожидал себе подобной участи и удивляюсь, как не утонул от страха. Корабль, шедший в то время со скоростью по шести или по семи узлов (морских миль в час), удалился на довольно большое расстояние; я считал уже себя погибшим, потерялся и лишился сил при внезапном приближении страшной и, как полагал, неизбежной смерти; однако немедленно образумился и, мне кажется, в течение нескольких минут припомнил себе все свои проступки за пять лет. Я молился усердно и обещал исправиться, если Богу будет угодно спасти меня. Молитва моя была услышана, и одно только Провидение избавило меня от челюстей рыбы. Я был уже с милю от корабля, когда шлюпка пришла меня взять; возвращаясь обратно, мы увидели у самой кормы судна трех огромных акул, которые, вероятно, схватили несчастного моряка и, погнавшись за другой добычей, оставили меня».

Во время службы на «Эоле» Марриэт спас жизнь, в этом случае юнги, таким же образом: прыгнув через борт. Но особенно замечательный подвиг он совершил, плавая на том же судне, когда оно испытало ужасный шторм у берегов Малабарского мыса, 30 сентября 1811 года. Марриэт выказал прямо редкую отвагу, участвуя в спасении корабля, который не погиб, благодаря именно тому поступку, на какой он решился. Ураган был редкий: «он налетел с неожиданной и ужасной силой, удивившей самых старых и опытных моряков между нами, — говорит Марриэт; — произведенный им шум и опустошения были невероятны… На „Эоле“ его бизань-мачта и фор— и грот-стеньги были сломлены страшными порывами ветра и повалены за борт. Шум ветра был так силен, что никто не слышал падения мачты, и узнали об этом только увидя стержень ее, переломленный пополам, подобно моркови». Фрегат накренился и лежал на боку. Вода залила нижние части корабля. «Казалось, все судно хочет опрокинуться в яростные пучины, — говорит далее автор „Франка Мильдмея“, — между тем, как огромные массы воды, вздымаемые силой ветра, переливались через него и заливали палубы; к несчастью, мы не имели времени закупорить люки, и прежде чем исполнили это, нижняя палуба была уже до половины залита водой; нельзя было слышать ничьего голоса, и никакие приказания не отдавались; вся дисциплина прекратилась; все сделались равны между собой; капитан и гальюнщик ухватились за одну и ту же веревку для спасения». Фор и грот мачты еще стояли; наверху их нависли там и сям обломки их вооружения, которые тянули судно на сторону. «Освободиться от этой огромной тяжести могли только желать, — продолжает Марриэт, но не ожидать. Эта тяжесть могла к конце концов под напором ветра повалить мачту и она раздробила бы тогда собою борт фрегата. Необходимо было обрубить „крушение“ (т. е. обломки рей и верхних частей мачты с их принадлежностями), но не было ни одного человека, который решился бы по предложению капитана отправиться наверх и обрубить исковерканные обломки грот-стеньги и грот-рею, висевшую стоймя вместе с обрушившимися и оставшимися на ней марса-реей и стеньгой. Это была мертвая и безумная пауза; между тем, как ураган, казалось, еще больше увеличивал свою жестокость», — так рассказывает капитан Марриэт, который, обождав несколько секунд, не вызовется ли кто-нибудь на это отважное дело, но, видя, что никто не осмеливается этого исполнить из всей лихой и бесстрашной команды фрегата, сам решился обрубить грозный балласт. — «Схвативши острый топор, я сделал знак капитану, — описывает Марриэт свой бесстрашный поступок, — что попытаюсь обрубить крушение, пусть идет за мной, кто решится. Я взял на наветренные ванты, и пять или шесть отважных матросов последовали за мной, потому что матросы редко отказываются следовать, когда видят, что офицер прокладывает им дорогу. Хлестание снастей едва не выкинуло нас за борт и впутывало нас в крушение. Мы принуждены были охватывать ванты руками и ногами; капитан, офицеры и команда смотрели на наши движения с беспокойством и не переводя дыхания от опасения за нашу жизнь и ободряли нас при каждом ударе топора. Опасность, казалось, миновала когда мы достигли марса, где имели на что ступить ногою. Мы разделили между собою работу: одни обрубали талрепы стень-вант, а я бейфуты и борг грота-реи. Сильный треск сопровождал каждый могучий удар топора, и наконец, все страшное крушение повалилось за борт на левую сторону. Судно немедленно почувствовало облегчение, выпрямилось, и мы сошли вниз среди ура, восклицаний, поздравлений и, могу сказать, слёз благодарности большей части моих сослуживцев. Работа сделалась потом легче; ветер стихал каждую минуту; обломки были постепенно совсем очищены, и мы забыли наши страхи и заботы».

За этот геройский подвиг командир судна, лорд Джемс Тауншенд, выдал Марриэту свидетельство (certificate) в котором он так говорил о его действиях: — «Он выказал столько мужества, неустрашимости и твердости, что заслуживает самой горячей похвалы».

В 1812 г. Марриэт получил производство в следующий чин, лейтенанта, и на другой год был назначен на судно «l'Espiиgle» 1, которым командовал капитан Дж. Тэйлор, и которое отправлялось в Вест-Индию. Служа на этом судне, Марриэт еще раз подвергал риску свою жизнь, спасая матроса Джэкоба Смолля, который упал за борт в бушующее море, но потерпел неудачу, так как по вине капитана корабля своевременно не была послана ему шлюпка на помощь. Марриэт несколько времени поддерживал утопавшего и вместе с ним начал идти ко дну. «Я и сам, — описывает он этот случай в „Мильдмее“, — ушел с ним так глубоко, что вода сделалась темна над моей головой; я ударил его коленями в плечи и, отдохнувши немного от напряжения при сопротивлении, вынырнул на поверхность воды, но совершенно ослабел и не мог плавать ни полминуты». Марриэт в этот момент находился более, чем в полутора милях от судна, когда подошла шлюпка и взяла его. Помощь была умышленно не подана вовремя. Командир брига «l'Espiиgle» был жестокий и глупый человек; одно из его неумелых приказаний стоило жизни двум матросам (второго из них пытался спасти Марриэт): «потерявши двух человек через свое безрассудное распоряжение, он хотел прибавить рассчитанную гибель третьего — говорится в „Франке Мильдмее“, — дабы избавить себя от готовившегося ему наказания», ибо Марриэт, которого «надежда спасти несчастную жертву бесчеловечия и глупости капитана» заставила броситься в море, хотя он и «чувствовал, что поступает почти как самоубийца», намеревался довести до сведения адмирала о жестоком поведении своего командира и ходатайствовать о предании его военному суду. Капитан Тэйлор очень характерно описан в романе, где его называют «капитаном Флюгаркой». Случай избавил Марриэта от службы на бриге: выходя однажды на берег, он упал между шлюпкой и пристанью; от внезапного сотрясения у него лопнул небольшой кровеносный сосуд в груди, и Марриэт остался в Вест-Индии лежать больным в госпитале, так как повреждение само по себе «было бы неважно, но в том жарком климате требовало ухода» Шесть месяцев пробыл он там, на острове Нью-Провиденс. После этого случая он вернулся на родину и получил отпуск, как инвалид. Однако возвращение его в Англию сопровождалось целым рядом приключений. Один из английских фрегатов однажды пришел к острову, и командир судна согласился взять на него Марриэта, чтобы передать потом на корабль, идущий на родину; по дороге они захватили американское судно (тогда как раз происходила вторая война между Соединенными Штатами и Англией), и капитан фрегата предложил Марриэту начальство над этим призом, предоставляя отправиться на нем прямо в Англию, но захваченное судно было прорублено матросами и начало тонуть. Пришлось пересесть на шлюпку, в которую сел и командир американского приза, и направить свой путь к ближайшим берегам Южной Америки; вскоре им повстречался американский приватирный бриг, который забрал всю немногочисленную компанию к себе и тем спас их от угрожавшей им гибели на утлом шлюпе в волнах Атлантического океана. Приватир шел к мысу Доброй Надежды. В африканских водах он был взят, как призовое судно, встретившимся английским фрегатом, и Марриэт опять очутился на родном корабле, который, запасшись на мысе Доброй Надежды провизией, пришел затем в Спитхед, обычную стоянку судов британского флота.

Впрочем, дома Марриэт оставался недолго; уже в январе 1814 года он был назначен на фрегат «Ньюкэстль», готовившийся к отплытию к берегам Северной Америки на театр военных действий. Судну было поручено захватить четыре неприятельских корабля у Нового Орлеана, что оно и исполнило с небольшими потерями. В поисках американской эскадры фрегат безуспешно крейсировал у берегов Африки. На одной из стоянок Марриэт, которого личные дела требовали на родину, пересел на невольничье судно, готовое идти в Англию, или, как он его назвал «Плавающую тюрьму» и отправился с ним домой. До отплытия ему пришлось несколько дней пробыть на Гвинейском берегу. Это пребывание среди чернокожих дало Марриэту много впечатлений для его будущего романа «Уильмот или африканские сцены».

По возвращении домой, около 1815 года, Марриэт женился на мисс Катерине Шэрп, дочери сэра Стивена Шерпа, бывшего поверенного в делах Великобританского посольства при Российском дворе. Женитьба и была причиной быстрого возвращения отважного моряка из Африки. Он давно питал нежное чувство к мисс Катерине, только родители обоих влюбленных откладывали свадьбу до получения Марриэтом определенного положения по службе. Вскоре после этого он снова ушел весь в морскую жизнь, начав ряд плаваний, на этот раз сам будучи командиром судна «Beaver». В 1818 году он изобрел спасательную лодку, которая была очень одобрена «Королевским Человеколюбивым обществом» (Royal Humane Society), и получил от него золотую медаль и вместе с тем благодарственный отзыв, составленный в теплых выражениях, за свои подвиги спасания человеческих жизней.

Командуя в 1820 году шлюпом «Beacon», Марриэт прибыл с ним на остров св. Елены. Он находился там и в самый день кончины Наполеона I. Губернатор острова, запятнавший себя жестоким обращением с царственным узником, «знаменитый» генерал-майор Гудсон Ло, дозволил Марриэту снять портрет с покойного императора, и этот портрет считается одним из самых удачнейших. Променяв свой шлюп на другой, называвшийся «Roserio», Марриэт отвез на нем на родину копии официальных донесений, извещавших о смерти Наполеона.

В марте 1823 года лейтенант Марриэт принял на себя командование кораблем «Larne», отплывавшим в Ост-Индию; и на этот раз он отправился в сопровождении жены и сына. Он продолжал служить там до войны с Бирмою в 1824 году, когда был сделан старшим офицером морских сил, действовавших в Индо-Китае, и при том ему были по приказу начальника эскадры, коммодора Гранта, даны большие полномочия. Капитан Марриэт весьма отличился на этом посту, он умело и ревностно исполнял возлагаемые на него поручения, производя военные действия со стороны моря против мелких туземных государств, на которые тогда распадалась Бирма. Он со своего судна «Larne» руководил атакой Рангуна, ее столицы, участвовал в морских операциях в Аве; далее он ездил в Индию, посетил Генанг и Калькутту, и по возвращении оттуда в Рангун в конце 1824 года, Марриэт отправился в морскую экспедицию вместе с знаменитым английским моряком, сэром Робертом Сэлем, для занятия территории Бассейна. После успешного выполнения своих обязанностей в этом опасном деле Марриэт был назначен командовать кораблем «Tees», который доставил его в Англию. Он был очень рад этому случаю, так как климат той местности оказывал вредное влияние на здоровье его и его семьи.

Марриэт получил много благодарностей от высших властей за свою службу в южной Азии: два раза от генерал-губернатора Индии, три благодарственных письма от главнокомандующего, сэра Арчибальда Кэмпбеля и еще от других лиц.

В 1825 году «Королевское Человеколюбивое общество», уже раз удостоившее Марриэта награды за изобретенную им «спасательную лодку», даровало ему золотую медаль за его самоотверженные и человечные поступки, за подвиги спасения жизни многим людям.

Капитан Марриэт был не только выдающийся по своим достоинствам морской офицер, — храбрый, находчивый, отлично знавший свою службу и гуманный со своими подчиненными, — он был образованный и развитой моряк, превосходно понимавший достоинства и недостатки современного ему морского дела. Многие порядки, практиковавшиеся в английском флоте, искренно возмущали его. Мы нередко встретим в романах Марриэта, как, напр., «Королевская собственность», «Питер Симпль», «Франк Мильдмей», немало места, где он высказывает свое негодование по поводу этого. В 1822 году капитан Марриэт написал книгу под заглавием: «Мысли об уничтожении нынешней системы насильственного набора на морскую службу» («Suggestions for the abolition of the present system of impressment in the naval service»), в которой ратовал за отмену этого способа рекрутского набора в английском флоте, указывая на множество злоупотреблений, допускавшихся при нем, и между прочим на незаконный обычай, практиковавшийся в Вест-Индской компании, брать на торговые суда молодых рекрутов (apprentices) вместо одних только нанятых на места матросов, жителей Вест-Индии. За некоторыми исключениями соображения Марриэта были приняты великобританским правительством. Однако впоследствии эта книга, подсказанная чувством гуманности и горячей любви к родине, была поставлена в вину Марриэту… И кем же? Собственным королем! С сокрушением сердца английские биографы писателя передают следующий рассказ о своем короле. Это было вскоре после упомянутой выше в нашем очерке сцены, когда Вильям IV ласково принял Марриэта, как автора «Питера Симпля». Один из виднейших членов правительства был у короля и просил разрешения для капитана Марриэта носить знак отличия, пожалованный ему королем Франции, и ходатайствовал, если не о дальнейшем повышении капитана, то хотя бы о какой-нибудь несколько высшей награде тому, кто так долго и ревностно служил своей родине. Первая просьба была уважена, как это само собой разумеется; что же касается до второй, то король сказал сановнику: «Вы лучше меня знаете его заслуги; дайте ему, что вам угодно». Министр откланялся и повернулся уже к выходу, когда король окликнул его, со словами: — «Марриэт! Марриэт! Кстати, это не тот ли человек, который написал книгу против насильственного набора матросов?» — «Тот самый, ваше величество», — ответил министр. — «В таком случае, ему не надо ордена, и ничего ему не будет», — сказал король.

Такое суровое решение главы государства странно видеть именно по отношению к тому, кто так близко, как Марриэт, принимал к сердцу честь и лучшие интересы своего звания и так много заботился о поддержании их. Он нашел достойную оценку, как моряк, в отзывах своего начальства. Знаменитый английский адмирал лорд Кокрэн, — впоследствии граф Дэндональд, — в одном из последних своих писем так говорил о нем: «Он был честен, храбр, ревностен, умен, а равно внимателен, но в то же время проворен в исполнении своих обязанностей».

В течение 1828 — 1830 гг. Марриэт командовал судном «Ariadne», на котором плавал в Ламаншском проливе и у западного берега Исландии. В то время была пора затишья на политическом горизонте. Английское правительство не вело больше ни с кем войны, и судно «Ariadne» крейсировало без особенного дела вдоль берегов. Вдали от опасностей войны и дальнего плавания Марриэт мог спокойно вспомнить все, что он пережил, переиспытал за долгие годы своей службы на корабле. Перед ними развернулась яркая картина славного прошлого: замечательные подвиги, удивительные приключения, множество знаменитых людей, которых он перевидал на своем веку, долголетняя борьба на море с владычеством Наполеона… путешествия чуть ли не по всем частям света… — все встало перед ним, все сплеталось в одну увлекательную и чудесную повесть…

В 1829 году появился в свет роман «Морской офицер или Франк Мильдмей». Он возник в капитанской каюте «Ariadne». Этот первый литературный опыт доблестного моряка был скорее дневником его жизни, чем настоящим романом, продуктом творческого воображения, которое всегда преобладает перед действительностью у большинства писателей; Марриэт просто, без прикрас и преувеличений, рассказал в «Мильдмее», как он сам сделался морским офицером, свою жизнь и приключения со школьной скамьи до женитьбы — самый интересный период его службы во флоте, когда ему пришлось принимать деятельное участие под начальством лорда Кокрэна в знаменитой морской войне с Францией, а затем крейсировать в американских водах, в Вест-Индии, и плавать у берегов Африки.

Успех «Франка Мильдмея» — повести жизни молодого моряка — превзошел все ожидания его автора. Прием, оказанный роману публикой и критикой, а также наслаждение творчества подействовали весьма ободряюще на Марриэта и побудили деятельного капитана продолжать занятия литературой и приняться за вторую вещь. В следующем 1830 году из под его пера вышел новый роман «Королевская собственность» (The King's Own), который не менее, если не больше, первого понравился всем. Весьма увлекательное по сюжету второе произведение моряка-писателя было уже в полном смысле слова романом с преобладанием творческого вымысла; здесь Марриэт выступил как романист, во всеоружии своего таланта.

В тот же год капитан Марриэт, правда, не без сожаления, оставил морскую службу. Этого требовали, с одной стороны, его новое призвание, а с другой — его семейные дела. Дети его подрастали, и присутствие отца в доме стало необходимым. Оставив службу, капитан Марриэт купил имение в графстве Норфольк и, поселившись в нем с семьею, занялся воспитанием детей. Однако тихая деревенская жизнь, отсутствие людей, кружка знакомых, к которым он привык, тяготили Марриэта, любившего быть на людях, разнообразие и смену впечатлений и имевшего от природы живой, экспансивный характер. Он сдал имение в аренду и поселился в Лондоне. Средств к жизни у него было немного для столицы, и он решил всецело отдаться литературному труду. После второго романа Марриэту было предложено сотрудничество в одном из наиболее распространенных лондонских журналов «The Mйtropolitain Magazine» («Столичное Обозрение»). Получив это предложение, Марриэт принялся за работу, как говорит один из его английских биографов, «с настойчивостью и рвением, с каким он брался за все свои предприятия». Он с удивительною легкостью писал свои интересные романы. Через три года после «Королевской собственности», когда Марриэт был уже издателем этого журнала (с 1832 — 1836 г.), появились в течение одного года друг за другом: «Питер Симпль» и «Яков Верный», которые считаются самими лучшими из его произведений. За ними быстро последовали: «Служба на купеческом судне» или «Ньютон Форстер»; «Многосказочный Паша»; «Иафет в поисках отца»; «Мичман Изи»; «Три яхты»; «Браконьер»; «Корабль-призрак»; «Приключения Собаки»; «Персиваль Кин»; «Пират»; «Сто лет назад»;

«Приключения в Африке»; «Канадские поселенцы»; «Приключения Виолэ»; «Валерия»… Некоторые из них сначала печатались в «Mйtropolitain Magazine». В продолжение более чем десяти лет плодовитый романист ежегодно дарил публике, если не два-три, то, по крайней мере, хоть один роман.

Все эти произведения получили огромное распространение и приобрели необыкновенную популярность в Европе и Сев. Америке. Они снискали их автору большую известность не только в его отечестве, где его имя давно сделалось хорошо известным, благодаря тем услугам, которые он оказал морскому делу и родине. Кто только в Англии не знал Марриэта за одного из самых умных, образованных и предприимчивых моряков! В разгаре своей славы романиста, капитан Марриэт продолжал входить в интересы морской службы: он опубликовал в 1837 году замечательный «Устав о судовых сигналах» («A code of signals for the use of vessels employed in the merchant service»), который нашел широкое применение в королевском и частном торговом флоте в Англии и других странах. Эта книга была переведена на французский, итальянский и голландский языки. Марриэт получил дважды благодарность за это замечательное изобретение от общества судовладельцев («the Shipowner's Society») и в 1840 году золотой крест Почетного Легиона от французского короля Луи Филиппа, который обратил особенное внимание на «устав», когда его перевели во Франции.

В Лондоне капитан Марриэт был одною из самых известнейших личностей; круг знакомства моряка-писателя был весьма обширен. Почти все известные писатели и журналисты считали долгом засвидетельствовать автору «Питера Симпля» свое почтение. В его доме устраивались литературные чтения, он был полон всевозможных редкостей, вывезенных из разных стран света, начиная с большой статуи одного из индусских королей, изваянной из золота, унизанной драгоценными каменьями удивительной величины, и кончая шкурами самых диковинных зверей; кроме того, капитан рассказывал мастерски, умел до слез насмешить слушателей, так что многие добивались попасть к Марриэту. Когда же двое сыновей капитана выросли и, пойдя по стопам отца, сделались моряками и оставили дом родителей, последние почувствовали тоску, в особенности мать. Разлука с любимыми детьми вредно отразилась на здоровье мистрисс Марриэт, и доктора посоветовали ей уехать из Англии. Семья Марриэт уехала в Бельгию, а оттуда переехала в Швейцарию и поселилась в Лозанне. Город этот пришелся по душе жене моряка, и она на продолжительное время осталась в нем с детьми, а не любивший сидеть на одном месте капитан отправился в Северную Америку, посещение которой составляло его давнишнюю мечту. Он пробыл в Соединенных Штатах с 1837 по 1839 г., где встретил самый восторженный прием. Американцам в высшей степени нравился живой, веселый характер капитана Марриэта, который так отразился и на его произведениях, и они устроили в честь знаменитого романиста-путешественника целый ряд блистательных празднеств, делали ему постоянные овации; он был предметом всеобщего внимания в тех местностях, которые он посетил.

Вот в каких выражениях описывался его приезд в Саротогу — курортное аристократическое местечко Нью-Йорка. «Нас все более и более изумляет, — писал один американский журналист в местной газете, — то оживление, какое с некоторого времени царствует в нашем городе. На улицах необычайное веселье, раздается громкий смех, идет обмен шуток, все в праздничном настроении, на лицах улыбки, оживление — просто удивительно! Наше недоумение росло с каждым днем. Мы решительно не знали, чему приписать такой наплыв радости, но когда мы встретились с капитаном Марриэтом, мы уразумели, откуда это веселье явилось. Он заставлял нас смеяться, когда нас разделял целый океан; теперь капитан среди нас — и смеху нашему конца не будет»… В Нью-Йорке с огромнейшим успехом шла драма Марриэта «Морской волк».

Во время путешествия по Америке капитан Марриэт вел подробные записки, которые он потом издал в виде объемистой книги под заглавием «Американский дневник» («Diary in America»). Одновременно с этой книгой, изданной по возвращении в Англию, появилось и другое сочинение: «Письма Норфолькского фермера». В нем Марриэт защищал права фермеров и арендаторов, поставленных крупными помещиками, лэндлордами, в очень стеснительные условия, и убедительно доказывал всю несправедливость некоторых земледельческих законов Англии, их вред для самого же правительства.

Тогда же капитан Марриэт поселился в своем норфолькском имении, пристрастившись к деревенскому хозяйству, и жил там до конца дней своих. Здоровье его, однако, начало расстраиваться все более и более. В 1847 году погибло от кораблекрушения у берегов Африки судно «Мститель» («The Avenger») и вместе с ним старший сын Марриэта лейтенант этого судна. Гибель любимого сына окончательно сразила капитана; у него от потрясения сделался разрыв одного из кровеносных сосудов, он прохворал более года, и эта болезнь свела его в могилу. 28 июля (9 августа) 1848 г. капитана Марриэта не стало… Он был погребен по желанию, выраженному им еще задолго до кончины, на кладбище в собственном поместье. За его гробом шло много простого народу, проливавшего искренние слезы, так как капитан Марриэт был истинным другом и всегда горячо защищал всех обиженных и угнетенных…

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Спустя некоторое время после опубликования «Франка Мильдмея» Марриэт писал о нем, в своем журнале «Mйtropolitain»:

«Франк Мильдмей» был моим первым опытом, и именно это обстоятельство должно служить извинением многим его недостаткам. Книга была писана торопливо, и прежде чем она была дописана, я уже поступил на судно; мне пришлось посвящать гораздо больше забот судну, чем книге. Судно налагало всю тяготу на меня самого, а книга была отдана в другие руки и предоставлена самой себе. Как и всякое детище, которое отдается на попечение кормилиц и нянек, она чувствовала себя не очень благополучно.

Далее Марриэт упоминает о том, что его автобиографический характер, который он придал своему роману, породил среди его знакомых и среди читающей публики мнение, будто роман является ничем иным, как личным жизнеописанием автора. А так как главный герой повествования выставлен в нем далеко не в виде совершенного джентльмена, то такое мнение о книге было не особенно лестно для автора. «Я не претендую на то, — говорит по этому поводу Марриэт, — что стал теперь лучше, чем был в дни моей юности, но все же могу торжественно уверить публику, что если б я на самом деле шаг за шагом следовал карьере героя „Морского офицера“, то все же у меня нашлось бы достаточно смысла и стыда, чтобы не признаваться в этом».

К числу особенных достоинств «Франка Мильдмея» относится очень точное, верное и обстоятельное описание английского флота его времени, со всеми его порядками, правами и обычаями. Марриэт может быть поставлен в ряду самых добросовестных и точных бытописателей флота.

Перевод Р. Скаловского, лейтенанта русского флота, исполнен в 40-х годах истекшего века и в настоящее время стал библиографической редкостью. Несколько старомодный язык его превосходно передает все особенности своеобразного стиля Марриэта. Ввиду этого мы сочли вполне целесообразным оставить язык перевода в неприкосновенности, исправив лишь некоторые архаизмы и погрешности против оригинала.2

ГЛАВА I

Вот ошибки и вот плоды плохого пользования первыми днями нашей молодости в училищах и университетах, где мы часто научаемся одним только словам или преимущественно таким вещам, которых было бы лучше никогда не знать.

Мильтон.

Отец мой был джентльмен и человек с порядочным состоянием. В детские годы я был слабого сложения и хворый; но родители любили меня более прочих моих братьев и сестер; они видели, что мои духовные способности берут верх над болезненным сложением, и боялись, что никогда не доведут меня до возмужалости; однако ж я, против их ожиданий, преодолел все эти предзнаменования жалкой моей будущности и обращал на себя большое внимание своею живостью, бойкими ответами и смелостью, — качествами, которые весьма пригодились мне впоследствии на поприще жизни.

Припоминаю себя также, что я был труслив и хвастлив; но я очень часто замечал, что то, что называют трусостью в ребенке, означает только в нем более чуткое сознание опасности и следовательно есть доказательство его здравых понятий. Все мы от природы трусливы: воспитание и опытность научают нас различать действительную опасность от кажущейся; гордость научает скрывать страх, а привычка делает нас равнодушными к тому, от чего мы прежде часто убегали безнаказанно. Каждый из нас должен изучать свое ремесло, состоит ли оно в том, чтобы хладнокровно подставлять свою грудь неприятелю или смиренно тачать сапоги: один навык может сделать Гобия3 или Веллингтона.

Перейду к дням пребывания моего в училище, когда мы получаем самые сильные впечатления. Попечения превосходных родителей положили во мне основания нравственных и религиозных правил. Но, увы! С тех пор как я оставил родительский дом, ни один камень не был прибавлен к этому основанию, и даже следы бывших трудов погрязли в потоке пороков, которые грозили мне в скором времени совершенным владычеством надо мной. Случалось, иногда, что я старался сдерживать их, но сопротивление было слабо и безуспешно; иногда же я чувствовал, как уносился всей их губительной быстротою. Я был откровенен, щедр, проворен и злобен; и должен сознаться, что то, что моряки называют devil «черт» проявилось во мне в высшей степени и еще гораздо больше того скрывалось в груди моей и в мозгу. Управлявшая мною страсть, даже и в те ранние годы моей жизни, была — гордость. Сам Люцифер, если когда-нибудь он достигал семилетнего возраста, не имел ее больше, чем я. Если я приобрел на службе доброе имя, если я начальствовал, вместо того, чтобы подчиняться, то все это надо приписать одной управлявшей мною страсти. Другие часто полагали, что поступки мои происходили от гораздо лучших побуждений, но я не хочу теперь скрывать истины.

Меня отправили в училище для обучения греческому и латинскому языкам, которое достигается различными путями. Иные наставники следуют правилу suaviter in modo; но мой учитель предпочитал fortiter in re и, как говаривал наш боцман, «подстрекательством» суковатой палки вбивал в наши головы познания точно так, как конопатчик вколачивает пеньку в корабельные пазы. Под руководством такого наставника мы делали удивительные успехи; и сколько бы я их ни сделал и даже таких, которых надобно было наименее желать, мой отец не имел причины жаловаться на недостаток моего знания классиков. Так как мои способности были несравненно лучше, чем у большей части моих соучеников, то я редко принимал на себя труд учить урок до начала класса, и поэтому «учительское благословение», как мы называли его, часто снисходило на мою смиренную голову; но я считал это безделицей, ибо был в меру горд, чтобы пребывать в мире с равными себе, и достаточно ленив, чтобы не заниматься усерднее.

Если бы мой учитель был человек одинокий, время пребывания моего на его попечении могло бы принести мне пользу; но, по несчастью, как для него так и для меня, он имел сожительницу, и ее пагубные слабости ниспровергали те нравственные правила, о сохранении которых она обязана была прилагать неусыпное попечение. Эти господствовавшие у нее слабости были: недоверчивость и скупость, резко изображавшиеся в ее проницательных глазах и на остроконечном носе. Она никогда не считала нас в состоянии говорить правду, и поэтому мы никогда не старались идти по стезе бесполезной добродетели, и изредка тогда только прибегали к ней, когда она была для нас выгоднее лжи. Эта слабость мистрис Гиггинботтом обратила наши искренность и честность в лукавство и обман. Так как нам никогда не верили, мы мало заботились о точности наших оправданий; а полусытый стол, плод ее умеренности и высокой экономии, заставлял нас предпринимать всевозможные средства и пути для удовлетворения вечного голода. Таким образом, в скором времени мы сделались столь же сведущими адептами в приятных искусствах обмана и воровства, под ее надзором, сколько успели в греческом и латинском языках под надзором ее супруга.

Обширный фруктовый сад, поля, огород и птичий двор, принадлежавшие к дому, были в ведении хозяйки, и она обыкновенно выбирала одного из учеников в свои первые министры и тайные советники. Этому мальчику, за воспитание которого родители платили шестьдесят или восемьдесят фунтов стерлингов в год, позволялось проводить время в собирании фруктов, обитых ветром, в присматривании за курицами и доставлении яиц, когда их кудахтанье возвестит о счастливом разрешении от бремени, в присмотре за стадами утят и цыплят и т. д., — одним словом, в исполнении должности, как говорится, человека на все руки. Предоставляю самому читателю заключить, как далеко должна была простираться благодарность родителей за такое распоряжение их чадами, но нам, которые предпочитали физические упражнения и всякое другое образование образованию ума, оно чрезвычайно нравилось. Поэтому ни одно из мест, раздаваемых правительством, никогда не было предметом стольких домогательств и интриг, как для нас, школьников, должность собирателя и опекуна яиц и яблок.

Я имел счастье быть весьма скоро избранным на это важное место и несчастье потерять его также скоро, благодаря проискам и зависти товарищей, и подозрениям моего начальства. Поступивши в должность, я дал себе слово непременно действовать честно и неусыпно; но что значат хорошие намерения, когда с одной стороны, они ослабляются укоризнами недоверчивости, а с другой — должны противостоять натискам сильного аппетита? Утренний сбор отбирался от меня до последнего ореха, и жадные глаза моей начальницы, казалось, спрашивали еще более. Напрасные подозрения сделали меня виновным из мщения; кончилось тем, что я был пойман и сменен. На место мое назначили другого, которому я сдал на законном основании все части, вверенные моему управлению, и после того, оставшись совершенно на досуге, занялся составлением планов, для ниспровержения его.

Мне известна было тогда математическая аксиома, хотя и ее не было у Евклида, что в отверстие, в которое можно просунуть голову, пройдет и все туловище. Чтоб проверить этот постулат на самом деле, я просунул свою голову в полукруглое отверстие над дверью курятника и, отковырявши засохшую там грязь, наконец, совсем пролез и весьма скоро переложил все яйца в свой сундук. Новый надзиратель, пришедший туда, нашел только одни смиренно стоящие пустые коробки, и розыски его в саду и огородах равно были бесплодны. Всем краденым мною из сада и огорода я пользовался как собственностью; когда же накопил столько яиц, что можно было наполнить ими корзинку, я объявил о мнимом моем открытии хозяйке, которая, полагая, что сменила меня не на лучшего, отрешила от должности моего преемника и опять облекла меня своим доверием. Итак, я, подобно многим великим людям, опять возведен был на прежнее место, когда нашли, что не могут без меня обойтись. Мне суждено было еще раз сделаться канцлером насеста и смотрителем сада, с гораздо большею властью, нежели какую я имел до первого моего падения. Если бы моя начальница смотрела мне в лицо в половину так, как смотрела на шляпу, полную яиц, она, наверное, прочитала бы на нем мое плутовство, потому что в том простодушном возрасте я мог краснеть — привычка, давно уже потерянная на поприще моей службы.

Чтобы поддерживать доверенность и обеспечить себя на этом месте, я перестал довольствоваться одними обиваемыми ветром фруктами, но сам помогал природе в ее трудах и чрезвычайно облегчал ветви многих деревьев, обремененных плодами. Такими уловками я не только удовлетворял скупость моей хозяйки за ее же собственный счет, но мог также скоплять запасец и для себя. Занявши во второй раз должность по этому хозяйственному департаменту, я имел обыкновенно в своей конторке с избытком все для удовлетворения насущных нужд, а своею умеренностью и благоразумной осторожностью умел усыпить недоверчивость хозяев и смело шел против оппозиции. Нет сомнения, что мальчик с такою сметливостью, как моя, не упускал из вида ни одной технической уловки, принадлежащей к науке обмана; и потому все плоды, предоставлявшиеся к отчету, были всегда с одной стороны запачканы землею, чтобы дать им вид упавших сами собою. Таким образом, в течение нескольких месяцев я сделался профессором порока, благодаря распорядительности тех, кому поручили меня для приращения правил веры и добродетели.

К счастью моему и моего воспитания, я недолго пользовался удачею исправлять эту почетную и доходную должность. Одно из тех жалких существ, которых называют «учительский подмастерье», то есть помощник нашего учителя, заглянул в мой сундук и, дабы заслужить расположение хозяйки и учеников, немедленно донес на меня высшей власти. Доказательства были слишком явны, и преступление слишком велико, чтобы ожидать прощения; в полчаса меня исследовали, уличили, осудили, приговорили, высекли и сменили; а преступление мое в этот раз показалось таким позорным, что меня нашли решительно неспособным впредь занимать эту или другую какую-либо должность по части заведования садом и вообще хозяйством; меня поставили последним в списке и объявили самым негодным мальчишкой из всего училища.

Последний приговор во многих отношениях был справедлив; но между нами находился еще один, который не уступал мне и мог поспорить со мной в количестве подобных шалостей; это был Том Крафорд, сделавшийся с того дня искренним моим приятелем. Том был весьма неглупый малый, на все готовый; любил делать пакости, хотя не был порочен, рад был идти со мной в огонь и в воду, и, правду сказать, я не оставлял его без дела. Я сбросил с себя личину, смеялся над всеми принимаемыми против меня мерами, считая их бесполезными и только клонящимися к одному унижению и осмеянию меня перед товарищами. В этом случае я последовал правилу одного великого человека: «лучше быть чем есть, нежели только казаться». Я пускался на все тяжкие: вел войну со всеми полускромниками и смиренниками, воровал из сада, огорода, птичьего двора все съестное, будучи совершенно уверен, что кто бы то ни сделал, подозрение все равно падет на меня. Зато уж с того времени все недочеты в саду, все стрелы, пущенные в свиней, все окошки, выбитые каменьями, или грязь, которою обрызгано было чистое белье, вывешенное для просушки, все эти проказы прямо ложились на голову мою и Тома; и так как самовластное управление обыкновенно не терпит отлагательства, то промежуток между подозрением и наказанием был весьма краток: нас беспрестанно приводили к учителю, и он каждый раз ниспосылал на нас «свое благословение» и тем довел до того, что мы одеревенели и перестали краснеть и стыдиться.

Таким образом, скупость этой женщины и глупость учителя, который, за вычетом знания греческого и латинского языков, был чистый осел, почти с корнем вырвали мои добрые правила и посеяли на место их плевелы, в скором времени доставившие обильную жатву.

В нашем училище был молодой человек, лет девятнадцати, недавно привезенный из Ост-Индии. Мы прозвали его Джонни Пагода. Он отличался только своим ничтожеством, смелостью, большой телесной силой и, как мы еще полагали, упорною решительностью. Однажды он навлек на себя гнев учителя, который, рассердившись на него за тупость и невнимание, ударил его по голове своей суковатой палкой. Это внушение, хотя и обращенное на наименее чувствительную часть его тела, побороло, однако ж, всегдашнюю бесчувственность ленивого азиата. В мгновение ока оружие было выхвачено и обращено на голову удивленного педагога, который, увидя себя так неожиданно в критическом положении, подал сигнал о помощи. Я хлопал в ладоши, крича: «Браво! Продолжай, Джонни, бей его, бей коли уж начал, — семь бед, один ответ; ведь все равно повесят, что за овцу, что за ягненка! « Но тут начали собираться учительские помощники; ученики попятились назад, и Пагода, не зная, чью сторону примет это подкрепление, положил оружие и сдался на капитуляцию.

Если бы индеец продолжал защищаться, поражая наставническую голову, у нас наверное последовало бы народное восстание, подобное восстанию Мазаньелло; но на это, видно, время еще не пришло. Индус спустил флаг, был осмеян, высечен и отослан к своим, которые прочили его на адвокатскую кафедру, но, предвидя, что будущие обстоятельства могли быть, пожалуй, такого рода, что вместо судьи ему придется разыграть из себя лицо, предстоящее перед ним, отдали его во флот, где его отвага, если он только имел какую-нибудь, могла быть применена с гораздо большей пользой.

Этот безуспешный подвиг молодого азиата был главной причиной всей моей славы и известности в последующей жизни. Я всегда ненавидел училища, а наше более прочих казалось мне ненавистным. Освобождение Джонни Пагоды подало мне мысль, что и мое избавление может быть сделано таким же образом. Стопин был проведен, и искра зажгла его; она брошена была глупостью и тщеславием дородного француза, нашего танцевального учителя. Эти французы бывают всегда главною причиной несчастий. Мистрисс Гиггинботтом, сожительница учителя, рекомендовала меня господину Аристиду Морблэ, как mauvais sujet; a он, будучи во всем ее покорным слугой, часто угнетал меня из угождения к своей покровительнице. Этому человеку было в то время около сорока пяти лет, и он под конец имел гораздо более опытности, нежели проворства, отростивши себе огромное брюхо английским ростбифом и элем; но когда он показывал нам ригодоны своего собственного отечества, тщеславие заставляло его предпринимать выходки, совсем несоответственные обременительной тяжести его тела. Я вступил с ним в состязание и наказывал его собственным его ремеслом; а он бил меня скрипичным смычком, который, наконец, и переломил пополам на моей голове; потом, сделавши еще раз достохвальное усилие, чтобы показать, что он не побежден, переломил себе Ахиллово сухожилие и как танцевальный учитель выбыл из строя. Его отправили домой для пользования, а меня отвели в класс, чтобы высечь.

Такой поступок со мной я считал столь несправедливым, что убежал из училища. Том Крафорд пособил мне перелезть через стену, и когда по его расчету я должен был быть уже далеко и вне опасности от погони, он дал обо мне знать, дабы самому избежать подозрения в участии. Проплывши с милю, — чтобы выразиться по морскому, — я лег в дрейф и начал составлять в уме своем речь, которую намерен был произнести перед своим отцом в оправдание внезапного и неожиданного прибытия, но был взят в плен ненавистным учительским помощником и полудюжиною старших учеников, в числе коих находился и Том Крафорд. Подошедши ко мне сзади, когда я сидел на изгороди поля, они прервали мои мысли ударом по плечу, схватили за ворот и повели обратно удвоенным шагом. Том Крафорд был один из державших меня, и превзошел себя, ревностно проповедуя мне о моей низкой неблагодарности, выказанной этим побегом от лучшего из учителей и от самой ласковой, нежной и матерински попечительной изо всех пансионных дам.

Учительский помощник поглощал все эти слова; но в скором времени я заставил его поглотить еще гораздо более. Мы проходили мимо пруда, в котором я хорошо знал все глубокие места. Я посмотрел краем глаза на Тома, давая ему знать, чтобы он пустил меня, и, как макрель, выскочившая из рук рыбака, бросился в воду, дошел по пояс, и потом оборотился посмотреть на мой конвой, стоявший у пруда, выпуча на меня глаза. Помощник, подобно негодной дворовой собаке, которая, если увидит, что не может более грызться, начинает ласкаться, просил и умолял меня подумать о «моем папеньке и маменьке, о том, как жестоко огорчило бы их, если бы они увидели меня, и о том, как я сам увеличиваю свое наказание таким сопротивлением». Он посылал мне попеременно то ласки, то угрозы, одним словом все, кроме обещания прощения, на которое, по-моему, я имел полное право, будучи вынужден к этой непокорности самым жестоким притеснением.

Так как убеждения его не подействовали, и не нашлось ни одного охотника идти и вытащить меня из воды, то бедный учитель, несмотря на всю неохоту, принужден был сам взяться за это. Снявши башмаки и чулки и заворотивши брюки, он ступил в воду сначала одною ногою, потом другою; холодная дрожь проняла его до зубов, и он начал ими щелкать, наконец, переступая осторожно, он дошел до меня. Находясь уже в воде, мне ничего не стоило сделать два шага лишних, в особенности, когда я знал, что за все это только «мои лядвея зело наполнятся поруганием», в чем, впрочем, был совершенно уверен при всяком со мной происшествии; поэтому я решился отомстить за себя и позабавиться. Я начал отступать; он следовал за мной, и только что хотел схватить меня, как вдруг попал в яму и погрузился с головою. Я сам был тогда на глубоком месте, но плавал как утка, и лишь только он приподнялся, я стал ему коленями на плечи, а руками схватился за его голову и отправил в другой раз покупаться под водой, удерживая его там до тех пор, покуда он не выпил воды больше любой лошади, подходившей к этому пруду за время его существования. Тогда, оставив его выбираться из воды как знает, я сам ус тупил сильному холоду и просьбам Тома и других бывших с ним учеников, помиравших со смеху над бедствием несчастного помощника, оставленного на произвол.

Напроказивши, как мне хотелось, я вышел из воды и добровольно сдался моим неприятелям, от которых получил такую же пощаду, какую мог ожидать русский от турка. С меня струилась вода, и я, запачканный грязью, озябший, был во-первых представлен в таком положении ученикам, как образец всего худшего в мире; потом им была прочитана лекция о важности моего проступка, и, наконец, речь эта заключалась торжественным объявлением будущей моей участи. Лихорадочная дрожь, произведенная холодною ванной, была прекращена ударами розог, которых отпустили мне столько, сколько было возможно, ибо два учительские помощника держали меня; но никакие их усилия не могли вызвать у меня ни одного стона или всхлипывания; зубы мои были стиснуты жаждой непременного мщения, и это чувство сжигало всю мою внутренность. Наказание, хотя чрезвычайно жестокое, имело, однако ж, хорошее последствие: — оно привело в прежний порядок мою почти застывшую кровь; и я в особенности советую употреблять это средство со всеми молодыми дамами и мужчинами, которых обманутая любовь, или другие подобные маловажные причины заставят броситься в воду. Если бы несчастному помощнику прописали этот же рецепт, он может быть избавился бы от простудной лихорадки, едва не приговорившей его к путешествию на кладбище, чтобы, вероятно, быть оттуда украденным и появиться в операционном театре госпиталя св. Бартоломея, для анатомических лекций.

Вскоре после этого Джонни Пагода, два года уже служивший во флоте, завернул в наше училище для свидания со своим братом и прежними товарищами. Я заставил его рассказывать все, что он знал о своей службе; он никогда не обманывал меня и ничего от меня не скрывал, и поэтому ясно и безостановочно отвечал мне на все мои вопросы. Он уже довольно насмотрелся на мичманскую жизнь, чтобы увериться, что кубрик не рай. Я узнал, что на корабле не было учителя, и что мичману шла чарка вина каждый день. Военное судно и виселица, как говорится у нас в Англии, ни от кого не отказываются; и так как последние происшествия родили и во мне какое-то сильное предчувствие, что, если я не пойду добровольно на одно, то вероятно принужден буду идти на другое, поэтому из двух предстоявших мне зол я выбрал меньшее и, решившись вступить на блистательное поприще морской службы, вскоре сообщил мое желание родителям.

С той минуты, как эта мысль поселилась в моей голове, я не думал больше о том, что делаю, в надежде заставить этим исключить себя из училища. Я писал ругательные письма, был главою возмущений, составлял с другими учениками заговор топить, жечь, разорять и делать все возможное зло. Том Крафорд нянчил однажды хозяйского ребенка, которому было два года. Том нечаянно уронил его, но бедное дитя осталось изувеченным на всю свою жизнь. Этот случай при других обстоятельствах заставил бы нас самих пожалеть ребенка, но тогда был нам почти забавой.

Жестокое обращение со мной этих людей до того понизило мою нравственность, что те страсти, которые при обращении разумном и нежном, никогда не были мне известны или оставались бы спящими, теперь восстали во всей своей убийственной деятельности. Я поступил в училище мальчиком с добрым сердцем, а оставлял его дикарем. Происшествие с ребенком случилось за два дня до начала каникул; но по этому случаю мы все были распущены на следующий день. Возвратившись домой, я словесно передал батюшке с матушкой мое намерение поступить в морскую службу, о котором извещал прежде письмом. Матушка плакала, а батюшка разубеждал меня. Я равнодушно посматривал на одну, и с хладнокровием выслушивал доводы и рассуждения другого. Мне предлагали избрать любое училище и быть в нем на особом содержании, а потом окончить курс в университете, если я только оставлю свое безрассудное намерение. Однако ж, ничто не могло отклонить меня; жребий был брошен, и меня стали приготовлять к отправлению на службу.