Помоги проекту - поделись книгой:
— Жене, видишь ли, времени на работу мало. Далеко живем.
В буфет набилось полно людей — все из бани, все разгоряченные, влажные. Стало душно. С потолка тяжеловато свешивались крупные капли.
Вынув платок, Худобин отер лоб и вспотевшее лицо. Молча посидел, помаргивая на Андрея Даниловича, и вдруг спросил:
— Ты мне вот в парной притчу про яблоко рассказывал… Скажи-ка, а садов сейчас в области много? Ну, государственных там, колхозных?
— Да есть… А что? — удивленно посмотрел на него Андрей Данилович. — Не так, чтоб очень густо, но есть.
— И садоводы, наверное, есть? Настоящие. Не как твой дураковатый кандидат, а настоящие ученые-садоводы?
— Само собой есть. Да тебе-то что?
— Да так. Небось, не всякому в наше-то время сунешь под нос яблочко из палисадничка?
— А-а! Ты вон куда клонишь, — Андрей Данилович сузил глаза, раздул ноздри и нацелился на приятеля указательным пальцем. — Имей в виду!.. У тех садов земли сколько? Гектарами? А у меня при доме участок с полотенце. Тем и удобрение привозят, механизация есть… Лаборатории и прочее… А я сам жнец и на дуде игрец. Да мне бы столько земли, да свободного времени, да еще…
Худобин поднял над столом ладонь.
— Понесло-поехало… Словом, надо тебя директором совхоза назначить, вот ты и развернешься. А сад что? Для себя только.
— Причем здесь совхоз, — поморщился Андрей Данилович и потянулся к стакану. Но стакан стоял пустым, и он сказал: — Посиди-ка.
— Э-э, нет. Хватит, — ухватил его приятель за рукав пальто. — Если тебе так выпить хочется, то уж лучше ко мне пойдем.
Снег возле бани в свете электрической лампочки казался бурым, а у стены он подтаял, и там тянулась черная полоска открытой земли.
Сойдя по ступенькам вниз, Андрей Данилович сказал с обидой:
— Выходит, по-твоему, в моем саду я вроде как индивидуалист какой?
Худобин взял его под руку.
— Да брось ты. Ничего подобного я и не думал. Просто мне кажется, что в вашем споре жена твоя стоит на более общественной, что ли, точке зрения, вот и решай, кто из вас прав, кому следует уступить.
— А я вот не хочу уступать! — запальчиво выкрикнул Андрей Данилович.
— Вот и догадался, кто уступить должен, — рассмеялся Худобин. — Молодец, Данилыч.
Что на это ответишь? Получалось так, будто приятель все знал наперед, и разговор терял всякий смысл. Но Андрей Данилович все равно пошел к нему, долго сидел в его уютной и теплой квартире, пил, мрачнея лицом, стопками водку, тяжелел от нее и никак не мог уяснить и высказать что-то самое главное, что волновало его больше возможной утраты дома и сада, отчего под сердцем копилась горечь и появлялось ощущение зыбкости собственной жизни.
Выпил он излишне много и возвращался домой, то покачиваясь, то переходя на строевой шаг. Жался ближе к домам, в тень заборов. Почему-то вспомнилась любимая песня отца, и он еле слышно напевал:
Возле дома стояла у палисада дочь. Рядом переминался с ноги на ногу парень.
— Так вот он, значит, какой — Степка! — заглянул Андрей Данилович парню в лицо.
Уже лежа в постели, он вспомнил, что Степкой зовут не этого парня, а того, который ухаживает за его секретаршей, а потом вдруг приподнялся на локтях и отчеканил:
— Дом спалю, а сам повешусь!
Всю ночь ему снилось, будто стоит он у колодца в деревне и пьет из ведра холодную воду, но напиться никак не может, хотя от воды раздуло живот. Утром нестерпимо болел затылок. От стыда за вчерашнее Андрей Данилович не мог поднять глаз и тихо прошел по-над стенкою в ванную.
Открыл душ и сидел под холодными струями, пока жена не постучала в дверь.
— Жив ли ты там, отец? Выходи.
Мы за стол сели.
— Сейчас, Иду… — отозвался он.
За завтраком жена поставила на стол бутылку вина.
— Выпей… Если хочешь.
Вошла в столовую дочь, придвинула к столу стул, села и сказала в пространство, будто так просто, для себя:
— А у алкоголиков сердце обрастает жиром.
Жена прикрикнула на нее:
— Не стыдно тебе?! Выучилась!
К вину Андрей Данилович не притронулся, но пил много чаю. Все долго молчали, но вот жена осторожно спросила:
— Так как же, Андрей, поступим с домом?
Он устало ответил:
— Меняйся уж.
— Квартиру Ракова заняли. Нас не ждали.
— Ладно… Схожу в горисполком. Думаю — поменяют.
После этого все окончательно закрутилось. С председателем горисполкома Андрей Данилович постоянно сталкивался по работе, хорошо его знал, даже был дружен с ним, поэтому об обмене дома договорился быстро, и в первые весенние дни они вместе поехали смотреть место, где среди высоких каменных зданий в центре города собирались втиснуть еще одно.
Бежевая «Волга» с напрягшимся в прыжке оленем на радиаторе шла, норовисто оседая на задние колеса. Машину вел сам председатель — сутулился у руля и завороженно смотрел на мокрый, съедающий снег асфальт дороги; Андрей Данилович сидел рядом, развалясь на мягком сиденье, ноги положив крестом. По ветровому стеклу, тяжело отваливая в стороны сочащийся водой снег, трудно ходили щетки «дворника».
Мутные от сероватого снега, неожиданно повалившего после тепла, улицы проглядывались плохо, обрывались совсем близко, и город, казалось, растерял окраины, поджался к центру. Дома помрачнели, блеклые окна пусто отсвечивали.
Ехали все прямо и прямо по главной улице.
Неожиданно председатель подался телом в сторону и резко крутанул руль. Андрея Даниловича мягко придавило плечом к дверце.
Выехали на тихую улицу с озябшими липами вдоль тротуаров. Из машины вышли возле щелистого сырого забора. Наспех сколоченный из случайных досок и подвернувшихся под руку горбылей, был он коряв и неровен, а от сырости темен.
За забором чернел котлован для фундамента.
— Здесь и будешь жить, — председатель показал пальцем на дно котлована. — Лучше места не найдешь. Самый центр. И тихо.
На глинистых боках котлована местами осел снег, а на дне стояла мутно-ржавая лужа. Снизу, как из погреба, тянуло мозглым холодом.
Андрей Данилович передернул плечами.
— Как тихо в таких домах бывает — я знаю. Если в одной квартире музыку заведут, так весь дом под нее плясать сможет.
— Почему? Дом будет не малометражный.
— А-а… Все едино.
Председатель нахмурился и осведомился:
— Послушай-ка, Андрей Данилович, ты ведь, помнится, сам ко мне пришел? Верно? Или мне память изменяет?
— Ну верно, конечно.
— Пришел и попросил: поменяй дом на квартиру в центре. За язык я тебя не тянул? Так или не так?
— Так, так… Все так, — засмеялся Андрей Данилович. — А чего это ты спрашиваешь?
— А вот и то… Давай смотри — подходит место или нет. Если нет — скажи. Найдем другое, хоть завтра перебирайся, только уже само собой подальше от центра.
— Да место-то хорошее… — протянул Андрей Данилович.
— Опять за свое. Отвечай без мычания, членораздельно — подходит или нет.
— Я же сказал, что хорошее место. Подходит.
— Ну и слава богу. Поехали, — сказал председатель и суховато, по-деловому добавил: — Дом должны сдать в октябре.
Подобрав пальцами полы пальто, он пошел на носках по вязкой жиже. Сел за руль и нетерпеливо крикнул:
— Поехали, что ли?! Некогда же!
— Ладно, езжай один. Езжай, — махнул рукой Андрей Данилович. — Я пройдусь.
Постояв еще на краю котлована, он вздохнул и сковырнул носком ботинка запорошенный снегом ком глины. Глина шлепнулась в лужу, и по желтой воде прошла рябь.
Андрей Данилович поежился, сунул руки в карманы пальто и отошел, стал огибать строительную площадку по узкому деревянному тротуарчику, поднятому вдоль забора над землей. От тяжеловатого шага его на тротуарчике гнулись доски.
Улица за забором вела к площади. В конце ее, выходя на площадь фасадом, стояло большое здание, облицованное у фундамента полированным гранитом. Он пошел в ту сторону, опустив плечи и пригорбив спину, пропустил переполненный троллейбус, выворачивающийся на площадь. Троллейбус сыпанул «удочками» в сырой воздух бледные искры, и на мокрый асфальт упали безжизненные синие отсветы.
По углу дома с другого края площади спускались крупные буквы: «Кафе». Андрей Данилович зашагал быстрее, толкнул дверь кафе, прошел внутрь и сел у окна за мраморный столик, а когда возле него появилась официантка в белом переднике, с белым же кружевным воротничком на строгом черном платье и нацелилась в блокнот остро отточенным карандашом, он попросил коньяку.
6
Гостей ждали к обеду, и теща, проснувшись чуть свет, захлопала на кухне крышками кастрюль — проверяла, взошло ли тесто. Встал и Андрей Данилович, умылся, сжевал, не садясь за стол, бутерброд с оставшейся от ужина котлетой и выпил стакан холодного чаю, катая во рту языком кусок сахара.
Теща потыкала пальцем в таз с выпиравшей, вздувшейся квашней — тесто резиново потянулось за растопыренными пальцами. Довольная, она вытерла руки передником и попросила:
— Слазил бы, Андрей, в погреб за яблоками и вареньем.
— Ладно, — ответил он.
У порога Андрей Данилович скинул мягкие домашние тапки и сунул голые ноги в старые калоши. Вышел, крепко пристукивая задниками калош, в сени.
Сквозь небольшое окошко в сени сочился блекло-сиреневый свет, и все здесь отсвечивало голубизной: отштукатуренные стены, старый стол с прикрученными слесарными тисами, деревянный ларь для муки и крупы и даже разобранный велосипед.
Он вышел на крыльцо. Прохладный утренний воздух приятно защипал ноги.
От дверного хлопка вскинулся в курятнике петух и хрипло закричал:
— Ку-ка-ре-ку! — и сразу с шеста запрыгали куры, заклохтали, замахали крыльями, вздымая в воздух пух и перья.
Там, в курятнике, включили, похоже, мощный вентилятор.
Под крышей завозились воробьи. Один, точно сорвавшись спросонок, мелькнул серым комочком мимо лица Андрея Даниловича, но у земли расправил крылья и по-утреннему легко взлетел вверх. Остальные восторженно загалдели вслед, зачирикали. Воробей вернулся и сел, выпячивая грудку, на забор.
Андрей Данилович засмеялся, махнул в его сторону рукой и щелкнул пальцами.
— Загордился?
Воробей покосился на него и боком-боком заскакал по деревянным зубцам забора.
Весело стало от этой забавной кутерьмы, и Андрей Данилович, хлопая слетавшими калошами по ступенькам, сбежал с крыльца и завернул в сад. Отстранив тяжелую ветку, он вошел в тень груши; грудь его поднялась, выгнулась, наполнилась воздухом, голова закружилась от свежести, а от запаха влажной земли задрожали ноздри.
Под грушевым деревом стоял еще вязкий сумрак, словно сюда пряталась от солнца ночь, и то окно дома, что затенялось ветками, казалось бездонным и темным, как омут. Ох, и великолепной же выросла груша, просто не налюбуешься на ее красу и мощь — ветки ее плотно ложились на крышу, теснили ближние деревья, гнули вершины яблонь; как хорошо, что он не срубил грушу, не подрезал ее крону — пусть дает она меньше плодов, зато летом много будет под ней тени, покоя. Дни стояли теплые, в земле сохранилось много влаги, и дерево зазеленело с необычной силой, зазеленели даже старые, вовремя не обрезанные плодухи, и даже толстую кору на изжелта-белом, точно восковом от спекшейся прошлогодней известки, стволе местами пропороли острия листочков.
Крепостью здоровой жизни било в лицо из сада и от земли, лежащей без оков асфальта, дышалось здесь незаметно и глубоко, и он забыл о теще, о том, зачем вышел из дома, все кружил и кружил по саду, наклоняясь под ветками, кое-где чуть не ложась животом на землю под ними, ступая по свежей, нежной, еще с молочной желтизной траве.
Но постепенно Андрей Данилович стал мрачнеть, хмуриться. Хоть и вольно дышалось ему здесь и свежесть воздуха разгоняла по телу кровь, все же видел он запущенность сада, появившуюся в нем дикость. Груша-то ладно, бог с ней, пусть растет, пусть дает тень и покой, пускай отдыхают под ней на скамейке гости, но разрослись и яблони, сцепляются кронами, а кусты малины, крыжовника и смородины возле забора переплелись так плотно, что думалось — если упасть на кустарник сверху, то не провалишься, а будешь лежать на нем, как на пружинном матраце. Что и говорить, не всегда хватает времени на сад, да и не та уж хватка в руках и сила, видно, стареет. Он остановился под яблоней, приподнял правую бровь и остро глянул по сторонам, примечая не только запущенность сада, но и другие недостатки, ущербины в своем хозяйстве: темные доски в заборе, щели, посеревший затоптанный в землю песок на дорожке у дома, ржавые сбитые обручи на бочке под водосточной трубой, отставшие доски на крыше сарая. В ладонях появился жар, и стало досадно, что приходят сегодня гости, а то взял бы топор и лопату и поработал бы до позднего вечера, да так, чтобы выжать после работы рубашку.
За сараем, в закутке между стеной и забором, Андрей Данилович неожиданно натолкнулся на выкопанные кусты смородины и долго неподвижно стоял над ними.
Кусты лежали, забытые здесь, уже как хворост иссохшие, мертвые. Выкапывал он их еще, в начале прошлой весны, отнес сюда — в закутке было тенисто и влажно — заботливо засыпал корни землей. Думал тогда, что, может, заглянет кто из садоводов, и он отдаст кусты. Но никто не пришел, земля на корнях смородины рассыпалась в прах. Да и вообще давно, ой, как давно, не заглядывали к нему садоводы. Последний раз были, помнится, уже несколько лет назад: приезжали из дальнего района области набираться опыта, по чьей-то подсказке забрели и к нему. Их было трое, и все — в тяжелых сапогах, в синих костюмах с помятыми лацканами на пиджаках. Кожа на лицах и руках — дубленая ветром и солнцем. Молчаливые, сосредоточенные, они ходили по саду и, размышляя, одинаково морщили лбы и одинаково напряженно шевелили белыми, выгоревшими, бровями. Он дивился на них и с любопытством спросил:
— Да вы, никак, родственники?
Старший кивнул на остальных головой:
— Сыны мои: Степан и Гришка.
Получилось: «Гхришка», и Андрей Данилович навострил уши.
— Вы вроде бы украинцы?
Поделиться книгой: