Поразительная точность описаний, предельная сжатость отличают донесения служилых и промышленных людей. В их сочинениях содержатся драгоценные сведения по географии северо-востока, описания жизни десятков племен и народов.

И «князец» Чона, приятель Семена Дежнева, сам не зная о том, несомненно, участвовал в создании начал сибирской географии, когда рассказывал Дежневу и Стадухину о новых великих реках и еще не пройденных волоках...

СЛОВО ОБ АНИАНЕ

Семен Дежнев ничего не читал о загадочном проливе Аниан, будто бы отделяющем Азию от Нового Света. Но прежде чем говорить об Аниане и его частом спутнике – мысе Табин, скажем о том, какие огромные просторы прошел русский народ в сроки поистине удивительные, если началом считать поход Ермака за Урал. А если заглянуть еще в глубь столетий?

Около 1484 года в Рим пришло знаменательное известие. Его прислал бывший член Римской академии Филиппо Каллимах (Буонаккорси), вольнодумец, бежавший в Польшу от гнева папы. Каллимах писал, что русские открыли в северных странах остров величиной больше Крита. Это первое известие о том, что наши предки побывали на Новой Земле. Кстати, в те времена и несколько позже Новой Землей называли также и Шпицберген (Грумант).

Посольский дьяк Григорий Истома еще в 1496 году сплыл по Северной Двине до Белого моря и прошел морем на запад, обогнув Скандинавский полуостров... Скандинавия, Кольский полуостров, Новая Земля, устье Оби... Уже во время Колумба у русских людей рождается мысль, что Ледовитым океаном можно достичь стран Востока. Существует догадка о том, что именно Григорий Истома в 1518 году, будучи в Аугсбурге, показывал тамошним ученым карту полярных стран, утверждая, что северные моря – будущий путь в Восточную Индию.

Григорий Истома знал северный мир от вулканов Исландии, о которых он обмолвился в беседах с Герберштейном, и страшных скал Нордкапа до сказочного золотого истукана, сторожащего устье Оби.

Григорий Истома или Дмитрий Герасимов, как говорят другие исследователи, но в 1518-1525 годах московит в одежде из собольих мехов развернул перед аугсбургскими космографами драгоценный чертеж Ледовитого моря. Водя по нему пальцем, гость Аугсбурга показывал дорогу к Пряным островам. Дмитрий Герасимов был в Риме первый раз в 1493 году, когда там уже было напечатано первое письмо Колумба о его открытии. Герасимов мог знать о послании Колумба.

Когда в 1525 году Герасимов вновь был в Риме, он опять высказал свою мечту о достижении Китая и Пряных островов. Он говорил, что в древности китайцы посещали не только Индию, но и «Золотой Херсонес» в Малакке, куда они привозили собольи меха. Где китайцы брали соболей, как не на берегах Скифского моря? Это показывает, что Китай лежит где-то невдалеке от скифских берегов, говорил Герасимов. Дмитрий Герасимов, знавший латынь, мог читать творения Птолемея и Помпония Мелы, которые впервые были изданы па латинском языке при жизни «Мити-толмача». Он должен был читать и Энея Сильвия Пикколомини – космографа, восшедшего на папский престол под именем Пия II. Не Дмитрий ли Герасимов перевел в 1523 году на русский язык известие «О Молукицких островах и иных многих дивных...»? Он должен был слышать о возвращении спутников Магеллана, до него дошла весть об открытии угрюмого Магелланова пролива. И Герасимов в своей пророческой мечте делает свой шаг к странам, обретенным Магелланом. Гений его народа подсказывает выбор пути через северные моря. То, что сообщил Герасимов в Ватикане, было предано печати Павлом Иовием...

Далее начинаются головокружительные вещи: мечта Герасимова, известие о плавании Истомы находят отклик у Себастьяна Каботы, и через два года после выхода в свет книги Иовия два корабля из Бристоля пускаются в поход мимо берегов Северной Тартарии и Китая к «Золотому Херсонесу» – Малакке. Это только начало...

Вскоре рождается загадочный пролив Аниан, незадолго до которого появился и мыс Табин древних землеописателей. Табин, мыс-скиталец, заговорил о себе со страниц первого латинского издания Помпония Мелы. Древний римский географ говорил, что путь через северный океан приводит в восточное море, мимо земли, обращенной к востоку. За ней, за незнаемыми странами и областями, возвышается гора Табин. Она стоит у моря. И Табин сделался путеводным маяком на пути в Пряные страны.

Дмитрий Герасимов пережил Колумба, на памяти Герасимова Новый Свет впервые был назван Америкой. При его жизни над Азией поднялась, как золотая громада, империя Великого Могола. Была открыта Новая Гвинея, аугсбургские купцы захватили Венесуэлу. Дмитрий Герасимов мог еще быть в живых, когда на чертежах мира появился знаменитый Аниан...

Герард Меркатор, как принято считать, первый провел раздельную черту между Азией и Америкой. До него Новый Свет считался сначала островом, северо-восток Азии сближали с «землей Лабрадор». Затем Америку рассматривали как самый восточный полуостров Азии.

Герард Меркатор при составлении ряда своих чертежей пользовался сведениями С. Герберштейна и А. Вида. Они, в свою очередь, получали сведения от русских людей.

Безымянный пролив между Азией и Америкой появляется в базельском издании творений Птолемея в 1540 году. Изображение пра-Аниана было начертано рукой столь знаменитого впоследствии Себастьяна Мюнстера.

Но вот наступает 1562 год, и пролив Аниан рождается уже по-настоящему и получает имя. Колыбелью ему служит карта мира, составленная Джиакомо Гастальди. Чертеж этот, как и книжка Гастальди, посвященная описанию Нового Света, давно бесследно утрачены. Академик Л. С. Берг пользовался свидетельствами биографа Гастальди – С. Гранди, знавшего о существовании первой карты, на которую нанесен Аниан[1]. Л. С. Берг долго распутывал старинный гордиев узел – вопрос о происхождении Аниана.

«...с непререкаемой очевидностью ясно, что название Аниан заимствовано у Марко Поло, так как оно упоминается в контексте с взятыми у Марко Поло же именами залива Зейнан и страны Манги», – пишет Л. С. Берг в своем замечательном труде. Он же сообщает любопытную подробность. Не успели еще высохнуть чернила первого чертежа Гастальди, как он с похвальным усердием составляет новую карту мира. Но космограф убивает свое детище – Stretto di Anian, – только что появившееся на свет! На новой карте венецианца материк Азии изображен соединенным с Америкой. Проходит каких-нибудь четыре года, и Зальтериус снова разделяет Старый и Новый Свет. На карте 1566 года вновь появляется Stretto di Anian Гастальди.

Через три года на карте всего света Герарда Меркатора красуются Аниан и мыс Табин. В 1570 году Авраам Ортелий на карте Тартарии рисует двухмачтовый корабль. Под всеми парусами он плывет между мысом Табин и Анианом... Табин у Ортелия очень похож на Таймырский полуостров.

Авраам Ортелий помещал Аниан под 60° северной широты.

Люди продолжали искать рубеж между двумя материками – Азией и Америкой. Мартин Фробишер был в полной уверенности, что его корабль «Гавриил» находится в проливе между двумя великими материками. В 1576 году Фробишер зашел в тупик у Баффиновой Земли и возомнил, что по правую руку от него лежит Азия с заветной Индией и Китаем, а налево – Америка. Сильный прилив раскачивал корабль Фробишера, и он подумал, что это мощное течение из Тихого океана. Горьким было разочарование морехода, если к этому еще прибавить известную историю с находкой блестящих камней, принятых им за золото. На Ледовитом океане идут разведки пути, когда-то начертанного Дмитрием Герасимовым. В историю входят плавания Гудсона, Дэвиса, Баффина...

Немецкий шпион Генрих Штаден, возвратившись из Московии, радушно принят императором Рудольфом, гроссмейстером Немецкого ордена, и Стефаном Баторием. Штаден предлагает захватить весь север Московии. В число выгод, которые последуют от этого, Штаден включает возможность «пройти до Америки и проникнуть внутрь ее». Он уверяет, что проплыть в Америку можно из Оби и этим же путем достичь Китая. Такие сведения Генрих Штаден мог получить только от русских мореходов в годы, когда он шатался по Поморью. В числе русских знакомых Штадена был сборщик ясака на Крайнем Севере Петр Вислоухий.

Индия, Китай, Малакка – такие страны перечислял когда-то Дмитрий Герасимов, указывая «путь меж льдами на восток», как сказал потом Ломоносов.

В 70-х годах XVI века русские мореходы сообщают уже о возможности проплыть от берегов Азии к Америке. Штаден поспешил с этой новостью в Европу. В эти годы иноземные мореплаватели жадно расспрашивают русских поморов и «самоедов» о странах к востоку от устья Оби. Мыс Табин продолжает тревожить воображение голландских и английских капитанов. В Европу приходят русские сказания о «Теплом море» за Обью. Это первые вести нашего народа о Тихом океане! Их перехватывают жадные иноземцы. Европа снова говорит об Аниане.

Берега реки, впадающей в Анианский пролив, заросли деревьями. Плоды с них можно снимать круглый год. Свиньи и буйволы пасутся на привольных лугах. При входе в Аниан с северной стороны раскинулась прекрасная гавань, способная вместить до пятисот вымпелов. Тут стояли корабли с китайскими товарами. Люди, бывшие на кораблях, говорили по-латыни. Они собирались плыть в Архангельск или ганзейские города. Аниан лежит под 60° северной широты. Счисление произведено верно. Разве мог ошибиться опытный космограф, мореход и изобретатель новых приборов для определения координат? Есть рисунки и карты, желающие могут наглядно представить Аниан, каким его видел летом 1577 или 1589 года Лоуренсу Ферреро Мальдонадо, слуга короля Филиппа II.

Мальдонадо «открыл» Аниан, отправившись из Ньюфаундленда на запад вдоль северных берегов Америки. Конечно, были морские бури, холода и полярная тьма, но Мальдонадо был храним своей путеводной звездой. Он достиг Аниана и, вернувшись тем же путем на родину, стал писать отчет о плавании к рубежу Азии и Америки. Мальдонадо морочил и без того больную голову короля Филиппа II, предлагая ему Аниан вроде новой жемчужины в его короне. В проектах Мальдонадо был кое-какой смысл. Он хотел заставить Филиппа снарядить большую экспедицию к границам Азии и Америки и захватить пролив, если он на самом деле существует. Известно, с каким изуверским упорством Филипп и герцог Альба еще лет за пятнадцать до мнимого похода Мальдонадо, мечтая о мировом господстве, боролись с Московским государством руками немецких князей. Альба, например, помогал чиновникам Германской империи, которые обсуждали предложение Штадена, касавшееся захватов на русском Севере.

Как бы то ни было, а в 1595 году испанский мореход Себастьян Серменьо пытался подняться к северу вдоль западного берега Америки, но дальше теперешней Британской Колумбии пройти не мог.

Из примера с Мальдонадо видно, сколько всяческих небылиц выдумывалось мнимыми открывателями в то время в Европе о загадочном проливе Аниан, разделявшем великие материки.

В существование мыса Табин и Аниана верили Виллем Баренц и его спутники. Во время третьего плавания Баренца к северо-востоку, в январе 1597 года, нидерландские мореходы думали, что Табин лежит в долготе 172° и до него им осталось проплыть восемьсот морских миль. Когда Табин будет обойден, корабли Баренца вступят в воды Аниана, ибо Табин – крайняя оконечность Тартарии. Оттуда морской берег поворачивает к югу. В этом месте и находится пролив Аниан. Так написано у Геррита де Фера, участника двух плаваний для поисков северной морской дороги в Китай...

В 1599 году Джузеппе Розаччо из Порденоне закончил очерк всеобщей географии, который должен был войти в венецианское издание Птолемея. Розаччо нанес Аниан на одну из своих карт. Но снова повторилось то, что уже было в самый год рождения Stretto di Anian. Так же, как Гастальди, новый творец Аниана, оставляя пролив на карте мира, убирает его с другой карты! Затем Розаччо погружается в размышления о границах Азии и Европы и проводит этот рубеж на севере по Скифскому морю и мысу Табин. Переходя к Америке, космограф над 60° северной широты делает надпись: «Страны севернее доселе не известны».

Розаччо верит в Аниан, в существование пролива между Старым и Новым Светом, помещает его па карте, но через несколько страниц вновь соединяет материки и именно на месте их слияния ставит заманчивую надпись: «Terra incognita».

Видимо, ученые ждут только подтверждения делом. Кто-то должен представить бесспорные доказательства существования предполагаемого Аниана.

Но испанцы очень медленно движутся вдоль северо-западного берега Америки. В 1602 году Себастьян Вискайно открывает залив Монтерей. Но это только под 36°40' северной широты, и к тому же Вискайно не ставит перед собой цели поисков Аниана. В то время русские землепроходцы уже обживали новый город Мангазею.

В 1606 году мыс Табин отрывается от своего излюбленного места, где он пребывал со времен Помпония Мелы, и передвигается к востоку в направлении Аниана. Это сделано было по мановению руки амстердамца Иодока Гондиуса. Гондиус чертил карту открытий Баренца на севере. Она была напечатана в 1611 году. В ней примечательно то, что край азиатской земли сразу же за мысом Табин круто падает в море и превращается в левый берег Аниана. На краю суши, лежащей за Анианом, написано: «Часть Америки».

Так мыс Табин стал рядом со сказочным проливом и определенно превратился в восточную границу Северной Азии.

Лавры Лоуренсу Ферреро Мальдонадо тревожили адмирала де Фонте. Он заявил, что открыл Анианский пролив и прошел по нему из Тихого океана в Гудзонов залив. Аниан не имеет связи с Северной Азией и Ледовитым морем – такой вывод можно было сделать из путешествия де Фонте, которое он будто бы совершил в 1640 году. Но де Фонте выходило, что Аниан располагался где-то в Британской Колумбии. Сто двенадцать лет жила сказка де Фонте о его Аниане, столь чудесно сместившемся так далеко к югу от древнего Stretto di Anian. Аниан «открывали» и Жуан де Фук и другие досужие лжецы. Известный Исаак Масса, нидерландец, проживший несколько лет в Московии, в 1609 году спешил к себе на родину через Великий Устюг и Архангельск. Незадолго до этого он виделся с русским человеком, брат которого был северным землепроходцем. Массе удалось скорее неправдой, чем правдой, снять копию с драгоценного чертежа, на котором русский Север был изображен от Мурмана до Пясины. Масса прекрасно знал, что он делал. Он писал, что не может открыть имени владельца карты, ибо «это стоило бы тому московиту жизни». Прибыв в Нидерланды, Исаак Масса стал добиваться свидания с принцем Морицем Оранским, для того чтобы рассказать все, что он знает о Московии, ее северных морях, о путешествиях землепроходцев. Вскоре Исаак Масса напечатал две статьи о Сибири, с приложением копии русской карты. Масса писал о старинном меховом торге в Устюге Великом и Соли Вычегодской, о завоевании Сибири. Он описывал Енисей и излагал историю замечательного похода русских людей на Пясину, обставляя его сказочными подробностями. Масса рассказывал также о больших исследованиях на Оби и Енисее, близ Ледовитого моря, о подвигах неведомого русского «капитана Луки». Открытия эти были так важны, что доклад о них был представлен в Москву и хранился «среди сокровищ Московского государства».

«Все же есть основание предполагать, что Америка соединяется около Китая с какой-нибудь из трех частей старого мира, подобно тому, как Африка соединяется с Азией узким перешейком около Красного моря. В самом деле, откуда знают о существовании этого прохода, как не из некоторых сочинений, в которых указано, что он действительно существует...» – писал Исаак Масса[2].

В то время, когда Масса добивался приема у принца Оранского, в Амстердаме вышла карта третьего путешествия Баренца, и на ней были обозначены пресловутые мыс Табин и пролив Аниан, а за Анианом – Америка! Эту карту Масса и имел в виду, оспаривая существование Аниана.

В 1611 году лекарь X. Реслин выпустил в Оппенгейме труд о возможности прохода в Индию и Китай северными морями. На своей карте Реслин помещал мысы Табин и Аниан и на основании счастливого знамения – кометы 1572 года – предсказывал успех в деле обретения пути к Китаю и Индии через область морских льдов. В том же году два голландских корабля вышли из Амстердама на северо-восток, но не смогли пробиться через льды, сторожившие западный вход в Карское море. Один из мореходов, Петр Эрц де Ионге, после этой неудачи попал на зимовку «в Америку»(?!), где и был убит туземцами.

Тайгой и просторами тундр движутся широкоплечие, бородатые люди. На сибирских конях, па лыжах и собачьих партах они дошли до Ледовитого океана, сколотили кочи и на них продолжили свой великий путь. Где сомкнется цепь странствий?

Всего за пять лет до начала плаванья Дежнева его товарищи из Якутского острога едва не встретились на Тихом океане с посланцами Ван-Димена. В 1643 году корабли с Явы плыли на север, как бы навстречу Василию Пояркову, который в тот год вышел на обретение устья Амура. Голландские мореходы тогда «открыли Америку», посчитав острова Уруп или Симушир за часть Нового Света. Может быть, один из Курильских проливов был принят голландцами за желанный Аниан?

Венеция, Рим, Амстердам, Лиссабон, Мадрид, Лондон жили сказочным Анианом. Карты с изображением Stretto di Anian, без сомнения, хранились и в новых испанских владениях в Америке. Но неуклюжий деревянный кит Семена Дежнева оказался быстрее, чем галиоты европейских мореплавателей.

В КОЛЫБЕЛИ МОРЕХОДОВ

Считают, что Семен Иванович Дежнев родился около 1605 года неподалеку от Великого Устюга. Начало этого города восходит к глубокой древности. Великому Устюгу суждено было стать колыбелью русских мореходов и открывателей.

Через Устюг Великий пролегал древний путь новгородцев на Югру. Там, на берегах Волхова, начиналась дорога в далекие страны, там был сделан первый шаг русского человека к Северо-Восточной Азии и Новому Свету. Новгородские ушкуйники не очень ладили с устюжанами, много раз грабили город. Великий Устюг, стоявший на торных путях, подвергался разорениям, набегам разных врагов, моровым язвам. То татары, то князь Василий Косой, известный своим вероломством, то Дмитрий Шемяка, а за ними двиняне, черемисы и вятчане нападали на Устюг Великий, и устюжане едва успевали отбивать набеги. Но слава Великого Устюга росла и распространялась по земле. Отсюда, с берегов Сухоны и Юга, в Сибирь устремилась рать Семена Курбского и Петра Ушатого, перевалившая высоты Северного Урала и утвердившая свои знамена над Обью.

Кем был устюжанин Иван Дежнев, отец Семена? Этого никто не знает, хотя были предположения, что он принадлежал к числу посадских людей. На памяти отца Дежнева в Сибирь двинулись по следу ермаковских дружин устюжане, сольвычегодцы, тотьмичи и лальцы.

В детстве своем Семейка жил, очевидно, в Большом остроге, окруженном стеною с башнями, где обитало все городское население, в том числе и посадские люди. Сверстниками его могли быть Василий Поярков и Михайло Стадухин. Ярофей Хабаров жил тогда где-то неподалеку, в Воложенской волости, и был постарше Дежнева. А моложе всех их был устюжанин Владимир Атласов. Два яруса бойниц возвышались на Спасской и Сретенской башнях Устюжского острога, под ними были проезжие ворота. Близ Спасской башни стояли рядом три тюрьмы – опальная, разбойно-татиная и бражная. Две улицы Гулыни, Вздыхальная улица, Адов переулок близ кабаков, богаделенные избы, государев гостиный двор, три торговых площади, казенная баня у реки – вот из чего слагалась главная часть города. За городской стеною лежали Песья слобода, Леонтьевский конец, Дымково. Дорога в дальние страны лежала на воде, проходила по реке – плавной и величавой Сухоне. Этой дорогой можно было дойти до «златокипящей Мангазеи». Реки, широкие тундры, великий «Камень», река Обь – и вот уже взору путника открыто новое Сибирское царство. Обью можно плыть в Березов, и на Тобольск, и к чудесной Мангазейской земле. Этой дорогой, длина которой составляла три тысячи верст, пришлось пройти Семену Дежневу. Опять-таки неизвестно, когда Дежнев пустился в свой первый дальний путь. Где он был «прибран» в казаки, чтоб стать в ряды тобольских служилых людей? Эти люди, которые потом стали его друзьями-соратниками, появились в Сибири в 30-х годах. О Петре Бекетове было слышно уже в 1627 году, когда он первым из русских людей проплыл по Ангаре, причем он и его спутники перетаскивали на руках лодки через пенистые пороги. В 1628 году устюжанин Ярофей Хабаров был в Мангазее и на Пясине целовальником при ясачном сборщике. В то самое время столь знаменитый в будущем Василий Бугор с десятью такими, как он, удальцами вышел на лыжах из ворот Енисейского острога и достиг реки Лены. В одно время с Бугром некий Пенда прошел туруханскими землями на Нижнюю Тунгуску, выбрался на Лену и сплыл по ней до того места, где потом вырос Якутск. Потом Пенда вернулся, поднялся по Лене до ее верховьев, пошел Братской степью к Ангаре и оттуда сплыл на судах в Туруханск. Сорок туруханских служилых сопровождали Пенду в этом походе.

...Еще в 30-х годах Семен Дежнев должен был встречаться в Сибири и со своим земляком – Василием Федотовым Гусельниковым, по прозвищу «Скорая Запись». В то время Василий Скорая Запись не был таким богатеем, каким он прослыл впоследствии, когда помогал деньгами и людьми мореходам, снаряжавшим плаванья на Северо-Восток. Скорая Запись происходил из устюжских мужиков, и родился он в деревне Омельяновской, что на Юрьевом наволоке. В 1629 году разбойники разграбили и сожгли родовое гнездо Гусельниковых, и Скорая Запись пошел на заработки в Сибирь, приказчиком московского купца Афанасия Левашева. Василий Федотов Гусельников появляется в соболиных краях, и вскоре его хорошо знает вся Мангазея как опытного торгового человека. О Василии Скорой Записи много сказано в статье профессора С. В. Бахрушина «Торговые крестьяне в XVII веке» (РАНИОН, Институт истории, Ученые записки, т. V, 1929, с. 246 и др.). С. В. Бахрушин установил год смерти Василия Федотова Гусельникова (1654). Скорая Запись умер «у государевых дел», купчиной торговой сотни. Перед смертью Гусельников принял имя Вассиана, постригшись в монахи. Афанасий и Гурий, братья Скорой Записи, тоже бывали в Сибири, возили в Мангазею хлебные запасы, скупали соболей. У них были свои морские кочи. Гусельниковы должны были знать Дежнева, Хабарова, Стадухина и других устюжан, своих земляков, еще с 30-х годов.

ОТ ИРТЫША ДО ЕНИСЕЯ

В Тобольске, где сначала служил Дежнев, в годы воеводства Юрия Сулешова был открыт богаделенный дом для старослужилых людей. В нем призревали отставных и увечных воинов, служивших под знаменами Ермака. Не там ли покрытые старыми ранами дружинники составляли первое летописное сказание о «сибирском взятии»?

При Юрии Сулешове впервые «обновлялась» и устраивалась сибирская земля, вырастали новые города, острожки и остроги. Дежнев, Хабаров, Василий Бугор и другие были теми людьми, которые пришли на смену старым ермаковцам и подвигом утвердили их нелегкое дело.

В 1638 году Семен Дежнев перешел из Енисейска в новый Ленский острог.

Сколько времени Дежнев пробыл в Енисейске, неизвестно. Енисейский острог был основан в 1618 году, и строили его боярский сын Албычев и сотник Рукин. Палисад с тремя башнями вначале окружал простое зимовье на берегу синей реки, но года через три здесь вырос острог. Первым воеводой Енисейска был Яков Хрипунов, искатель серебряных руд.

«При сем воеводе нача проведываться Якутская земля и великая река Лена... А многие тамошние земли проведал Ярофей Хабаров...» – писали современники.

Первыми жителями Енисейска были устюжане и «зыряне», которые считались мастерами по части поисков железной руды. В 1630 году Михайло Стадухин был в Енисейске, там же жили Парфен Ходырев и Василий Бугор. В это время мангазейские казаки привезли с Лены две тысячи собольих шкур. И тогда Михайло Стадухин в поисках нового верного прибытка перешел с Енисея на Лену в отряде Парфена Ходырева. Не с ними ли тогда ходил Семен Дежнев? Ведь Парфен Ходырев был начальником Дежнева наравне с Петром Бекетовым, а старшим над ними был атаман енисейских казаков Иван Галкин. Парфен Ходырев, судя по фамилии природный устюжанин, продолжив дело Василия Бугра, занял Лену. В 1632 году Бекетов или Иван Галкин, а может быть, оба вместе, основали Ленский острожек, впоследствии Якутский острог. С тех пор эта крепость перешла в руки енисейских казаков. Находясь в Енисейске, Семен Дежнев до своего прихода в Якутск мог бывать во многих походах енисейских казаков. Так, Посник Иванов в 1633 году ходил «на новое место», на Вилюй, для «прииску неясачных тунгусов», Василий Бугор в 1635-1636 годах проходил «Братскую землю», поднимался вверх по Ангаре до устья Уды. Как бы то ни было, Парфен Ходырев в 1636 году был назначен начальником Ленского острожка, на смену Ивану Галкину. Петр Бекетов находился в это время на Олекме. Дежнев писал, что пришел в Ленский острожек с енисейским отрядом Бекетова в 1638 году. Значит, Дежнев два года бродил с бекетовским отрядом по новым землям, которыми должны были ведать казаки Ленского острожка. Новый ленский ясак свозили тогда еще в Мангазею, строгих границ для сбора «мягкой рухляди» не было установлено. Вот почему были случаи столкновений между мангазейцами, енисейскими и томскими казаками. Парфен Ходырев бился с Дмитрием Копыловым из Томского острога, мангазеец Степан Корытов воевал с Остафием Серебренниковым. Это нужно знать, чтобы уяснить, в каких условиях воспитывался буйный дух Михайлы Стадухина, возрастал дерзкий нрав Василия Бугра. Каждому из них надо было собрать как можно больше соболей для царевой казны. Удача более счастливого соперника выводила из себя, заставляла браться за топор, толкала на озорство, которое Дежнев не раз терпел впоследствии от Стадухина.

Были у каждого из этих людей свои товарищи и друзья, свои недруги. Нравы того столетия были жестокими, но они смягчались бесстрашием, готовностью к любым жертвам и подвигам. Поэтому товарищей было больше, чем недругов...

ПРОСТЫЕ ТРУДЫ

В Ленском остроге, который мы будем называть для удобства Якутском, завели новые книги для отчетов. В 1638 году в «Окладной книге денежного, хлебного, соляного жалованья ружников и служилых людей» появилась запись о казаке Семене Дежневе.

В Якутске ожидали приезда первого воеводы Петра Головина с большим воинским отрядом, дьяками и подьячими, толмачами и попами, оружейниками и детьми боярскими. Большую силу вел на Лену стольник Головин. Двести сорок пять стрельцов были прибраны на новую службу в Тобольске, сто взяты в Енисейске, пятьдесят вызваны из Березова. Много старых енисейцев встретились в якутской съезжей избе в то время. Здесь были Посник Иванов, Федор Чюкичев, Терентий Алексеев, Афанасий Степанов, Елисей Буза, Максим Перфирьев и другие. На Ленский волок сошел со своих енисейских пашен и Ярофей Хабаров. Он устроил соляные варницы на правом берегу Куты, близ ее устья, стал владеть привольными еланями и пашнями на соседнем Илиме. Черных соболей для него ловили «покрученики» – нанятые охотники-издольщики. Зажил Ярофей богато. Он брал в казне бархатные кафтаны, вишневые сукна, медь, сотни пудов муки и других припасов. Но, на свою беду, он поселился на дороге к Якутску.

Идут в новые землицы неугомонные товарищи Дежнева, плывут по рекам, выходят к Ледовитому морю. Елисей Буза приходит морем к устью Яны. Но этого для него мало! Елисей идет вверх по Яне на нартах. Буза открывает Яну с моря, а Посник Иванов с товарищи в то же время устремляется к Яне – через «Камень», переваливает Верхоянский хребет. Нет ничего случайного, все пути заранее продуманы, «наказные памяти» написаны. В каждом отряде – письменный человек, и ему приказано снимать чертеж, все в пути замечать и заносить на бумагу. И года не пройдет, как Посник Иванов со своими конниками сведает «Индигирскую землицу», одолев новый «Камень» – горы Тас-Хайянтай. Он поставит Иидигирский острожек и, сидя в теплой избе, сочинит неизбежную «отписку».

«Юкагирская землица людна, а Индигирская река рыбна; в Юкагирской землице соболей много, и в Индигирь-реку многие реки впали, а по всем тем рекам живут многие пешие и оленные люди», – так писал Посник в Якутск.

Иван Москвитин в ту пору обживал первое поселение русских людей на Тихом океане. Дежнев должен был знать об этом походе. В 1639 году Иван Москвитин со своим отрядом поднялся вверх по реке Мае, проник на ее приток Юдому и шел по ней до «Камня» – хребта Джугжур. Москвитин открыл за «Камнем» русло реки Ульи. На ее верховьях казаки построили судно. С устья Ульи открылся для них простор «Ламы» – бурного Охотского моря. Так русские люди впервые вышли на Тихоокеанское побережье, где в тот же год выросло москвитинское зимовье. Весною 1640 года Иван Москвитин послал отряд на север – до устья Гауя, а сам спустился далеко на юг и открыл реку Уду при ее впадении в море. Разведав огромные пространства, узнав об Амуре, Москвитин возвратился в Якутский острог. Вскоре после этого была составлена «Роспись морского пути» вдоль берегов «Ламы». В ней были указаны и места, где залегал «зверь морж».

В первое время своей службы в Якутске Семен Дежнев не бывал на дальних сторонних и захребетных реках, не слышал, как его товарищи, первых сказаний о Шилкаре (Амуре) и о еще незнаемых даурских людях.

В 1640 году Дежневу было приказано идти на Тату и Амгу для замирения якутов. Дело обстояло так. Братья Немнячек и Каптагайка Очеевы ограбили ясачных туземцев и угнали у них пятьдесят голов скота. Когда пострадавшие пытались завести переговоры с обидчиками, чтобы мирным путем получить свой скот обратно, Каптагайка с братом избили ясачных людей и отняли у них коней, копья и луки со стрелами. Обиженные пожаловались якутским казакам. Выяснилось, что Каптагайка грабежом занимался уже не раз. Семен Дежнев с двумя казаками двинулся на Амгу, к юго-востоку от Якутска, в алданскую сторону, искать Каптагайку. С Дежневым ехали Лев Губарь и Богдан Сорокоумов, люди ничем не примечательные, если не считать того, что Лев из этого похода вывез «погромного малого», сироту Первушку, и продал его за десять рублей. Чем кончились розыски Каптагайки, мы не знаем, да и сам Дежнев нигде не упоминает о конце столь обычного для него дела. О «погромном малом» Первушке, привезенном Губарем и Дежневым в Якутск, удалось узнать из случайно дошедшей до нас челобитной.

Что же касается похода Семена Дежнева на непокорного «князца» Сахея, то теперь с точностью можно сказать, в каком именно году состоялось это предприятие. «Князец» Сахей не хотел платить ясак и убивал казаков, которые ходили к нему за соболями. Он умертвил Елфима Зипунка и Федота Шиврина и убежал от неминуемой расправы в далекую Оргутскую волость. Когда туда послали енисейского казака Ивана Метлика, сын Сахея убил Ивана. Дело это произошло в 1641 году, что вполне достоверно стало известно из челобитной якутской женки Малнек – вдовы Метлика, которая стала с тех пор скитаться «меж двор» в Якутске и искать защиты от гулящего человека Шестака (Шестак силой держал у себя вдову несчастного Метлика, на руках у ней осталось двое детей).

Семена Дежнева призвали приводить в покорность Сахея, сына его Тоглоя и искать убийцу Метлика. Дежнев ходил на реку Ситу, к озеру Ковея, которых на современных картах нет. Всего вероятнее, что это где-то в Алданском крае. Как Дежневу удалось смирить «князца» Сахея, неизвестно, но Семен, взяв с Сахея, с княжьих сыновей и всех родников его более трех сороков соболей, здрав и невредим вернулся в Якутск. Но Сахей вскоре снова «учинился непокорен и невежлив». Якутский воевода Петр Головин бросил на Сахея и его ратников лучшие силы острога. Посник Иванов, Шалам Иванов, толмач Иван Тельной, открыватель Вилюя Воин Шахов по очереди пытались смирить Сахея. Но люди Сахея били казаков, подкалывали копьями коней под ними, а Шаламу Иванову даже грозились вырвать сердце. Когда воевода посылал целовальника Семена Стрекаловского против Сахея, целовальник при всех говорил, что воевода его, Семена, «избывает», потому что на Ситу-реку и Ковею-озеро идти можно только за смертью. Вот теперь и судите сами, насколько легок был поход Дежнева на «князца» Сахея, откуда он не только живым вернулся, но и соболей принес.

Такой успех Дежнева, наверное, обсуждался служилыми в съезжей избе. «Прибирали» людей на Яну собирать ясак. На янских берегах тогда зимовал какой-то Друганка, отчаянная голова. Он год назад, за отсутствием других начальных людей на новой реке, бил челом Елисею Бузе, просил оставить его, Друганку, для соболиного промысла. Друганка и держал в руках один всю Яну.

Поднимался Семен Дежнев на Яну за свои деньги. Впоследствии он так писал об этом в своей первой челобитной 1662 года:

«И я, холоп твой, для твоей государевой службы купил 2 лошади, дал 85 рублев и всякой служебной завод, покупаючи в Якуцком остроге у торговых и у промышленных людей дорогою ценою; стал подъем мне, холопу твоему, больши 100 рублев...»

Дежнев шел вместе с Дмитрием Михайловым Зыряном. Судя по прозвищу, Дмитрий был земляком Дежнева, а в свое время вологодские «зыряне» вместе с устюжанами положили начало Енисейскому острогу.

Путь на Яну лежал через «Камень», и всходить на него с якутской стороны было трудно – версты на полторы к небу поднимались горные громады. В ущельях круглый год лежали лед и снег. С высокого перевала была видна бесконечная тундра, и шла она до самого Ледовитого моря.

«И мы, холопи твои, на Яне-реке с якуцких людей твоего великого государя ясаку взяли 8 сороков, 20 соболей да 2 лисицы бурых», – запишет потом Дежнев в «памяти» о своих походах.

Было их всего пятнадцать человек, пятнадцать всадников в мохнатых малахаях, в тяжелых шубах, под которыми блестели казенные панцири или пластинчатые «куяки». Нарезная пищаль в руках, черненый устюжский крест на шее да тяжелый топор за «зырянской» опояской – вот и все пожитки казака, с которыми он прошел от Русского Поморья до великих сибирских рек.

Проведал ли Дежнев Друганку на его соболиных ловлях по Яне, мы не знаем, зато известно другое. Дмитрий Зырян приказал Дежневу с тремя товарищами вывезти ясак в Якутск. В дороге на Дежнева напали «ламутские тунгусы», их было больше сорока человек. Три казака отбивались от недругов, в Верхоянских горах гремели тяжелые пищали.

«А меня, холопа твоего, Сеньку, на том бою те ламутские мужики стрелою ранили в ту ж ногу в икру», – писал потом Дежнев об этом сражении по ту сторону «Камня». Это первое ранение Дежнева со времени начала его якутской службы. Из своей пищали он убил «лучшего мужика» – тунгуса, а соболиную казну оборонил и в целости привез в Якутск.

Дежневу предстоял новый поход...

В 1642 году двадцать, а то и больше русских людей погибло на диком верхоянском «Камне». Стольник Петр Головин, посылая их на Яну и Индигирку, не дал времени для сборов, отказал в выдаче припасов. Мало того – перед отправлением отрядов Головин «безвинно позорил» служилых и промышленных – бил кнутом и водил по Якутску с приставами. Индигирский отряд Кирилла Вонифатьева насилу добрел до «Камня», а там путников застали снега и метели. Люди сидели в оловянных горах Верхоянского хребта, ели конину и ждали смерти. От голода и юкагирских стрел погибли Вонифатьев, Семен Холмогорец, усолец Трофим Табурин и другие.

Через «Камень» удалось пройти людям янской ясачной службы Ивану Пильщикову с товарищи; на Яну пробился также Богдан Ленивцев. Посник Иванов в жестокую зиму 1642 года отправился па Индигирку по следу погибших на «Камени» людей и одолел перевалы, покрытые глубоким снегом. Горсть первонасельников «Собачьей» реки с нетерпением ожидала прихода товарищей из Якутска.

Семен Дежнев вышел из ворот Якутского острога вместе с Михайлом Стадухиным. Алдан, мерзлые болота, а потом отвесные стены «Камня», покрытые льдом горные цепи, уходящие неведомо куда на восток... Но обычный путь был здесь уже известен. Он вел с Яны на среднее течение «Собачьей» реки, вдоль реки Толстока, через горы Тас-Хаянтай, прямо в Индигирский острожек, где в ту пору сидел Иван Ерастов.

Но Дежневу и Стадухину надо было идти еще дальше – на самые верховья «Собачьей» реки, в область Оймякона. Лишь около четверти века назад мы узнали, что полюс холода, самое студеное место мира, расположен около Оймякона, затмившего славу Верхоянска. Оймякон лежит к югу от устья реки Эльги. Севернее Оймякона с запада на восток простерся огромный вновь открытый хребет Черского.

Дежнев вступил па полюс холода. Было это в 1642 году. Как всегда, собирали ясак. Тунгусский «князец» Чона со своими родниками отдал русским соболей добровольно, без всякого боя. Чона, как мы увидим, был доброжелателем и советчиком. Якутский ясачный «князь» Удай и «улусный мужик» Тюсюк подружились с Дежневым настолько крепко, что служили ему мечом и копьем. Однажды завязался долгий бой с «ламутскими тунгусами» – охотскими поморянами. Более пятисот искуснейших и метких стрелков из лука окружили дежневский отряд и ясачных союзников Дежнева и Стадухина. И стрелы с перьями морского орла качаются в могучем теле Дежнева. Он был ранен дважды в одном бою. Хромая, держа правую руку на перевязи, он бредет в гостеприимное жилище «князца» Чоны. Там казаки держат совет. Куда им теперь идти? Кони их побиты ламутами, а на тех лошадях, что уцелели после боя, надо отправить ясачную казну в Якутск. Пешим не одолеть «Камень», не пройти через «тарыни» – нескончаемые озера, образовавшиеся от разлива теплых вод поверх крепкого, как булат, льда. Оставалось одно – плыть водой туда, где можно было учинить прибыль соболиной казне, сыскать новых неясачных людей.

И вот сидят они в чуме, покрытом оленьими шкурами, и расспрашивают Чону о ближних и сторонних реках. Уже тогда они знали, что путь к морю на юг от Оймякона огражден Становым хребтом, хотя до «Ламы» напрямик было рукой подать. По совету Чоны, Стадухин и Дежнев двинулись на северо-восток. Ведь все дело заключалось в удобных реках, в поисках коротких волоков между реками. Чона, видно, рассказал русским об Алазее, Колыме и Анюе.

Добывали корабельный лес, строили своим уменьем коч. На снасти шли ремни, на парус – оленьи шкуры. Якоря были деревянные, а для тяжести к ним привязывали камни. Тринадцать зимовщиков покинули страну великого холода, прошли Оймякон-реку до устья и скоро увидели быстрые воды Индигирки, густые летние луга и черные леса.

«...а по Индигирке выплыли на море», – всего шесть слов обронил Семен Дежнев об этом походе.

Летом 1643 года Дежнев увидел воды Ледовитого океана. С Дмитрием Михайловым Зыряном наш герой, как мы помним, расстался после похода на Яну. Бывалый «зырянин» пошел на северо-восток. О Дмитрии Зыряне с тех пор не слышно ничего до 1643 года. Он исчезает на целых два года. Зато в летописях покорения Индигирки и Алазеи вдруг появляется имя Дмитрия Михайлова Ерило. Он держит в своих руках Индигирский острожек, ставит зимовье с Косым острогом в устье новой реки, получает «наказную память» о составлении чертежа. Летом 1643 года Ерило ведет кочи морем на «Алазейскую реку», и стаи юкагирских стрел впиваются в свежие корабельные доски. Ерило упоминается в 1643 году еще один раз, а затем бесследно исчезает. Куда же он исчез?

Его держит в могучих объятьях Семен Дежнев! Ерило оказывается тем самым «зырянином», возможно – выходцем из Яренска, Дмитрием Михайловым, делившим с Семейкой трудности похода на Яне. Дмитрий Ерило и Дмитрий Зырян – одно и то же лицо. Сопоставьте годы, месяцы, числа, пройдите шаг за шагом вслед за Ерилой – и вы придете к этому неизбежному выводу. Вся беда в том, что многие служилые были известны тогда не только по имени и фамилии, но и по разным их прозвищам. Все это вызвало такую путаницу, что потом историки даже изобрели Ивана и Ерила Ерастовых, побратав живого Ивана Ерастова с Ерилом. Так и получилось, что, выйдя из Якутска с Дежневым, доблестный Дмитрий Михайлов на Яне еще звался Зыряном, а стоило ему пойти на Индигирку и Колыму, как он превратился в Ерила!

Дежнев разыскал Дмитрия Михайлова на Алазее, куда Семен ходил вместе с Романом Немчином только для этой цели. Старые приятели могли вспоминать о том, как ставили Косой острожек на Алазее и за «невежливость» хватали и сажали в аманаты знаменитого шамана Обюганея (шаман все удивлялся, почему на его земле без спросу построили крепость). Говорили о недавних страшных «съемных» боях, о неведомых дотоле чукчах, встреченных меж юкагирами на Алазее. Впоследствии Дежнев писал, что он участвовал в пленении аманата Манзитина (у Дежнева – «Манцит»). В таком случае в этом привычном деле участвовал и Иван Беляна, смелый мореход, товарищ Дежнева по якутской службе. Тогда было убито двое русских, а Дежнева ранило стрелой в правое плечо.

Из воспоминаний Ивана Беляны, изложенных в его челобитной, видно, что Беляна больше года провел в Алазейском острожке. Значит, с ним были Дежнев и Дмитрий Зырян. Беляна пишет, что он построил коч и пустился морем на Колыму. Так Дежневу становилось «за обычай» мореходное дело.

МОРСКОЙ ПОЯС

Они снова встретились у большой и привольной реки.

Михайло Стадухин пришел сюда с моря. Семен Дежнев, Дмитрий Зырян, Втор Катаев, Иван Беляна, Сергей Артемьев, Второй Гаврилов, Андрей Горелов... Иван Ерастов, спутник мнимого Ерила, прибыл на Колыму, видимо, сразу после того, как свез в Якутск морем первый Индигирский ясак. На Стадухинской протоке казаки поставили Нижнеколымское зимовье. Честь основания его должна быть поровну разделена между Стадухиным и Беляной, Дежневым и Дмитрием Зыряном. Именно тогда был ранен в грудь Михайло Стадухин.

Дежнев думал, где бы захватить ему новых аманатов из числа «юкагирских мужиков». Он высмотрел исчезающее племя омоков, которое тогда еще пело песни и охотилось на зверей. Омоки добывали соболей. Правил ими «князь» Аллай, человек бесстрашный и воинственный. С самим Аллаем не довелось Семейке тогда повстречаться, зато при захвате аманатов в бою Дежнев убил «княжьего» брата, «лучшего мужика», и захватил в плен родного сына Аллая – Кениту. И у омоков стали брать соболей, а сверх ясака лебедей, гусей и ягоду морошку. Кенита был еще в 1658 году жив и носил лебедей и ягоды в Колымское зимовье. При захвате Кенита юкагирская стрела насквозь пробила Дежневу левую руку.

За частоколом нового острожка на Колыме Михайло Стадухин вскоре начинает разведывать, «нет ли зверя какого» на море к востоку от устья Колымы. Казаки жадно расспрашивают юкагиров о новых землях и реках.

Однажды Стадухин, громя колымских неясачных людей, добыл себе «ясырь» – женку Калибу. Калиба рассказывала негаданному суженому о своей прежней жизни. Она при этом обмолвилась, что бывала у чукчей, даже прожила среди них три года. Слово за словом вытягивал Стадухин у Калибы, пока до его сознания не дошло, что ясырная женка обладает бесценными сведениями о новых землях и новых богатствах. Есть на запад от Колымы река «Чюхча» (Чукочья), рассказывала подруга Стадухина, и чукчи, что живут на этой реке, зимой ездят на остров против устья Колымы.

«...и на том острову они побивают морской зверь морж и к себе привозят моржовые головы со всеми зубами и по-своему-де они тем моржовым головам молятся», – так потом говорилось об этом в летописях Якутска. Промышленные кинулись искать чукчей, чтобы посмотреть на «дорог рыбий зуб» и моржовые головы. Выяснилось, что чукчи отделывают моржовой костью полозья своих нарт.

Скрипели лебяжьи перья, когда нижнеколымские грамотеи записывали для памяти сказание о новой морской земле. Мезенцы и енисейцы, бывалые мангазейцы дружно решили: остров, о котором рассказывает Калиба, есть «Камень», морской пояс, и тянется он от самой Новой Земли. Где же конец каменного пояса?

Начались новые простые труды. Поселенцы Колымы стали искать моржовую кость, свозить в зимовье «заморный зуб», отыскивая целые кладбища, где моржи, погибая, теряли клыки. Дежневу, конечно, приходилось бывать в этих походах. Казаков и промышленных тянуло в новые края, где «зверь не прорыскивал и птица не пролетывала». Уже в 1645 году они твердо знали, что на востоке есть новая река Анадырь, а за ней – Погыча.

«До них три дни ходу по морю способным ветром», – записано в «расспросных речах» Михайлы Стадухина.

Есть замечательное свидетельство о том, что в 1645 или 1646 году Иван Ерастов с товарищи уже «отведали новую землю», а именно Погычу. «И наперед сего и по се число на той реке русских людей никого не бывало. А соболь у них самый добрый черный», – писали землепроходцы. В наших руках конец драгоценной нити. Они так и пишут «отведали», – значит, побывали в новой земле, совершив путь сушей. В челобитной своей Иван Ерастов просил пустить его к устью Погычи уже морем. Если это так, то Иван Ерастов в 1646 году стоял на берегу моря, названного потом в честь Беринга Беринговым. Погыча впадает в океан недалеко от мыса Олюторского. Чукчи зовут его Ананнон. Что же, могло быть так, что ветры с Юкона и Кускоквима, лежавших напротив мыса Ананнон, колыхали пламя первых костров, разложенных на самом краю Старого Света! Знаменитый пролив Аниан шумел и пенился к северу от Ананнона...

На наших глазах умирает старая сказка о том, что русский народ открывал новые земли, якобы сам не ведая того, что он совершает. Много крови было пролито от Новгорода и Югры до берегов Великого океана, но и немало чернил было издержано на чертежи, росписи землиц, «наказные памяти», отписки. Так и Погычу-реку искали, составив предварительно план похода, описав подробно Колыму и реки к востоку от нее.

Нагрузив коч драгоценными мехами, Стадухин и Дмитрий Зырян пошли морем в Якутск. Дежнева они оставили сторожить Нижнеколымское зимовье вместе с Иваном Беляной, устюжанином Втором Катаевым и другими. Было их всего тринадцать человек.