Проклятие Баальбека

Мечети горели в Алеппо и Хомсе, Дамаске и Баниясе. Владетель Сирии, лукавый Насир, бросил свою страну на произвол судьбы, и Китбуга, посланный ханом для приведения в покорность всех агарянских племен, брал один город за другим. Тумань даже сожалел, что война протекает столь легко и успешно. Нукеры не должны расслабляться.

Китбуга отвел тумэн к Баальбеку. Его охраняла с востока знойная пустыня, растянувшаяся на многие тысячи гадзаров.

Тумань заставлял нукеров днем заниматься воинскими упражнениями, а ночью удваивал караулы, и далеко вперед высылал конную сторожу из асов и башкурдов. Он не очень верил льстивым арабам, которые говорили, что любой монгольский нукер стоит тысячи мамлюков, и они никогда не решатся напасть первыми. Китбуга знал, что в войске египетского султана были только кыпчаки и туркмены. Им нечего терять. Они обрели в Египте новую родину и будут сражаться до конца.

После проверки караулов Китбуга часто уходил на развалины Храма Солнца, разрушенного Хозроем. Напротив обезглавленных колонн и серых каменных плит, беспорядочно разбросанных по мертвому полю, высилась похожая на огромный шатер гора Джебель-Шейх.

Это место обладало какой-то удивительной силой. Китбуга чувствовал здесь горячее дыхание земли. Не раз случалось, что он мысленно садился на аргамак времени и уносился в далекое прошлое. Тумань видел отца, которого не знал при жизни, и Амбагай сохэра, Елюй Амбаганя и белых лебедей, увлекавших его в бесконечную небесную даль.

Однажды Китбуга повстречал на развалинах рослого монаха в грубом черном хитоне и больших кожаных сандалиях на босу ногу.

— Кто ты? — спросил Китбуга.

— Анастас, раб Божий, — ответил монах.

Китбуга с интересом присматривался к монаху. Лицо его заросло густым седым волосом. Были видны только глаза: большие, черные, непонятно о чем скорбящие.

— Это место проклято Богом, — сказал монах.

Китбуга удивленно вскинул брови, спросил:

— Тогда почему ты здесь?

— Хочу вымолить у Бога прощение, — вздохнул монах. — Видишь… — Он показал рукой на большой каменный куб, который стоял на помосте из черного базальта, украшенный луками, стрелами и фигурами тигра, кабана и слона: — Раньше Ливан был подлинным раем. Он утопал в исполинских кедровых лесах, но Каин погубил его.

Китбуге сделалось душно. Он расстегнул тугой ворот тэрлика, и Анастас увидел на могучей груди туманя почерневший от времени кипарисовый крестик.

— Откуда это у тебя? — спросил Анастас.

— Не забывайся, монах, — грубо оборвал его Китбуга.

Анастас понял, что сказал лишнее и отошел в сторону. Туманю стало жаль его. Сказал, подойдя к нему:

— Меня крестили монахи из Диарбекира.

Слабая улыбка тронула лицо Анастаса. Он вспомнил все: обледенелые кручи бактрийских гор, ковыльные кыпчакские степи, белую, с позолоченным верхом юрту Большого Бурхана.

— Чему ты смеешься, монах? — резко спросил Китбуга.

— Я давно ждал тебя, — ответил Анастас.

Ему хотелось признаться монгольскому туманю, что тот является его крестником, но вместо этого Анастас сказал, вытирая рукою слезы:

— Свершилось!.. Свершилось!.. Господь сподобил меня увидеть того, кто освободит Святой град от нечестивых агарян.

— Откуда ты родом? — поинтересовался Китбуга.

— Из Византии, — сказал Анастас. — Орел Зевса уронил над моей Родиной жертвенного быка. Великому Константину было повелено основать город знамением креста, явившимся в облаках над скутарийскими холмами.

— Ты хочешь вымолить у Бога прощение, чтобы Он вернул жизнь в долину мертвых, — задумчиво произнес Китбуга. — Но разве можно повернуть время вспять?

— Господь милосерден, — улыбнулся монах, перебирая блестящие черные четки. — На все Его воля…

Китбуга достал из далинга кусок тарака, протянул старику:

— Возьми. Это все, что у меня есть.

— Спаси Христос, — поклонился Анастас. — Но я не могу принять твое подношение.

— Почему? — удивился Китбуга.

— За грехи тяжкие я наложил на себя строгий пост, — сказал Анастас.

Китбуга попрощался со стариком и направился в лощину, где оставил хулэга. Пройдя несколько шагов, он спросил, обернувшись:

— Откуда ты знаешь, что я освобожу Святой град?

— Мне было видение, — ответил монах. — Но для этого нужно много молиться. Ты придешь завтра?

— Да, — пообещал тумань.

Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…

ВЕТВЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…

Рыцари креста были союзниками монголов, и никто не мог предположить, что, воспользовавшись их малочисленностью, франки бросятся грабить окрестности Газы. Они убили много людей, взяли богатую добычу и отошли к Сидону.

Китбуга был поражен. Еще вчера рыцари клялись ему в вечной дружбе, а сегодня совершили вероломный набег на его владения. Туманю не с кем было посоветоваться. Хулагу отвел войска в цветущую долину Хоросана. Он считал, что сынам вольных степей незачем находиться в большом городе.

Хулагу пребывал в веселой беспечности. Багдадский кариф ежегодно присылал ему сотни красивых наложниц, тюки серебряных мискалей, много алого сукна, бахты и ковров.

Китбуга вызвал к себе Доная и сказал, чтобы тот догнал Жюльена и выяснил с ним возникшее недоразумение.

Тумань не хотел войны. Замки христианских рыцарей прикрывали Сирию, которую уже окружали войска мамлюков и многотысячные толпы арабов, с запада.

Про хромого Жюльена ходила дурная слава. Сирийцы говорили, что герцог за долги заложил тамплиерам свою сеньорию и убил родного дядю, отказавшего ему в наследстве.

Китбуга бросил кости, и они показали, что быть беде. Он хотел остановить Доная, но бек находился уже далеко от ставки.

Донай взял с собой всего десять нукеров. Среди них был и его сын Архай.

Они догнали рыцарей недалеко от Тира. На узкой песчаной косе, отделяющей город от моря, было много погребальных камер и колодцев, перемешанных с гротами страсти, которые получили название «сетей смерти». Здесь Донай и принял свой последний бой.

Бек не верил рыцарям и один поехал на встречу с хромым Жюльеном, приказав нукерам сразу отходить к Баальбеку, если крестоносцы вздумают напасть на него.

Франки попытались взять бека живым, но Донай поднял коня на дыбы и стал крушить их секирой. Удары его были страшны. Они разрубали тяжелые латы и кольчуги. Вокруг Доная образовалась целая гора трупов. Бек рвался к Жюльену, который находился позади своих рыцарей, и тот от страха приказал арбалетчикам убить неистового монгольского берсерка. Десятки стрел впились в его богатырское тело, однако Донай, истекая кровью, продолжал разить врагов. Бека с трудом стащили с коня и стали колоть тяжелыми копьями и рубить мечами…

Китбуга взревел от ярости и боли, когда узнал о гибели своего лучшего друга. Он прогнал Архая, который принес эту черную весть, поднял тумэн и сам повел его к Тиру и Сидону.

Услышав топот многих тысяч коней, Анастас вылез из своей пещеры. Он долго смотрел вслед удаляющемуся войску, и слезы катились по его впалым щекам.

— Я приведу на тебя, Тир, лютейший из народов, — шептал монах сухими, потрескавшимися от жажды губами, — и они обнажат мечи против красы твоей… Сделаю тебя городом необитаемым… Низведу к народу, давно бывшему, и помещу тебя в преисподней… Ибо возгордилось сердце твое…

Анастас уже знал о случившемся, и теперь на его глазах исчезала последняя надежда на освобождение Святого града. Он не успел сказать монгольскому туманю главного, что надо уметь прощать врагов своих и тогда Господь явит Свою милость.

О, Баальбек, город безумцев, низвергнутый в прах! Твои цари вздумали построить Храм до самого неба, и были наказаны. Ты снова искусил воинов Креста, и они стали убивать друг друга.

Анастас упал на каменистую землю и долго лежал так, прозревая будущее. Он видел тень полумесяца над зелеными скутарийскими холмами и желтую найманскую степь, оплакивающую своих сынов. Напрасно в зарослях камыса кричат белые лебеди, и воет волчица на остроглавом кургане. Проклятие Баальбека легло и на кочевья найманов.

Господи, прости и помилуй грешного раба Твоего!.. Анастас вдруг понял, что нельзя силой вернуть утраченное. Ему захотелось сказать об этом монгольскому туманю, но тот был уже далеко отсюда…

Рыцари Тира не ожидали, что расплата придет столь скоро. Они не сумели организовать оборону города и в ужасе устремились к Сидону, однако повсюду натыкались на монгольские сабли и копья.

Китбуга приказал не брать пленных. И скоро все погребальные камеры Тира были завалены трупами несчастных франков, а на том месте, где погиб Донай, вырос курган из отрубленных голов.

Монголы разрушили и сравняли с землей городские укрепления и двинулись к Сидону. Все живое в ужасе разбегалось перед ними.

Жюльен не решился выйти в поле. Его храбрость распространялась только на купеческие караваны и беззащитные сирийские деревни.

Рыцари считали монголов дикарями, которые не умеют штурмовать города. Они надеялись отсидеться за высокими стенами. Велико же было их удивление, когда в стане степняков появились тяжелые осадные орудия. Многие тогда поняли, что им не уйти из Сидона живыми и стали просить у Жюльена разрешения на вылазку, однако сиятельный герцог не позволил рыцарям умереть с честью. В его голове уже созрел коварный план.

Китбуга окружил Сидон баллистами и катапультами и стал забрасывать город огненными стрелами и горшками с зажженной нефтью. От первых же выстрелов вспыхнули ветхие кварталы ремесленников в нижней части города. Напрасно защитники Сидона пытались сбить пламя водой. Огонь бушевал повсюду. Рыцари поняли, что им не удержаться на городских стенах и стали отходить к замку. Они даже не знали, что Жюльен уже давно покинул их. За тысячу золотых генуэзцы взяли его на свою галеру и отвезли в замок тамплиеров.

Жюльен был настолько напуган, что на все вопросы храмовников отвечал только одно:

— Они не знают пощады…

ВЕТВЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«Они не знают пощады…»

Рыцари с презрением смотрели на Жюльена, который не мог сказать ничего вразумительного.

В большом тронном зале тускло горели свечи, оставляя на черном дубовом столе узкие дрожащие тени. За ним собрался весь цвет ближневосточного рыцарства. Здесь были граф Омонт Нормандский, Вильгельм Силезский, герцог Антэн Тулузский, братья Ордена Святого Иоанна Иерусалимского, князья Ливана и Антиохии, магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен, Великий патриарх Ноя, рыцари королевского ковчега и гроссмейстер Ордена Тамплиеров Клермон-де-Малэ.

— Герцог пошел против воли Совета, — сурово произнес магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен. — Монголы — наши союзники, а Жюльен вероломно напал на них и убил много людей. Это может привести к большой войне. Я требую наказать Жюльена.

— Нужно выдать его монголам, — воскликнул могучий и бесстрашный Вильгельм Силезский. — Он поставил под удар все наше братство.

Вильгельма Силезского уважали и боялись. Не раз случалось, что он в одиночку бросался на толпы сарацин и обращал их в бегство.

От страха Жюльен вжал голову в плечи. Сейчас его могли спасти только те, кому до начала рыцарского Совета он успел заложить развалины Сидона. Герцог не ошибся в своих расчетах.

— Бороться с магометанами с такими союзниками, как монголы, то же, что изгонять беса силою Вельзевула, — зашумели тамплиеры.

— Если сюда придут монгольские черти, они найдут слуг Христа готовыми к бою, — поддержали их братья Ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

— Но в рядах монголов много армян и греков, — возразил князь Антиохии Боумэнд VI. — Они горят желанием освободить гроб Господень.

— О чем ты говоришь, доблестный Боумэнд? — рассмеялись тамплиеры. — Греки хуже агарян, а армяне уже давно продали душу дьяволу. Разве ты забыл, что они не признают Папу?

Боумэнд, догадываясь, что госпитальеры и храмовники уже обо всем договорились между собой, пристально, словно бы желая найти этому подтверждение, посмотрел на Клермона-де-Малэ, но тот спокойно выдержал его взгляд, и князь невольно позавидовал выдержке гроссмейстера Ордена Тамплиеров.

— Я слышал, что греки выгнали наших братьев из Константинополя, — вступил в разговор граф Омонт Нормандский.

Как и все потомки викингов, он отличался буйным нравом и невоздержанностью в желаниях. Граф любил войну и совсем не знал, что такое честь и милосердие.

— Да, это правда, — ответил Клермон-де-Малэ. — Вчера гонец привез послание от Святого Папы. Рыцари на миг забыли о Жюльене и стали горячо обсуждать падение Константинополя.

— Святой Папа Климент IV пишет, что нужно быть твердыми в вере и ни в коем случае не идти на союз с еретиками, — повысил голос Клермон-де-Малэ.

— Его устами говорит Сам Господь! — одобрительно зашумели рыцари.

— А как быть с Жюльеном? — спохватился долговязый Антэн Тулузский.

Рыцари снова зашумели, но Клермон-де-Малэ поднял руку в железной перчатке, сказал твердо:

— Сейчас дорог каждый меч. Судьба герцога определится в бою.

Вздох облегчения вырвался из груди Жюльена, но Вильгельм Силезский положил ему на плечо свою тяжелую руку, прошептал угрожающе:

— Ты мой должник.

Рыцари еще спорили, как вести себя по отношению к монголам, даже не подозревая, что тень полумесяца уже легла на синайские пески…

С высоких минаретов Каира муэдзины тонкими голосами пять раз прокричали хвалу Аллаху, и Кутуз поднял мамлюков в поход. Он давно ждал этого часа. У него было шестьдесят тысяч крепких, спаянных железной дисциплиной воинов, которые люто ненавидели монголов и горели желанием вернуть себе родные степи.

Перед выступлением Бейбарс обратился к мамлюкам со словами:

— У нас есть выбор: снова стоять нагими и закованными в цепи и на невольничьем базаре ждать, когда тебя купят и отправят на галеры, или умереть в бою!

— Лучше погибнуть, чем быть рабами! — закричали мамлюки, и войска начали медленно покидать Каир.

По выходе из города Бейбарс остановил коня и с восхищением смотрел, как, блестя на солнце чешуйчатыми доспехами, проносятся мимо него передовые сотни. Еще никогда он не был так счастлив. Ему снова представился случай сразиться с монголами. Они отняли все, что у него было: несравненную Сероктен, отца, власть над гордым степным народом. О, с каким удовольствием он будет рубить слугам Иблиса головы!

Кутуз провел мамлюков в Газу тропой Мусы. Увидев врага, нойон Байдар не стал отсиживаться за городскими стенами.

Кутуз усмехнулся. Он знал, что у Байдара всего две тысячи воинов, но султан не мог предположить, что они будут драться с таким упорством. Бой длился до глубокой ночи. Расстреляв все стрелы, жалкие остатки монголов собрались у крепостных ворот и ощетинились копьями. Многие сняли с себя халаты, а это означало, что они приготовились к смерти.

Кутуз предложил монголам сдаться, но Байдар рассмеялся ему в лицо. И тогда эмир бросил на горстку храбрецов отборных сарбазов Бейбарса. Казалось, скоро все будет кончено, однако монголы неожиданно расступились, пропуская конницу, а потом сомкнули ряды. Бейбарс чудом остался жив. Монгольская сабля только оцарапала шею. Бейбарс просил у султана еще тысячу воинов, но Кутуз не дал. Ему больше не хотелось терять людей понапрасну, и он приказал лучникам расстрелять обезумевших слуг Иблиса.

Три стрелы разорвали отважному нойону грудь, но Байдар, истекая кровью, успел известить Китбугу о вторжении. Тумань велел похоронить багатура в каменной усыпальнице древних царей.

У монголов повсюду были глаза и уши. Спустя пять дней после битвы у Газы юртаджи донесли туманю, что Клермон-де-Малэ впустил агарянских вождей в Аккру. Рыцари выторговали себе мир. Они снабдили мамлюков зерном и оружием, дали свежих лошадей. Только магистр Тевтонского Ордена благородный Ульрих фон Гауфштафен и князь Антиохии Боумэнд VI воспротивились этому решению, и увели своих людей из города.

Путь в Диарбекир был отрезан. Теперь Китбуга мог надеяться только на собственные силы. За тумэном шли многочисленные толпы беженцев. Мамлюки повсюду жгли христианские храмы и резали армян и греков.