Дети лагерей смерти. Рожденные выжить

К счастью, времени даром никто не терял. Немцы понимали, что проигрывают войну, люди нужны на фронте, а производствам необходима рабочая сила. Как и в гетто, нацисты сознавали, что любой человек крепкого здоровья – даже еврей – может сослужить хорошую службу, прежде чем умрет. Завод, на который отправили девушек, занимался изготовлением боеприпасов для нацистских военно-воздушных сил, которыми немцы очень гордились. Технический прогресс позволял обеим воюющим сторонам наносить сокрушительные удары, но люфтваффе располагали «мессершмиттами», «юнкерсами», «хенкелями», «штуками» и «фокке-вульфами». Гитлер называл свои бомбардировщики «летающей артиллерией». Союзные войска одержали победу в воздушном пространстве Великобритании, Германия начала терять военную мощь. За время взятия Сталинграда немцы потеряли 900 самолетов, еще больше машин было повреждено. Все силы были направлены на помощь производствам.

Не догадываясь о своей судьбе, обесчеловеченные женщины Биркенау наблюдали, как меркнет свет и температура падает все ниже. Рядом слышался лай собак, крики людей и пулеметные очереди. Перепуганным женщинам приказали стоять молча и не двигаться, а надсмотрщики били тех, кто шатался или просился в уборную.

В конце концов, надзиратели позволили всем сесть в холодную липкую грязь и разлили по мискам мутную жидкость. В качестве посуды им раздали ночные горшки. Соленое варево отвратительно пахло, но, зажимая нос, женщины пытались протолкнуть его в себя, чтобы утолить жажду. «Нам раздали суп, но за неимением ложек мы ели его руками», – рассказывает Рахель, вспоминая, как тело боролось с отвращением и молило о пище.

Дальнейшие четыре часа они просидели в грязи, наблюдая за кроваво-красными отблесками огня печей в ночном небе и стараясь не дышать отвратительным запахом горящей плоти, от которого першило в горле. Один за другим к ним подходили лагерные старожилы, чтобы поизмываться: «Видите эти трубы? Тут людей травят газом. А потом сжигают. Если твою маму отправили налево, то она сейчас там».

Мозг напрочь отказывался принимать эту информацию. Эти слова казались настолько чудовищными, что в них нельзя было поверить. Но потом приходило подозрение, что эти существа с сумасшедшими глазами и шаркающими ногами говорят правду. У всех перехватывало дыхание от мысли, что их семьи отправились в газовую камеру, где их отравят и сожгут. Ошарашенная Рахель внезапно поняла, что если нацисты могут делать подобные вещи с невинными людьми, то такое же отношение ждет и нерожденного ребенка. Живот пронзила острая боль, она с трудом могла дышать.

Ее плохое предчувствие о том, что может случиться, если о беременности узнают, полностью оправдалось. СС наверняка рассчитывали, что среди депортируемых найдутся беременные. Те, кто уже не мог скрыть своего положения, сразу направлялись в газовые камеры, но война обернулась против немцев, и они остро нуждались в любой рабочей силе. Нацисты организовали примитивное оперативное абортирование, которое проводили врачи из числа заключенных. Многие женщины, ложась под нож в условиях такой антисанитарии, расставались там с жизнью. Некоторые, не успев себя раскрыть, теряли детей от недоедания. Тем, кому позволили выносить ребенка, не давали с ним встретиться, морили его голодом или отдавали доктору Менгеле для опытов. В специальном блоке, который он называл «Зоопарк», командующий СС и его команда проводили негласные опыты над близнецами, младенцами, карликами и взрослыми: от стерилизации и кастрации до электрошоковой терапии и ампутации – обычно без анестезии. Акушерки советовали матерям сразу убивать своих детей, чтобы избежать пыток.

Внезапно, в корне меняя свою политику, СС объявило, что аборты прекратятся, а беременным женщинам станут выдавать увеличенный паек и освободят от бесконечных построений. Вскоре приказ отменили, а детей забрали на «германизацию», после чего раздали в бездетные немецкие семьи. Около 300 женщин, находившихся в акушерских блоках, были отправлены в газовые камеры. Дети, которых не отправили в Германию, умерли от голода, холода и болезней. Некоторые были отравлены и сожжены. Кому-то делали инъекции в сердце, а кого-то утопили в ведре.

Рахель не знала всех этих подробностей, но она была уверена в одном: Аушвиц – это фабрика смерти. Шокированные мыслью, что вся их семья уничтожена, Рахель и ее сестры узнали от других узников, что камеры замаскированы под душевые. «Рано или поздно мы присоединимся к своим родным в печах», – холодно добавил кто-то. Несколько часов спустя, когда солдаты СС растолкали их, чтобы вести в душевые, заключенные отчаялись. Люди всхлипывали и слепо шли друг за другом на бойню, положив руку на плечо идущему спереди и уже не заботясь о наготе. Многие узники вслух молились и пытались заключить с Богом сделку, что если они выживут, то станут лучше и посвятят жизнь помощи другим. «Они привели нас в комнату, я увидела душ. В тот момент я решила, что все, сейчас я надышусь газом, нам всем пришел конец. Но из душа полилась вода, мы снова были спасены», – говорит Сала. Еще мокрых, их опрыскали дезинфектантом, вывели из комнаты, выдали тюремные робы, немного хлеба и мыла и направили к железнодорожным путям, по которым все они прибыли чуть больше суток назад.

Зажегшаяся от маленькой искры надежда разгоралась сильнее по мере того, как холодная вода смывала с кожи страх. Вода означала жизнь. А жизнь здесь означала Arbeit – труд. Если усердно трудиться, то можно выжить. Женщины вновь погрузились в молчаливое повиновение. Рахель и ее сестры держались вместе. Их снова посадили в отвратительные вагоны, которые привезли их в это место, и с пробирающим до костей лязгом дверь за ними захлопнулась.

Сидя в темном вагоне, сестры задыхались от тошнотворного запаха пота, страха и мочи, который не выветривался, а женщины уже не сомневались в своей судьбе «пойти по трубе вверх». Глаза привыкли к темноте, и пассажиры смогли оглядеться – там оказалось около 80 женщин, которые не представляли свою дальнейшую судьбу. Они не видели неба несколько дней и не могли пошевелить конечностями.

Никто не спал. Все страдали. Некоторые умерли.

Они размышляли над тем, что в некотором роде были спасены от воздуха, наполненного человеческим прахом. Дальнейшая судьба никому не была известна, но мало кто осмеливался надеяться на жизнь «после Аушвица» – места, где последний вздох человека был наполнен прахом его родных.

Поезд дернулся и затрясся, женщины с криком прижались друг к другу. Состав пробрался сквозь колючую проволоку, и все, затаив дыхание, ждали. Рельсы вели их прочь из самого страшного места на земле. Сала локтями расчистила себе путь к маленькому окну. Когда поезд набрал скорость, девушка увидела мелькавшие в окне яблоневые сады и обширные поля, на которых люди сажали капусту и морковь как ни в чем не бывало. Перед ней простирались тысячи гектаров фермерских полей, которые обрабатывали заключенные и немецкие граждане, направленные на развитие сельского хозяйства. Люди в Аушвиц-Биркенау умирали от голода, а сразу за заграждением мир изобиловал свежими продуктами.

Внезапно Сала заметила нечто, что наполнило ее сердце надеждой. В поле работала женщина, один в один похожая на ее мать, Фейгу. Облегчение от того, что их горячо любимая мать жива, вызвало истерику. «Я начала кричать “Мама! Мама!”, а она посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Я навсегда запомню ее лицо, она была точь-в-точь наша мать».

Рахель крепко схватила сестру за плечи и ударила по щеке. Поезд прибавил скорости, и девушек вдавило друг в друга. Железная дорога уносила их все дальше от призраков некогда любимых людей.

Анка

Анка и ее подруга Мицка прибыли в Аушвиц-Биркенау в вагоне третьего класса и были откровенно измождены как физически, так и духовно. На протяжении двух дней пути они были прижаты друг к другу и практически не могли пошевелиться и продохнуть в застоявшемся воздухе. Помимо них в вагоне находилось еще множество немытых потных тел, а открывать окна было запрещено. Не было ни еды, ни воды, и Анка говорила, что «жажда стала самым страшным из мучений». Еще задолго до того, как поезд начал замедлять свой ход, те, кто ослушался приказа держать окна закрытыми, заметили поднимающийся из труб дым. «Тогда мы еще не понимали, что это значит, но впечатление складывалось неприятное… Запах был не похож ни на что, знакомое мне до того момента. Никогда его не забуду. А вид печных труб был настолько подавляющим, что сердце уходило в пятки, хотя мы не знали всех подробностей».

Когда поезд затормозил и двери распахнулись, пассажиры выпрыгивали и падали на землю, будто пьяные. Их встретили побои и крики: «Шевелись! Бегом!» Людей охватила паника – повсюду их окружали безумцы в тюремных робах, которые отбирали багаж, обещая вернуть его позже. Но, конечно, никто ничего не возвращал.

«Лаяли собаки и кричали люди. Совершенный бедлам. Никто не знал, куда идти. Миллион человек суетились на одном месте… по меньшей мере, тысячи. Я не помню, был ли это день или ночь. Эсэсовцы кричали и раздавали удары дубинками. Это было похоже на конец света. Ты чего-то подсознательно боялся, но еще не знал, чего именно». Отряды капос (надзирателей) быстро отделяли мужчин от женщин, но все люди уже привыкли к подобным разделениям в Терезине, так что не придали этому особого значения. «Мы попали в один вагон с молодым человеком, которого я знала с детства. Он сказал: “Лучше нам попрощаться сейчас. Я пойду с мужчинами, ты – с женщинами. Встретимся после войны!” Но больше я его не видела», – говорит Рахель.

«Мужчин и женщин выстроили перед печально знаменитым доктором Менгеле, который разделял их по другим принципам. Я была молода и здорова, поэтому пошла направо. А все женщины старше 40 и с детьми – налево. Это казалось бессмысленным. Но только казалось».

Направо пошли и все терезинские подруги Рахель, после чего их выстроили по пять в ряд и сразу же увели. «Приходилось бежать по грязи… нас окутывал запах, в небе отражались зловещие огни. Впечатление было угнетающим. Но никто и представить себе не мог, насколько все ужасно. Неописуемый кошмар». Колонну погнали в душевые, где уже толпилось множество голых женщин. Всем приказали раздеться и оставить вещи. Приказ сопровождался угрозой, что в случае неповиновения солдаты начнут стрелять. Как и всех остальных, новоприбывших избавили от украшений.

За все годы в Терезине Анке удавалось сохранить свое обручальное и свадебное кольца, которые ей подарил Бернд, сжимая их в руке или пряча под язык. Каким-то образом ей удалось сделать это и сейчас, даже под зорким взглядом надзирателей.

Заключенных протолкнули в следующую комнату, где они сидели на холодном полу, пока их брили наголо. Анка изо всех сил сдерживала слезы, наблюдая, как шелковистые локоны падают ей на колени. После процедуры все волосы смели в одну калейдоскопичную кучу, в которой еще можно было разглядеть заколки, шпильки и гребни. Побритые, как овцы, женщины чувствовали себя одичалыми. Анка описывает это событие, как одно из самых зверских в ее жизни: «Ты чувствуешь себя не просто голым, а раздавленным… как таракан… Физически тебе не причинили боль, но унизили настолько сильно… ведь это сделано не по собственной воле… мы не могли представить, как будем выглядеть совсем без волос». Когда их снова построили, Мицка, отпустив подругу лишь на пару минут, уже не могла ее найти и кричала: «Анка! Анка! Где ты?»

Анка ответила: «Если ты – Мицка, то я рядом».

«Мы разгуливали голыми, а отовсюду на нас смотрели мужчины – просто унизительно. Нас до смерти пугала неизвестность».

Нагих женщин вывели на дождь и холод для очередной проверки Менгеле. Анка пыталась прикрыть ладонями грудь, сохраняя остатки достоинства. Увидев, что их снова обшаривают в поисках оставшихся драгоценностей, Анка сняла кольца и со слезами на глазах бросила их в грязь под ногами. «Я твердо решила, что немцам они не достанутся. Это разбило мне сердце, но то было мое решение … Может, позже кто-то и нашел их, но в тот момент кольца были самым дорогим в моей жизни». Анка навсегда потеряла символ любви Бернда, но оставалось ощущение, что она совершает акт протеста. И она намеревалась продолжать свой путь несогласия.

Вытягивая увязающие в грязи ноги, они последовали в душевые – с облегчением, потому что никто еще не знал другого значения слова «душевые». Вода, вытекавшая вместо газа, была холодной и грязной, не было ничего, чем можно смыть липкий пот. Мокрым женщинам начали бросать одежду из грубой ткани, которая неприятно ложилась на кожу. «Нам выдали какие-то чудовищные тряпки, кому-то повезло с обувью, кому-то нет. Мне вот достались тяжелые деревянные башмаки». Далее их повели к рядам бараков. Во время бега ноздри заполнил странный неприятный запах, который, судя по всему, испускали печные трубы.

Одна из женщин повернулась к Анке и спросила: «Они там мясо жарят, что ли?». Они взглянули на клубы черного дыма, но не смогли ответить. «Мы были в полнейшем смятении, перепуганы, а жизнь превратилась в кошмар наяву».

Их барак был похож на курятник – пол грязный, окон нет, лишь несколько узких щелей в потолке. Внутри стояли трехэтажные нары без матрасов и покрывал. Здание было переполнено. Казалось, что там уже несколько тысяч женщин, по дюжине на каждой койке. Новоприбывших встретили стоны и мерзкий запах немытого тела. Никому не сказали, где они будут спать и что им делать дальше.

Одна из терезинских подруг Анки лихорадочно искала среди этих людей знакомые лица, но безуспешно. В конце концов, она спросила у одной из женщин: «Что здесь происходит? Я смогу увидеть своих родителей?» Ответом ей стал дружный истерический хохот, казалось, обезумевших людей. Куда их привезли? В сумасшедший дом? И они тоже сойдут с ума от отчаяния? Одна из женщин завыла: «Ты увидишь, еще как увидишь!» Другая, с сумасшедшей ухмылкой, добавила: «Тупая ты корова! Они уже в печах. Вот нас всех сожгут, тогда и повидаемся!»

Анка была абсолютно уверена, что эти люди выжили из ума. «Но вскоре мы поняли, что они говорят правду. Стало ясно, что там происходит на самом деле… Они жгут людей».

Женщины из Терезина втиснулись на койки, которые смогли найти, пытаясь держаться вместе. Анка и Мицка нашли себе место между двух дурно пахнущих тел, где с трудом бы втиснулся ребенок. Лежа на жестких досках, девушки обдумывали то, что их жизнь в гетто оказалась роскошью. Многие начинали стонать и плакать, остальные молча страдали от измождения, парализованные страхом от комендантских проверок.

«Капос были такими же заключенными, как и остальные, просто им удалось найти работу получше. Среди них были терпимые, но иногда попадались хуже немцев. То тут, то там появлялась информация. Сложив вместе все новости, мы поняли, что направленных налево отравили газом. Мои родители, сестры, племянник и другие близкие люди отправились в газовые камеры».

Пока Анка пыталась смириться с этой новостью, девушка по имени Ханнелора запела известную немецкую песню. До пришествия Гитлера к власти она была профессиональной певицей и решила песней подбодрить окружающих. По словам Анки, получился совершенно противоположный эффект, и женщины попросили ее прекратить. «Это показалось сумасшествием, потому что было ощущение, что ты не песню слушаешь, а идешь на сожжение».

Спустя несколько часов после их прибытия надсмотрщики внесли грязный котел с маслянистой жидкостью, которую они называли супом. Девушкам выдали одну тарелку на четверых, без столовых приборов. «Мы были настолько шокированы происходящим, что впервые за долгое время даже голода не чувствовали». Еще не догадываясь, как тяжело в этом месте с едой, новые узники несколько дней кряду ее отвергали. Польские женщины бросались на дополнительные порции и выхватывали суп руками из тарелки, как животные.

Лиза Микова, узница из Чехии, прибывшая на одном поезде с Анкой, рассказывала, как это было. «Они спрашивали: “ Ты не будешь есть?” Мы в ответ говорили: “Нет, это же ужасно, тарелки немытые”. Как же они смеялись! “Ну так мы заберем?” Мы видели, как они были голодны, как слизывали с тарелок даже запах. На следующий день был тот же суп, и снова мы сомневались. Польские девушки рассказали нам, что “когда-то тоже нормально ели ножом и вилкой”, а это место нормальным не было, и если перестать есть, то сначала потеряешь вес, потом интерес к жизни, а после и саму жизнь. И мы начали есть, хоть это и было отвратительно».

Мало кто спал в первые дни, а если и могли задремать, то их почти сразу будил утренний подъем на построение, куда их выгоняли дубинками. Им приказывали раздеться и часами стоять на холоде, пока их проверяли и перепроверяли без очевидных на то причин, кроме как истязать подольше. Некоторых били и звали «Sau Jud!» («грязная еврейка»). Другим раздавали затрещины. Постоянно кого-то вытаскивали из строя и уводили в неизвестном направлении. «Чтобы добраться туда, нужно было преодолеть огромное болотистое поле, и все это время над тобой возвышались печные трубы. Настоящий ад. Мало-помалу мы начали сознавать, что происходит».

Пока Анка ждала своей очереди жить или умереть, она раздумывала над тем, как хорошо было иметь обувь, пусть и неудобную. Босые люди тряслись от холода. Никто бы не выжил без обуви, часами стоя в толстом слое холодной грязи. Ее собственные жизненные процессы уже замерли, остались только башмаки, с которых она не спускала глаз. Она обучилась искусству выживания, которое заключалось в том, чтобы держаться невидимой, не поднимать головы, не привлекать внимания, смешавшись с толпой. Среди заключенных были свои группы, которые условно можно было поделить на Запад и Восток – с одной стороны были немцы, австрийцы и чехи, с другой – поляки, румыны и венгры. Вещи часто крали по ночам. В силу постоянного напряжения ссора могла разразиться из-за каждой мелочи, и был риск попасться комендантам.

«С каждым днем ты все лучше узнавал, как нужно выживать. Каждый старался не оскорблять немцев, быть незначительным муравьишкой, чтобы провести день без побоев», – рассказывает Анка. Ей помогало знание немецкого, она понимала команды и могла ответить на некоторые вопросы быстрее остальных, а шестое чувство помогало избежать опасных и лицемерных людей. Она научилась не думать о будущем часе, сфокусировавшись на выживании в нынешнем.

«Конечно, страх вытеснял все остальные чувства, но и с этим можно было справиться. Я снова и снова повторяла слова Скарлетт О'Хара из «Унесенных ветром» – «Я подумаю над этим завтра» – и старалась поступать соответственно».

Следующие десять дней Анка провела в месте, которое она впоследствии звала «сущим адом». Там стирались временные рамки и начинало казаться, что дни превращаются в сотни лет. Она жила от часа к часу, не представляя, что может произойти. «Мы боялись 24 часа в сутки», – вспоминает Анка. Чтобы чем-то заполнить сосущую пустоту в животе, у них был только черствый хлеб и безвкусное кофейное варево по утрам и соленая вода по вечерам. На всей территории лагеря не росло ни одной травинки, которую можно было пожевать. Тысячи человек умирали в Аушвице от голода и болезней. То, что им давали в качестве пайка, вызывало лишь спазмы и диарею, но они не могли просто выйти в туалет, когда захотят. Практически все страдали от дизентерии. «Я предоставлю вам самим вообразить, как это выглядело и пахло. Каждый был в самом отвратительном состоянии, и нельзя было даже вымыться. Я прилагала нечеловеческие усилия, чтобы пережить то время. И сохраняла дух только потому, что была беременна».

Доступ к общественным туалетам, представлявшим собой дырки в бетонном полу, был ограничен, и офицеры СС кричали «Schneller! Scheisse!», били дубинками и подгоняли вилами. Анка говорила, что никогда не видела ничего более унизительного, чем это эсэсовское «развлечение» – колоть женщин в спину, пока они испражняются. «Они так развлекались, не давая спокойно закончить свои дела. Солдаты признавались, что будут издеваться над евреями, что бы те ни делали. Это чудовищно».

Appell, или построение на плацу, возвещалось колокольным звоном и проходило на рассвете и закате, с очередным отбором во время каждого из них. Согласно этой смертельной арифметике, узников было так много, что голые построения могли длиться часами, пока всех пересчитают и занесут в книгу учета. Женщины, ежедневно стоявшие перед курящей медкомиссией, потеряли всякий стыд. «В какой-то момент стало уже неважно, в одежде ты или без нее. Голодных и напуганных людей отправляли налево и направо, а тогда мы уже знали, что это означает… каждый день в 4 утра ты стоял под дождем и ветром, и размышлял, когда же придет твоя очередь. Если бы они узнали, что я беременна, то быстро решили этот вопрос».

Анка прошла, по меньшей мере, 12 таких селекций. «Я думаю, нас не считали за людей. Единственным критерием выбора было “достаточно ли экземпляр здоров для выполнения работы”. И каждый день я задавалась вопросом: смогу ли я это вынести? выдержу ли еще дольше? Каждый думал только о себе, но когда выбор стоит между жизнью и смертью, то выбирают жизнь. Ты не делаешь ничего, чтобы поспособствовать тому или иному решению, но всегда чувствуешь облегчение, что идешь направо, а остальные – налево. И дело не в других людях, а в том, что ты сделал свой выбор в пользу жизни».

Если кого-то не было на построении из-за болезни или смерти, то узники стояли на плацу еще дольше, пока не приведут учет в соответствие с действительностью. Измотанная и ослабевшая Анка, потребляя лишь сотню калорий в день во время беременности, изо всех сил старалась не падать в обморок, как большинство, во время длительных построений по два раза в день. «Тех, кто болел или терял сознание, отправляли прямиком в газовые камеры. Я падала в обмороки из-за беременности и страха, голода и холода, но подруги поддерживали меня… все были так добры… В Аушвице нельзя болеть – тебя либо застрелят, либо отправят дышать газом».

И так она жила день за днем.

Так же, как Приска хотела увидеть Тибора, Анка изнемогала от желания обнять Бернда. У нее осталась только надежда. Надежда, что завтра станет лучше. Надежда, что завтра она не заболеет и не потеряет ребенка. Надежда, что она выйдет оттуда живой. А может, и Бернд проходил через те же мучения, когда приехал в Аушвиц? Сидит ли он в таком же бараке на другой стороне лагеря и так же беспокоится за жизнь своей жены?

Анка выяснила, что их отделяет трехметровый цементный забор и километры колючей проволоки. Не было новостей ни о ком из ее родных – родителях, дядях и тетях, бабушках и дедушках. Несмотря на слухи о газовых камерах и печах, возможно, те, кто выглядел более-менее здоровым, остались живы?

Анка не знала, что она в меньшинстве. Из 1,3 миллиона людей, привезенных в Аушвиц, 1,1 миллион был обречен на смерть, включая всю ее семью. Некоторые из них, как она позже узнала, были обмануты обещанием перевести их в «семейный лагерь» (Familienlager) – секцию, созданную СС для проверок Красного Креста летом 1943 года, после инспектирования Терезина. В ходе глобальной нацистской пропаганды многие терезинские семьи попадали в семейный лагерь, где никого не брили наголо и разрешалось оставлять себе личные вещи.

Чешских заключенных заставляли отправлять открытки по почте, чтобы убедить остальных в подобающих условиях жизни. В одной из таких открыток Ольга, проживавшая в Праге двоюродная сестра Анки и Здены, получила от последней открытку, в которой по-немецки были написаны необходимые фразы: «Дорогие мои, я здесь с мужем, сестрами и племянником. У нас все в порядке, чувствуем себя хорошо… Передаю всем привет и целую. Ваша Здена Исидор». Несмотря на огромный риск, девушка написала в строке получателя слово «лехем» (иврит – «хлеб») вместо «Ольга», надеясь, что так сестра догадается, что они голодают. Ольга сразу все поняла и выслала им продукты, но семья так никогда их не получила.

Доктор Россель из Международного Красного Креста нанес незапланированный визит в Аушвиц, но его увели от бараков и полумертвых людей. Вместо инспекции он болтал с молодым офицером СС о зимних видах спорта и перед отъездом пообещал прислать сигареты и некоторые лекарства. Как только Красный Крест перестал наносить визиты, семейный лагерь ликвидировали. Расслабившихся в этой «гавани океана ужаса» терезинских стариков, детей и их родителей снова бросили на произвол судьбы. В ту ночь, 8 марта, произошло самое крупномасштабное убийство чехов – 3 700 человек из 5 000 евреев, которых сожгли в ту ночь. Среди них были и все родственники Анки. Большинство из них пели чешский гимн по дороге к смерти.

Прожив в Биркенау чуть больше недели, Анка окончательно потеряла чувство времени. Она не могла выносить мысли о судьбе своих близких и с трудом заставляла себя думать о будущем ребенке, чье существование ставило под угрозу саму ее жизнь. Думать она могла только о том, как пережить следующий отбор, и старалась как можно меньше дышать пеплом, который кружился над лагерем. Утром 10 октября 1944 года Анка услышала, как Менгеле во время очередного осмотра сказал комиссии: «Хороший материал». И в очередной раз смерть прошла мимо нее. «Мы чувствовали себя скотиной, отправлявшейся на бойню».

В то утро, все еще голая, но с одеждой в руках, Анка с группой прочих женщин были направлены в большое мрачное здание, вместо того, чтобы вернуться в бараки. Все, кто медлил и сопротивлялся, получали удар дубинкой. Анка размышляла: «Это и есть оно? Нас ведут в камеры? Нас же выбирали для работы». Хотя она понимала, что там их медленно будут изводить рабским трудом вместо относительно быстрой смерти от газа.

В незнакомом здании им приказали принять душ. Молящихся и перепуганных женщин затолкнули в душевые, и у каждой сердце замерло от отчаяния. Они не могли поверить глазам, когда из леек над головой полилась вода, а не газ. «Вода! Жизнь!» – выкрикивали отовсюду. Немного чище, чем обычно, они вышли на получение смены одежды и хлеба с колбасой, после чего отправились на железнодорожную станцию. Их рассадили по грузовым вагонам и заперли, после чего поезд унес их от огня, серы, кислой грязи и тошнотворного запаха Аушвица.

Анка разглядывала красно-оранжевое зарево над лагерем сквозь щель в стенке вагона. Она не представляла, куда их везут, но впервые за несколько недель она смогла полноценно выдохнуть. «Мы знали, что хуже быть не может, поэтому были взволнованы и рады… Ощущение, что ты покидаешь Аушвиц живым – просто неописуемо! Будто мы в раю».

По словам Анки, потерять Биркенау из виду было одним из самых приятных моментов в ее жизни – так же, как для Приски и Рахель. Девушки еще не знали, что им предстоит встретиться с самыми большими угрозами для них самих и жизни будущих детей – голодом, истощением и холодом.

Фрайберг

Местом назначения поездов с тремя будущими матерями был Фрайберг – нацистский трудовой лагерь в саксонском городе, в 35 километрах на юго-запад от Дрездена. На территории лагеря находился военный завод.

Рахель Фридман, 25 лет, была зарегистрирована как польская еврейка Рахаела Фридман (№ 53485) и прибыла во Фрайберг первой из трех женщин, на поезде, который выехал из Аушвица 31 августа 1944 года. В числе 249 других польских евреев были ее сестры Сала, Бала и Эстер, все еще шокированные потерей остальной семьи сразу после прибытия в Аушвиц из Лодзи.

Приска Левенбейнова (№ 54194), 28 лет, была зарегистрирована как «SJ» – словацкая еврейка и прибыла 12 октября 1944 года. На том же поезде прибыли еще пять тысяч чешских, немецких, словацких, датских, югославских, итальянских, польских, венгерских, русских и американских евреев и некоторые женщины, не имеющие гражданства. Новая подруга Приски, Эдита, пообещавшая Тибору ухаживать за его женой, по-прежнему была верна своему обещанию. Приска была на том же поезде, что и 27-летняя Анка (№ 54243), зарегистрированная как чешская еврейка Ханна Натан, с подругой Мицкой и несколькими терезинскими знакомыми.

Еще одна транспортировка польских евреев из Биркенау была осуществлена 22 сентября. Каждого пассажира того поезда снабдили личным номером, к чему немцы отнеслись с большим педантизмом – именно так они координировали совместную работу Аушвица и Флоссенбюрга в Баварии, контролирующего завод во Фрайберге. Несмотря на то, что пассажиры были обезличены, нацисты не делали татуировок с личными номерами никому из тысячи женщин в возрасте от 14 до 55 лет, прибывших на заброшенную фабрику по изготовлению фарфора. Аушвиц был единственным лагерем, где в 1941 году появилась данная практика. Те, кого планировали сразу направить в газовые камеры, не обозначались номерами, и это еще больше пугало неотмеченных людей.

«Мы замечали, что у всех остальных есть татуировки, и я не могла найти логичного объяснения, почему их не делают нам, кроме двух вариантов – мы либо скоро отправимся на смерть, либо нас увезут в Германию на работы, а там в этом уже нет необходимости».

Путь из Аушвица занял две ночи и три дня, окон и дверей не было, запасы воды и еды ничтожно малы. Пассажиры определяли время суток, ориентируясь по маленькому зарешеченному окну под потолком. Они прижимались друг к другу или, сидя в углу, притягивали колени к груди. Ведром пользовались по очереди, смирившись с унижением. Условия в вагонах различались: две женщины были обеспечены лагерными кофе, хлебом и супом с грязной кухни поезда, а вот Анке ничего не досталось.

В конце концов, ее поезд прибыл на товарную станцию Фрайберга и выплюнул свой задыхающийся груз, после чего вагоны очистили для дальнейших транспортировок. «Мы выбирались из вагонов полумертвые, оголодавшие, с ужасной жаждой, но все еще живые, – говорит Анка. – Жажда сводила с ума, просто невообразимо… из всех страшных пыток – голода, холода и жажды – самой страшной всегда была последняя. Все остальное казалось вполне переносимым, но от жажды у тебя пересыхало во рту, оставалось ощущение грязи, и чем дольше это продолжалось, тем становилось хуже… просто отвратительно… Что бы только человек ни отдал за глоток воды! Когда мы прибыли на станцию в Германии и нам принесли какую-то жидкость, она казалась амброзией – восхитительно. Мы были уже не в Аушвице, а в цивилизованной стране».

Грязные, всклоченные и перепуганные женщины уставились в чистое небо без печных труб и клубящегося дыма. Пока они находились в этом оцепенении, их провели по Банхофштрассе в средневековый город. 14-летняя Герти Тауссиг из Вены запомнила это на всю жизнь: «Там было так безмятежно, на улице не видно ни единой души. Складывалось ощущение, что теперь все наладится. Но мы ошибались». Приска добавляет, что они «были ошеломлены, проходя мимо зеленеющего парка и вдыхая запах деревьев».

Во Фрайберге, находящемся у подножья Рудных гор между Богемией и Саксонией, было множество рудников и университет металлургии, основанный в XVIII веке. Единственными евреями, оставшимися в этом городе, были супруги арийцев, которые работали в шахтах и в оптической промышленности. Мимо Фрайберга проходили поезда из гетто в лагеря и обратно. Некоторые шли в Аушвиц, другие – в Эдеран и Хайнихен, расположенные в Саксонии. Многие из них останавливались во Фрайберге, чтобы сдать человеческий груз, определенный на рабский труд в шахтах.

Немногие из 35-тысячного населения города пытались помочь несчастным заключенным, и совсем никто не помог женщинам из Аушвица, когда те неровным строем шли по улицам города. Сала, сестра Рахель, догадывается, почему так случилось: «Если они и заметили нас издалека, то, скорее всего, подумали, что мы из сумасшедшего дома терпимости, убийцы или преступницы. Им было страшно на нас смотреть… меньше всего мы походили на нормальных людей – босые или в деревянных башмаках, в странном тряпье». Рахель думает иначе: «Люди видели в нас цирковых животных».

Решение изготовлять детали аэропланов на заводе Фрайберга было принято немецким правительством совместно с главами СС в 1943 году. Помимо потерянных Германией самолетов, бомбардировки во время «Большой недели» в феврале 1944 года уничтожили многие авиационные предприятия. Более 10 000 тонн бомб было сброшено союзными войсками на немецкие города во время 3 500 вылетов – такие серьезные потери в авиации означали, что преимущество теперь на стороне союзных войск. Любое военное производство нужно было перенести в подземные бункеры или места, не ассоциируемые с военными действиями.

Фрайберг был именно таким местом. 7 октября 1944 года пятьсот американских бомбардировщиков, направленные разрушить нефтеперерабатывающие заводы в чешском индустриальном районе Мост, встретили на своем пути низкие тучи и искали альтернативную цель. Тогда они заметили Фрайберг, его перегруженные железнодорожные пути, раскинувшиеся заводы и сбросили на него 60 тонн бомб, которые уничтожили 2 000 человек и сотни домов. Меньше, чем за неделю, используя рабский труд заключенных, все обломки убрали, рельсы восстановили, и по ним прошествовали поезда с Анкой, Приской и тысячами других узников.

Большая оштукатуренная Фрайбергская фарфоровая фабрика на Фрауенштайнштрассе была перестроена в 1906 году для производства электроизоляторов и промышленных труб. Заводом владела компания KahlaAG, но в 1930 году он был закрыт в связи с экономическим кризисом, и его владелец-еврей покончил жизнь самоубийством после «Хрустальной ночи». Здание пустовало на протяжении 10 лет, после чего его стали использовать в качестве склада боеприпасов и временных солдатских казарм. Когда было принято решение запустить на заводе производство авиадеталей, мужчины выехали из здания и заселились женщины.

Потсдамская компания Arado-Flugzeugwerke заключила договор с Министерством вооружений и боеприпасов на производство хвостовых килей, колес, крыльев и прочих деталей для самолетов Arado. В частности, детали были необходимы для модели Ar 234, первого в мире бомбардировщика с реактивным двигателем, который славился своей быстротой и маневренностью. Этот самолет был жизненно необходим для нацистской Jägerprogramm (миссия «Охотник»), в ходе которой полагалось вернуть господство в воздушном пространстве. Arado, под кодовым названием Freia GmbH, согласились платить СС по 4 фунта в день за каждого работника, за вычетом 70 пфеннигов на «общественные потребности». За «наемный» труд только на этой фабрике СС получали 100 000 рейхсмарок в месяц, что соответствует нынешним 30 000 фунтов.

Большинство заключенных работали на главной фабрике под руководством Freia, но были и те, кто отправился на близлежащий завод Hildebrand по изготовлению амуниции и оптики для самолетов и подводных лодок. Все процессы регулировали немецкие специалисты, двадцать семь офицеров СС и двадцать восемь надзирательниц. Во главе всего лагеря стоял унтершарфюрер СС Рихард Бэк, которого заключенные между собой прозвали «Шара».

Женщины были среди 3 000 работников, включавших итальянских военнопленных и заключенных из России, Польши, Бельгии, Франции и Украины, задействованных на заводах и шахтах Фрайберга. Итальянцы попали туда в наказание за «вероломное предательство» своей страны. Так называемые «восточные работники», насильственно завербованные на оккупированных территориях, считались недолюдьми (Untermensch) среди нацистов и отношение к ним было соответствующим. Также там были Volksdeutsche, урожденные немцы, националисты, работающие по контракту.

Несмотря на то, что война дошла до критической точки, американцы были у линии Зигфрида, а русские захватили инициативу, в лагере продолжали планировать строительство женских бараков в полутора километрах от завода, рядом с серебряным рудником. На время строительства женщин расселили на освободившемся верхнем этаже кирпичного производственного здания.

Когда прибыл поезд Рахель, завод еще не функционировал. Не было ни станков, ни материалов, поэтому узников просто закрыли в переполненном помещении. Единственная возможность выпрямить ноги была во время привычного построения, на котором нацисты все еще настаивали, утреннем и вечернем, в самую мерзкую погоду, но женщины молча стояли и ждали окончания учета. Все равно, говорили они себе, тут лучше, чем в Аушвице.

Спать тоже было куда удобней; их расположили в комнатах по 90 человек, по двое на каждом уровне трехъярусной кровати. У них даже были подушки и покрывала. Функционировала душевая с холодной водой (которая не всегда текла) и уборная без туалетной бумаги. Вместо нее они использовали куски одежды, картон и старые газеты – все, что смогли найти. Особенно они любили использовать свежие выпуски газет с фотографиями Гитлера.

Заключенным сообщили, что они будут работать сменами по 12–14 часов: когда одна смена спит – вторая работает, и наоборот. Накануне запуска производства разразилась эпидемия скарлатины и всех оставили на недельный карантин. Немцы назначили врачей из числа заключенных, 42-летнюю Александру Ладищикову и 32-летнюю чешскую еврейку Эдиту Маутнерову, которая позже сыграла важную роль в жизни всех девушек.

Как только карантин кончился, они приступили к работе. С момента прибытия из Аушвица прошло две недели. Первая смена просыпалась в 3 часа утра, в 4.30 происходил сбор и построение, а работа начиналась в 6.30 с кратким перерывом в полдень. Пока не привезли станки, работа казалась несложной. Женщины занимались мелкими деталями. Дни тянулись бесконечно долго, девушки постепенно теряли волю к жизни. «Все были расстроены, нам было необходимо друг друга подбадривать… Главным испытанием было стоять на протяжении всей смены и ни с кем не разговаривать».

К тому времени, как пришли последующие поезда из лагерей, работа была четко организована и всех новоприбывших сразу направляли на рабочие места. «Нас провели на завод на холме и сразу заставили приступить», – говорит Анка, которой в первую очередь показали, как ставить заклепки на хвостовой киль. Детали были тяжелыми, их сложно было удержать, но на заводе было тепло и сухо, за что заключенные были бесконечно благодарны. «Я ни разу в жизни не видела склепывающую машину, как и никто из моих друзей. Несложно догадаться, что ни о каком мастерстве речи не шло. Мы работали по 14 часов в сутки, офицеры к нам придирались, но вокруг не было газовых камер, и это единственное, что имело значение».

«Мы взялись за работу, и поэтому немцы проиграли войну!» – говорит Сала. А Приска добавляет: «Мы сделали столько ошибок, что ни на одном самолете этой фабрики нельзя было лететь!»

Женщины работали парами на неотапливаемых цокольном и первом этажах. Стоя в неудобной обуви на холодном бетоне, они по очереди брали клепальные машины и дрели и работали над крыльями, которые лежали на опорах и подмостках. Другие занимались сваркой, обтачиванием, полировкой, лакировкой, а следующие сортировали детали или шлифовали алюминиевые листы. Для всех этих женщин с прекрасным образованием, не знавших физического труда, работа была изнурительной как морально, так и физически, руки уставали от плеч до кончиков пальцев и впоследствии болели днем и ночью. Вокруг царил непрекращающийся шум пневматических орудий и дрелей, воздух наполнялся металлической пылью.

Рахель со своей сестрой Балой была определена на завод Hildebrand, который 24 часа в сутки производил пропеллеры и мелкие детали самолетов. «Нам сказали, что если хоть она деталь покинет завод в ненадлежащем виде, то виноватого повесят у всех на глазах».

На заводе Freia на каждом этаже было по одному офицеру СС и группе женщин-надсмотрщиц, одна половина которых была злобной, другая – безразличной. Ежедневно выносились наказания, узники постоянно терпели побои. Однажды надсмотрщица с размаху ударила Приску по лицу за небольшую провинность, но можно сказать, что ей повезло. Анку избила надсмотрщица, которой едва было 20 лет. «Я была беременной, в тряпье, лысая, выглядела очень странно… она просто подошла и ударила меня. Не сказать, что было больно. Это было вне контекста». Анке хотелось кричать от «вопиющей несправедливости», потому что любой может подойти и просто так тебя ударить, а отплатить тем же было нельзя. «Та ситуация задела меня за живое больше, чем многие другие события».

Гражданские мастера, работавшие наряду с заключенными, редко говорили что-то, кроме приказов. Если они и пытались говорить, то использовали саксонский диалект, который был непонятен даже тем, кто знал немецкий. Некоторые из них служили в вермахте, но были либо слишком стары, либо имели контузии, поэтому остались в тылу. Все были довольны заниматься этой работой, лишь бы не идти на фронт. «Не думаю, что они понимали, кто мы и откуда, но ни один из них за все время ни разу не заговорил и не помог мне, – вспоминает Анка, находившаяся в паре со своей подругой Мицкой. – Никто не спрашивал, откуда мы и что с нами случилось. Никто не хотел осознавать происходящее. Они видели нас и отношение к нам надзирателей, но ни один не протянул кусок хлеба».

Одна из выживших, Лиза Микова, вспоминает случай, произошедший с ее подругой, фармацевтом по образованию. Старший работник ее цеха, Рауш, показывал все на пальцах. Однажды она неправильно его поняла и подала не ту деталь. Он швырнул деталь в стену, а потом ударил и девушку. Она ответила ему на чистом немецком: «Если вы скажете мне, что вам нужно, я это и подам». Рауш уставился на нее в изумлении: «Ты говоришь по-немецки?» – «Конечно. А вы что о нас думаете? Мы здесь все врачи, преподаватели, интеллигентные люди». – «Нам сказали, что вы преступницы и шлюхи, поэтому вас и побрили». – «Нет. Мы еврейки». – «Но ведь евреи – черные!» – воскликнул мастер, выражая распространенное нацистской пропагандой суждение.

После этого Рауш относился к ней с большим уважением. Но больше никто. Некоторые из охранников, узнав, что заключенные не преступницы и не проститутки, решили в это не верить. Разжиревшие чудовища, чья шея наплывала на воротник, а пуговицы рубашки едва не лопались, открыто потешались над этими новостями. Горбун по фамилии Лоффман из числа надсмотрщиков, окончивший с отличием школу гестапо и часто бросавший в женщин молотками во время своей смены, открыто заявил одной из девушек: «Это ты-то учительница? Да ты дерьма кусок!» Другие охранники были еще большими садистами и избивали женщин инструментами, хлестали веревками и пряжками. Угрюмый унтершарфюрер Бэк по прозвищу «Шара» раздражался на все подряд и мог поколотить любую женщину, которая ему не понравилась.

Но надсмотрщицы переходили все границы жестокости. Они не только били и хлестали кнутами, но и придумывали изощренные наказания, которые будут страшны именно по-женски. Они запрещали ходить в туалет, приказывали другим заключенным сбривать у кого-нибудь остатки волос или выбривать голову полосами. Одна особенно жестокая надзирательница, чтобы напугать заключенных, выстрелила из пистолета и попала одной из девушек в ногу. После ранения началось заражение и развилась гангрена.

Заключенные работали неделю ночных смен, неделю дневных, без отдыха. Иногда им позволяли мыться и стирать одежду. Раз в месяц избранные заключенные, работавшие в непосредственной близости к немецким представителям, отправлялись в Arbeitshaus (работный дом) XVII века, где помогали нищим. Это считалось роскошью, там был настоящий душ.

Для всех женщин рабский труд был невыносим из-за плохого питания. Это сильно сказывалось на физическом самочувствии. Многие падали в обморок, что существенно затормаживало производство, их били и пинали, чтобы вернуть в чувство. Узница Клара Лефова говорит, что существовало два основных правила: «Нельзя признаваться, что ты болен и что ты чего-то не можешь». Не паниковали они и когда услышали рев сирен: «Опасность быть убитым или получить ранение во время бомбардировки казалась не такой страшной, как жить под дулом пистолета СС». Втайне они приветствовали каждый союзный самолет и смеялись над каждым залпом зенитных артиллерийских снарядов, расположенных на близлежащих крышах. Если кто-то замечал подбитый американский или британский самолет, то «остаток дня был испорчен».

Несмотря на то, что труд каждого работника оплачивался в кассу СС, заключенным продолжали выдавать еду в ничтожном количестве и самого низкого качества. Ее часто описывали как «горячую мерзость». Преимущество было в том, что у каждой была своя миска, кружка и ложка, а это означало, что больше не придется есть руками, в которые глубоко впиталась грязь. Паек был размером с тот, что выдавали в Аушвице – прогорклое темное варево и кусок хлеба по утрам, подозрительно пахнущий суп из свеклы или тыквы на обед, и все это они ели сидя на полу. Клара Лефова вспоминает: «Так называемый суп из очисток. Иногда он был гуще, иногда водянистей. По длинному столу прогуливался наш немецкий Lagerführer (комендант лагеря), не позволяя никому туда присесть. Наготове он держал ремень с пряжкой, чтобы в случае необходимости сразу ударить». Также они научились вовремя закрывать глаза, потому что потеря даже одного глаза – это прямая дорога в Аушвиц и газовые камеры.

По вечерам им выдавали 400 граммов кофе и хлеб. Изредка узникам перепадали такие радости, как тонкий ломтик салями, ложка варенья или кусочек маргарина. Часто они не знали, стоит ли им съесть этот кусок или потратить на уход за своей потрескавшейся кожей. Анка вспоминает, что некоторые женщины были настолько дисциплинированны, что свою еду делили на аккуратные порции и растягивали на весь день. «А я съедала все за раз и потом 24 часа ходила голодная».

Из-за беременности тело Приски требовало сырой лук, и иногда ей приходилось обменивать на него целый кусок хлеба. Ей повезло больше остальных, потому что ее защитница Эдита, которой удавалось делать запасы, подкупила старого вермахтовского охранника и тот приносил ей еду. Мужчину звали «Смелый дядюшка Вилли», и он казался единственным, под чьей униформой бьется человеческое сердце. Он то и дело рисковал своей работой и жизнью ради тех, кто трудился под его началом. Благодаря его стараниям Эдита могла продолжать подкармливать свою беременную подругу, пока никто не видит.

Герти Тауссиг рассказывает, что «все точно знали, кому из женщин удалось пронести золото и брильянты глубоко внутри себя, такие выглядели лучше остальных. Но мы ни за что не выдали бы их секрет». Несмотря на дополнительный паек, голод тяжело сказывался на беременных женщинах и становился навязчивой идеей. Он был их постоянным спутником, как и растущие во чреве дети.

Анка ни разу не позволила себе мысль о том, что она не выживет. «Я от рождения благословлена стойким духом, что всегда было мне на пользу… Я смотрела только вперед и никогда – назад… Я знала, что справлюсь, хотя это казалось наивным и неразумным, но я жила этой мыслью… даже умирая от голода».

Рахель, которую тоже не обошли эти мучения, вспоминает: «Мы приходили с работы уставшие и голодные, и если кому-то удавалось сохранить кусок хлеба, то мы его обязательно делили». Однажды она нашла немного сырого картофеля и долго сосала его, как карамельный леденец. В другой раз она нашла подгнивший кочан капусты в грязи, и, отдавая себе отчет в том, что ее могут пристрелить, если заметят, все же его забрала. Капуста мерзко пахла и так прогнила, что можно было сквозь нее пропустить пальцы, но Рахель все съела и была уверена, что ничего вкуснее в жизни не пробовала.

Все свободное время девушки проводили в разговорах о еде. «И какой еде! – говорит Анка. – Не одно и не два яйца, а десять на торт, 4 кило масла и кило шоколада. Это был единственный способ справиться с собой. Чем богаче торт, тем лучше. Это приносило что-то вроде удовлетворения. Мы делились друг с другом фантазиями о бананах в шоколаде и джеме. Фантазия помогала, даже когда мы были совсем истощены. Честно говоря, не знаю, помогали эти разговоры на самом деле или нет, но перестать думать об этом было невозможно». На деле же вместо тортов их кормили отвратительной жижей и хлебом. «В любом случае, нам подходило все, что давали, и этого всегда было мало».

В конце смены девушки возвращались на свои спальные места на верхнем этаже фабрики. Женщины оставались довольны тем, что они работают в крепком кирпичном здании, а не в обшарпанной лачуге, хотя первым, что они заметили, познакомившись с местом жительства, был запах постельных клопов. Надзиратели обвинили женщин в появлении паразитов, но, вероятно, их здесь оставили предыдущие жильцы. «У этих маленьких жучков был особый запах, чуть сладковатый. Это ужасно неприятно. Их расплодилось огромное множество, жуки сыпались с потолка, поэтому что бы ты ни ел, сначала в рот попадали они. Мы не обращали особенного внимания, потому что постельные клопы живут только в тепле, но если их раздавить – они ужасно воняют».

У женщин не было доступа к часам и календарям, поэтому даты они знали лишь приблизительно и не имели представления о трагических событиях, развернувшихся по всему миру. Никто не заботился о сообщении им новостей, они монотонно работали на невентилируемой фабрике, не видя дневного света. Даже редкие офицеры вермахта, проявлявшие к девушкам благосклонность, мало что рассказывали. Не дошли и новости о том, что Sonderkommando в Биркенау взорвали крематорий № 4 в октябре 1944-го, но немецкие рабочие вскользь упомянули о развернувшейся Арденнской операции.

На заводе не прекращалась повседневная рутина. Женщины, с ноющими мускулами, больными ногами и зубами, день и ночь вели свои моральные битвы и изо всех сил старались выжить. Некоторые не смогли вынести изнурительного существования и сошли с ума, за что были отправлены в газовые камеры. «Мы работали, как ломовые лошади, стоя днями напролет у станков, лысые, в тряпье. Мы ели, молчали и занимались своим делом», – говорит одна из заключенных. «Одежду мы стирали и надевали еще мокрую. Времени ни на что не оставалось». Прогнившие десны болели и кровоточили, высохшая кожа глубоко трескалась, и любая рана могла оказаться смертельной. Ни у одной из женщин не было менструации, потому что тела чувствовали себя мертвыми, а моральных сил не оставалось на планирование каких-то мятежей. «Мы ничего не саботировали, находясь во Фрайберге. Каждая пугалась собственной тени. Мы не умели дать сдачи. Стоило спросить: “Куда вы меня ведете и зачем?”, как начинали сыпаться удары или сразу стреляли. Поэтому все боялись слово произнести».

На фабрике работали образованные, но неумелые работники, поэтому процесс шел мучительно долго. Когда смена Клары Лефовой закончила к Рождеству свое первое крыло, все пришли в большое возбуждение. Заключенным пообещали – но не сдержали обещание – больше мыльного порошка, хлеб и сыр по окончании работы. «Немецкие рабочие были невероятно рады. Они подвязали крыло, подняли его к потолку и приготовились праздновать, но одна из веревок оборвалась, крыло упало и сильно повредилось. Тогда пришла наша очередь праздновать», – говорит Клара. Некоторым женщинам действительно выдали дополнительный паек на Рождество и возможность «купить» немного поваренной соли, но большинство получило свои обычные порции.