Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 7. Люся-Лючия грезит славой Марики Рёкк
Война принесла простым людям Харькова огромные беды. Демографические потери города были катастрофическими. Перед войной численность населения Харькова составляла 900 тыс. человек, а в августе 1943 года, накануне освобождения города, около 200 тыс. человек. Такова дань харьковчан молоху войны. Довоенная численность населения была достигнута лишь в конце 1950-х годов.
– Летом 1942 года был такой период, когда я была основным кормильцем. Я гордилась, что слова «Люся принесет обед» воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Лето, зелень, солнце, фрукты, базар. И уже совсем другое настроение. Были бомбежки, но реже. К ним привыкли. О смерти не говорили. О зиме вспоминать не хотелось.
Но как 6-летний ребенок мог стать основным кормильцем семьи? Казалось бы: парадокс. Но только не с талантами Люси!
– Папа мне говорил с детства: «Ничего не бойсь, дочурка. Не стесняйсь. Дуй свое! Актриса должна «выделиться». Хай усе молчать, ждуть, а ты «выделись» ув обязательном порядке… Ето, дочурочка, такая профессия, детка моя…»
Харьков в годы Великой Отечественной войны. Кафе для немцев.
И вот это отеческое «благословение» в профессию и решило, по сути, судьбу девочки в самый тяжкий период жизни, когда сама-то жизнь не стоила ни гроша… Людмила Марковна вспоминала как однажды решилась, даже не зная, что предпримет в следующую секунду, и эта ее решительность и детская непосредственность сыграли свою роль. Представьте картину: голодный худой ребенок видит перед собой как собрались на обед фрицы, как толстый повар разливает в миски густой наваристый, с одуряющим ароматом, суп…
«Долго стоять молча, выпрашивать жалким взглядом? Нет. Надо заработать! Надо «выделиться». А как хочется есть!! А какой запах! Я и сейчас его слышу. Густой фасолевый суп!
От ожидания чего-то неизвестного все тело тряслось. Я не знала, что я буду делать… Но что-то будет. Это точно.
Начали получать ужин… Начали его есть… Смолкли разговоры. Только аппетитное чавканье…
Голос мой дрожал. Я давно не пела во все горло. А мне так нужно было петь! Петь! Петь!
С разных концов двора раздались нестройные аплодисменты. И этого было предостаточно… Ах так? Так нате вам еще! Только спокойно!
Несколько немцев подошли к железным трубам, чтобы посмотреть на русскую девочку, которая хоть и неправильно, но пела на их родном языке…
Домой я принесла полную, до краев, кастрюльку вкусного, жирного фасолевого супа! Ничего! Завтра возьму кастрюлю побольше!
Мы втроем съели этот суп. Я знала, что теперь я маму голодной не оставлю. Я тоже вышла на работу».
Можно, конечно, пошутить, что среди актрис оккупационного Харькова существовала сильная конкуренция, и Люсе было бы сложно выделиться, если б не главное достоинство:
– На Сумской улице немцы открыли кинотеатр. В театре имени Шевченко заработала оперетта. Дворец пионеров на площади Тевелева отремонтировали. Теперь это здание было «только для немцев». Значит немцы в Харькове устраивались надолго.
Действительно, как свидетельствует хроника, новая власть проявляла интерес к разным областям культурной жизни Харькова. Уже в конце 1941-го были сформированы театральные труппы украинского драматического театра под руководством И. Гирняка и оперного театра во главе с В. Ходским. И хотя большая часть довоенных актерских трупп была эвакуирована на восток, все же в Харькове остались некоторые известные в то время актеры: Б. Гмыря, М. Горохов, М. Копнин, К. Морозова, М. Неделько, Т. Рожок, др.
Украинский драматический театр им. Т.Г. Шевченко в период немецкой оккупации ставил драмы, оперы, оперетты, балеты, давал концерты для военных и местного населения. Во время показов военные занимали места в партере, а местное население пускали на галерку. В воскресенье спектакли давали только для военных.
Также на службу оккупационных сил была поставлена и Харьковская национальная опера; долгое время ее репертуар согласовывался с немецким командованием. Среди прочих на сцене также показывались классические спектакли: «Лебединое озеро», «Кармен», «Травиата», «Цыганский барон», «Корсар», «Паяцы». Со временем репертуар был расширен, на постановки также стали допускаться и гражданские лица.
Как пишут историки-краеведы Харковщины, артисты национальной оперы и музыкально-хоровые труппы Харькова давали большое количество концертов для немецких войск и для гражданского населения. Среди наиболее известных трупп были украинский национальный хор под руководством В. Ступницкого, оркестр народных инструментов под руководством В. Комаренко, ансамбль бандуристов, концертно-эстрадное бюро.
Но самую широкую аудиторию зрителей во времена оккупации собирали городские кинотеатры. Первый из них был открыт в ноябре 1941 года сначала только для военных, а со временем – и для гражданского населения. За десять месяцев здесь было продемонстрировано 36 фильмов, которые просмотрело около 108 тыс. харьковчан и свыше 270 тыс. немецких военных. В июне 1942 года в помещении театра им. Т.Г. Шевченко был открыт самый большой кинотеатр города на 1000 мест для гражданского населения. Здесь демонстрировались преимущественно немецкие художественные фильмы, военная хроника, пропагандистские ленты, как, например, «Жизнь рабочего класса в Германии», «Жид Зисс» и др. И даже пропагандистская направленность сеансов не отвращала харьковчан от кино, которое становилось настоящим событием в череде оккупационных будней города.
Понятно, что городские кинотеатры собирали самую широкую аудиторию. И девочка Люся также иногда оказывалась в числе счастливых зрителей «волшебного экрана»; не зря малолетняя актриса включила в свой наивный репертуар песни звезд Третьего рейха. По воспоминаниям Гурченко, чтобы получить пропитание, она танцевала перед оккупантами и пела песенки из немецких оперетт, и чаще всего исполняла репертуар Марики Рёкк.
Кумир детских лет Люси Гурченко – Марика Рёкк. К началу Второй мировой войны эта актриса превратилась в самую яркую звезду немецкого кинематографа.
Марика в те годы была одной из самых известных, самых востребованных творческих персонажей Третьего рейха. Так что маленькая советская девочка сделала ставку весьма умно.
Летом 1942 года жизнь в Харькове оживилась; заработали драматические, оперный театры оперетты и кинотеатр. Фильмы чаще всего шли немецкие, без перевода, но, как уже говорилось, смотреть кино пускали местных жителей. Первым фильмом в жизни Люды Гурченко стала «Девушка моей мечты». Эта музыкальная комедия с оригинальным названием «Die Frau meiner Träume» стала вершиной кинокарьеры Марики Рёкк. Всего через несколько лет, с 1947-го, фильм с огромным успехом станет демонстрироваться как «трофейный» в советском прокате (можно добавить, что в 1944 году режиссером Г. Якоби был сделан цветной вариант ленты). Просмотр «Девушки моей мечты» стал для шестилетней зрительницы Люси тем творческим фейерверком, что совершил переворот в ее душе. И как некогда ее отец, увидевший на экране свою дочурку перед ее рождением, так и сама Люся вдруг ощутила непреложное, явленное на экране воплощение ее самой – вот кем она хочет стать, когда вырастет! Именно тогда она впервые сказала себе, что обязательно будет киноактрисой: красивой, талантливой, яркой, обожаемой всеми. В лице немецкой актрисы Люся Гурченко увидела настоящее воплощение своих грёз. Видать, не зря так обожаемый ею отец часто повторял о дочери, словно оспаривая утверждения супруги:
– Не, Лёль, актрисую будить! Ето, як закон.
В своей книге «Аплодисменты» Людмила Марковна вспоминает:
«В Театре оперетты мы не были. Но однажды ходили в кино. Фильмы шли на немецком языке. Немцы гражданский кинотеатр не посещали. Они не появлялись в тех местах, где собиралось много людей, – боялись партизан.
…О фильме в городе говорили: красота, любовь, танцуют, поют, войны нет, еды у них полно – такая жизнь – закачаешься!
И вдруг вместо фильма показали немецкую кинохронику. В первый раз я увидела Гитлера. Он дергался, неистово кричал, угрожал, выбрасывал руку вперед. За ним – тьма рук: «Хайль!» Гитлер с челкой, с усами.
Пока я сидела, погруженная в «политику», на экране без перерыва началась картина «Девушка моей мечты». И хроника, и картина шли без перевода. Понимай, как хочешь, сочиняй любую историю. Даже интересно.
Мы возвращались домой. Мама сразу же заговорила с тетей Валей про менку, про базар, про сахарин. Как же так? Мы впервые были в кино, слушали музыку, видели актрису, которая пела, прекрасно танцевала… А они опять про свое… Это все мама – ничего ей не интересно.
Ночью мне никто не мешал. Моя душа разрывалась от звуков музыки, новых странных гармоний. Это для меня ново, совсем незнакомо… Но я пойму, я постигну, я одолею! Скорее бы кончилась война. Скорее бы вернулся папа. Скорее бы услышать: «Не, Лёль! Дочурка актрисую будить, ув обязательном порядке! Моя дочурочка прогремить!»
Наутро у тети Вали была прическа, как у Марики Рёкк. Впереди маленькие колечки, а сзади плыли волны волос по плечам.
Наутро я встала с твердым решением: когда вырасту – обязательно буду сниматься в кино».
Или вот тоже «достояние» в копилку опыта Люси-Лючии:
– Каждый вечер тогда немцы пели песню «Лили Марлен». Она была и самой новой, и самой «модной» – «шлягером». Надо обязательно выучить! Мотив я схватила быстро – он простой. А слова? Я вслушивалась в незнакомые слова, старалась запомнить их.
За свои выступления – часто задорные, на потеху публике – юная актриса (стриженая наголо, с чубчиком) получала вместе с едой громкие аплодисменты, а то и крики «браво». К примеру, за первое исполнение очередной новомодной песни девочка получила давно забытые сладости.
– У меня была не только полная кастрюля, налитая прямо из общего котла. Я принесла домой шоколад – коричневые кусочки неправильной формы, как пиленый сахар. А Карл мне вынес целую пачку сахарина! Тетя Валя с моей мамочкой только недавно о нем мечтали. А я его вот уже в «ручках» держу! Вот так-то, дорогие мои! …Проходя мимо детей, которые выжидательно смотрели, я подумала, что надо действовать, милые, а не ждать с моря погоды. Надо уметь действовать, уметь «выделиться»… А вообще-то за талант платят больше. А я талант. Мне так папа сказал. А папа все знает. Он ведь мой папа.
Спустя 30 лет актрисе вновь пришлось вспомнить ужасы войны. Людмила Гурченко и Юрий Никулин исполнили главные роли в фильме «20 дней без войны».
В другой раз – за исполнение нафантазированного и разученного танца и фирменной отцовской «чечеточки» в конце один из зрителей-немцев вынес юной исполнительнице… два портрета Марики Рёкк с нотами ее песен на обратной стороне. Дорогой трофей для талантливой девочки, нафантазировавшей себе славу, как у Марики!
Глава 8. Харьков при «вторых немцах»: «душегубки», облавы, казни…
О буднях в оккупированном городе можно прочесть в книгах-воспоминаниях самой актрисы. Эти эпизоды поражают будничностью, точным проникновением в эпоху вынужденных испытаний. Чтение таких мест из книг Гурченко лично у меня вызывают невольные сравнения с теми реалиями, в которых живут иные, в том числе и нынешние, поколения. И тогда внутри, в глубине себя проносится вполне житейская мысль:
– Я стояла на балконе и часами наблюдала за жизнью немецкой части. Утром они делали зарядку, бегали по кругу. Через год я поступила в школу. На уроках физподготовки я бегала по этому же кругу десять лет. Потом всю часть выстраивали, читали приказы, распоряжения. Половина немцев уезжала до обеда. Возвращались грязные, в грязной спецодежде, опять выгружали из машин металлические части, детали. Ели они три раза в день из котелков, прямо во дворе. Там же стоял большой котел на колесах. Вечером немцы пели, обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону. Они очень бурно и громко смеялись. Смешно им было все. Иначе откуда столько смеха? Тогда я впервые услышала звук губной гармошки, и не могла понять и разглядеть, что же издает такой неполноценный звук.
А еще подобные описания четко рассказывают о приближении конца войны; картинки войны детскими глазами – кажется нет ничего страшнее и обыденнее… хотя бы потому, что в этих же местах, но уже в других реалиях будет проходить дальнейшая – мирная – жизнь нашей героини.
– Ремонтная часть эвакуировалась. Во дворе сначала валялись деревянные ящики, потом их расхватали на топливо. Долго еще ржавели металлические моторы, гусеницы от танков. Когда я после освобождения училась в школе, у нас проводилась кампания по сбору металлолома, и однажды наш класс в один из воскресников вышел на первое место по району. Теперь в здании школы был немецкий госпиталь. Проход на территорию заколотили досками. Во дворе гуляли легко раненные. Те, у кого в гипсе рука, нога. Некоторых вывозили на воздух прямо в кроватях на колесиках.
И таких эпизодов множество. Можно сказать, что книги Л. Гурченко состоят из эпизодов, сложенных в мозаику жизни великой актрисы. И самые захватывающие воспоминания «родом из детства», из опаленного войной детства… В котором не только голод и холод, не только танцы и песни ради выживания, но и странный опыт взросления, переданный буквально двумя строками в абзаце официальной биографии. «…связалась со шпаной на рынке в оккупированном немцами во второй раз Харькове. Только чудом она не погибла в результате облав, когда в ответ на действия Красной армии и партизан гитлеровцы в душегубках убивали случайных людей – обычно девочек и женщин, пойманных на рынке Харькова. После окончательного освобождения Харькова 23 августа 1943 года, 1 сентября пошла в украинскую школу (в настоящее время гимназия) № 6, которая находилась во дворе дома, где она тогда жила. В школе ей полюбился украинский язык, похожий на язык Смоленщины. Осенью 1944 года поступила в музыкальную школу имени Бетховена». Люся Гурченко действительно промышляла со шпаной на рынке: участвовала в кражах кремней для зажигалок, дынь, мороженого. После войны ни дыни, ни мороженое она уже не ела; «Подержу, посмотрю, понюхаю – и все».
Испытание воровством наверняка проходят все дети, но детей войны сама судьба заставляла воровать – чтоб выжить. Однажды мать Люси узнала о подобной «шалости» и ударила дочь по щеке, а после еще и лекцию прочла, мол, как бы огорчился ее отец, Марк Гаврилович, узнав, что дочурка – воришка.
– Я дала честное слово. Но это было только начало, я воровала до двенадцати лет. В школе – ручки, перья, тетради. В гостях – сахар, конфеты, печенье. Все копила на «черный» день. В укромном месте я прятала свои запасы. Старые съедала, а новыми пополняла. А потом в одно прекрасное утро все кончилось. Желание воровать исчезло навсегда. Даже как-то скучно стало…
Зима перед освобождением Харькова оказалась самой трудной для Люси, самой опасной – девочка реально могла умереть, ведь от голода и истощения она уже не вставала с кровати. Мать и их соседка тетя Валя часто пытались уговорить ребенка съесть хоть пару ложек, – но в доме была лишь фасоль, от которой бедняжку давно воротило. Ни соли, ни хлеба, ни мяса…
– Люся, ну дочечка!
Харьков. Лодочная переправа. «Небольшими группами женщины пешком шли в деревни. За хлеб, сало, муку отдавали вещи, которых не было в деревне…». (Людмила Гурченко)
А ее больная дочечка целыми днями лежала без движения.
«Время зимы 1942/43 года – единственный черный провал в моей памяти за всю войну. Все помню урывками: темно-темно, а потом просвет. А потом опять темно. Когда бомбы взрывались недалеко, мама говорила: «Господи, вот бы р-раз-и все! Ну нет же сил! Ну нет же сил! Больше не могу…» Я лежала. Мне было безразлично. «Мама, наверное, права. А как же папа? Нет, пусть лучше бомба пролетит…»
Тетя Валя смотрела из наших замерзших окон на двор госпиталя: «Леля! Посмотри, сколько раненых возят… Все новые и новые машины. Наверное, фронт совсем близко…»»
Позже Люся узнала, что встала на ноги благодаря отчаянности матери, бросившейся в поисках еды к только что разбомбленному складу («Мама сказала, что меня на ноги удалось поставить тушеным мясом»). Возможно, если б не это, нашей юной актрисе не удалось бы дожить до Победы, – до первой, а потом и до второй.
15 февраля 1943 года Красная армия в первый раз освободила город Харьков.
– «Первые немцы» навсегда ушли. Пришли наши. Но бои за город продолжались. Немцы стояли на окраине Харькова, в районе Холодной горы. Нашим город пробыл около двух недель. В течение этих двух недель во дворе у нас был красноармейский госпиталь. Беспрерывно возили тяжелораненых. Женщины-медсестры развешивали рядами бинты. А наутро от мороза и ветра бинты торчали колом во все стороны. Мне все время казалось, что война, немцы – это только сегодня. А вот завтра будет прекрасное утро. Я проснусь – и будет Первое мая. Веселый папа с баяном. И мама, вся в белом, будет смотреть счастливыми и странными глазами на папу.
Но война распорядилась по-своему. И вскоре Люся, как и тысячи других харьковчан, усвоила новое выражение: «Это было при «первых немцах», а это было при «вторых немцах»».
«Вторые немцы» – это отборные войска СС, черная форма, кованые сапоги, отрывистая речь, отчеканенный «Хайль!». Они, по воспоминаниям Люси, разряжали автоматы в малейший звук, в движение, в окна, в двери, вбок, вверх, в стороны… «Вторые немцы» объявили комендантский час: нельзя появляться на улице после шести вечера – расстрел на месте. «Вторые немцы» придумали новые жестокие расправы: мало-мальски подозрительных вешали прямо на балконах! Лютовали полицаи, – особенно те, что вернулись в город со «вторыми немцами». И немцы одобряли, что полицаи расстреливали своих же. «Вторые немцы» начали облавы, устраивая их в самых людных местах, в основном, на базаре.
А еще нашей героине довелось пройти через реальный страх попасть в «душегубку» и скончаться в муках от удушливого газа. «Машины набивали людьми, и они отъезжали. Тех счастливцев, которые в машину не поместились, отпускали. Но часто случалось так, что мать «уезжает» в машине, а дочь остается на воле! Разлучались родные, а оставшиеся на свободе проклинали потом эту свободу всю жизнь. В эти душегубки к людям выпускали выхлопные газы. И пока машина ехала до окраины города – люди в ней задыхались. Потом их сбрасывали в ямы и засыпали землей. А зимой – в Лопань. Это и была «облава». Так она проходила в нашем Харькове, на Благовещенском базаре»», – описывала реалии детских лет Людмила Марковна.
Во время очередной облавы, когда людей, словно скот, загоняли в машины, мать упала и накрыла дочь своим телом у самой машины, которая уже почти заполнилась до отказа. Но девочка навсегда запомнила эту черную пасть, полную лиц, и тошнотворный запах ужаса, исходящий от скопища людей, потрясенных своей участью.
Вместе с опытом взрослела не только девочка, но и ее мать. Елена Александровна Гурченко в свои 26 лет вдруг стала сильной и прагматичной женщиной, смелой и решительной – такой, какой Марк Гаврилович никогда не знал ее.
При «второй оккупации» ей удалось устроиться в кафе, и она стала отвечать за чистоту зала. В кафе собирался «деловой цвет» харьковского базара, появлялись и немцы, большей частью младший офицерский чин, но захаживали и чины повыше. Гостей развлекал аккордеонист Петер, обладавший прекрасным баритоном, очаровавший не только всех женщин, обслуживавших кафе, но и юную Люсю. Красавец, исполнявший русские песни, оказался разведчиком. Благодаря в том числе и его незаменимой работе настал конец оккупации Харькова.
23 августа 1943 года в город пришла Красная Армия. Немцы навсегда покинули город.
Глава 9. Юная звезда госпитальных палат с улицы Клочковской
1 сентября 1943 года Люся Гурченко пошла в школу. В то строение, за жизнью которого она наблюдала из своего окна. Школу уже почистили, помыли, сформировали классы. Дети пришли в пустые кабинеты.
– При вступлении немцев в Харьков в этом здании была сперва немецкая ремонтная часть. Потом немецкий госпиталь. Когда Красная армия в первый раз освободила Харьков, в нем был наш красноармейский госпиталь. Потом немцы вновь заняли Харьков. Опять в этом здании разместился немецкий госпиталь. И, наконец, 1 сентября 1943 года оно стало моей школой № 6. В этой школе я проучилась десять лет.
Дом № 7 в переулке Кравцова, где Люся с матерью пережили немецкую оккупацию. Отсюда был виден двор школы, где во время оккупации располагалась немецкая ремонтная часть и госпиталь, и где после войны училась Людмила Гурченко.
Отчего немцы облюбовали именно это здание? Оно имело прекрасную архитектуру, было просторным и компактным; до революции здесь размещалась Женская гимназия (в наше время там тоже учатся, это гимназия № 6).
«Парт не было, досок не было, книжек и тетрадей не было, мела не было, а учеба началась! Это была украинская школа. Ближайшая русская школа находилась от нас за четыре квартала. А эта, № 6, – во дворе, прямо под балконом. И мы с мамой решили, что я буду учиться в украинской. Все предметы велись на украинском языке. На первых порах я вообще ничего не понимала, что говорит учительница. Многие украинские слова вызывали в классе дружный смех. А потом, со временем, мы разобрались и полюбили этот язык. Требования и правила в школах тогда еще были нестрогими. И уроки я готовила очень редко или вообще не готовила», – вспоминала, уже став взрослой, звезда советского экрана.
К великому счастью самой Люси, ее мама нашла работу в кинотеатре имени Дзержинского. Она работала ведущей «джаз-оркестра», который играл публике перед сеансом. Понятное дело, после школы Люся, а с ней еще полкласса – бежали в кино. Репертуар был скуден, не мудрено, что дети десятки раз смотрели один и те же ходовые ленты тех лет: «Большой вальс», «Два бойца», «Аринка», «Истребители», «Иван Грозный».
– Я знала не только песни из всех этих фильмов, не только все диалоги, от «гм» до «апчхи», – я знала всю закадровую музыку. Она ночами звучала в ушах. Я ворочалась, я не могла заснуть. Ну как можно спать после «Большого вальса»?
Действительно, что делать девочке, если творческая энергия просто бьет ключом? Как спать, как есть, когда делать уроки?!
Поделиться книгой: